Дороги мира и тропы души. Книга II: Путешествие к внутреннему стержню

Шестиугольник как идеальная форма распределения нагрузки

Я всё ещё сидела у базальтовых колонн, прижавшись спиной к холодному камню, и смотрела на свой кривой шестиугольник, который успел покрыться чёрным песком, наносимым ветром с пляжа, — песчинки забивались в линии, которые я провела карандашом, стирая грани, делая рисунок ещё более неразборчивым и корявым. И вдруг я вспомнила то, что когда-то давно учила в школе на геометрии, а потом забыла, как забывают всё, что не пригождается в повседневной жизни, — из всех возможных многоугольников именно шестиугольник даёт максимальную площадь при минимальном периметре, то есть максимальную устойчивость при минимальных затратах материала.

Природа не выбирала шестиугольник случайно, не потому, что он красивый или потому что так захотелось какому-то великому геометру на небесах, — она выбрала его потому, что это самая экономная, самая эффективная, самая устойчивая форма из всех возможных, форма, которая требует минимум энергии для поддержания и максимум отдачи при нагрузке. Пчелиные соты, снежинки, молекулярные решётки, глазные сетчатки, даже колонны этого исландского базальта — всё это разные проявления одного и того же закона, который работает и в физике, и в биологии, и, как выясняется, в психологии.

Я смотрела на свой шестиугольник и думала о том, как устроена моя жизнь последние годы, — не на бумаге, не в теории, а на самом деле, в каждом дне, в каждом решении, в каждой усталой улыбке, которую я выдавливала из себя по утрам. Я пыталась выстроить всё вокруг одной-двух опор — вокруг работы, которая должна была давать мне смысл, деньги, самоуважение, идентичность, социальный статус, оправдание моего существования перед обществом и перед самой собой, и вокруг отношений, которые должны были давать мне тепло, поддержку, ощущение, что я не одна в этом мире, что есть кто-то, кому я нужна, даже когда сама себе кажусь ненужной. Я затрачивала колоссальные усилия на удержание этого шаткого равновесия, тратила энергию, которой у меня и так было в обрез, на то, чтобы работа не треснула, чтобы отношения не развалились, чтобы эти две колонны, две единственные опоры, две хрупкие, перегруженные грани продолжали держать конструкцию, которая с каждым годом становилась только тяжелее, потому что я добавляла новые этажи, не закладывая новых фундаментов.

Психологическая аналогия, которая родилась у меня в голове в тот момент, была настолько очевидной, что я почти рассердилась на себя за то, что не поняла этого раньше, — ну как можно было не видеть, что дом на двух колоннах не может быть устойчивым, что рано или поздно одна из них треснет, а за ней, под тяжестью обрушившейся нагрузки, треснет и вторая, и тогда рухнет всё, что строилось годами, с таким трудом, с такой болью, с таким количеством слёз и бессонных ночей? Пчелиные соты не строятся вокруг одной ячейки — они строятся вокруг множества, и каждая ячейка поддерживает соседние, а соседние — её, и в этой взаимной поддержке, в этом распределении нагрузки, в этой равномерной, никем не контролируемой, но идеально отлаженной системе и заключается секрет устойчивости, которую природа оттачивала миллионы лет, пока люди всё ещё пытаются удержать свои жизни на двух шатких опорах, удивляясь, почему это не работает.

Шестиугольная модель, которую я вдруг увидела в этих базальтовых колоннах, предлагает иное — не героическое удержание всего на одной-двух гранях, а спокойное, будничное, почти скучное распределение нагрузки между множеством опор, каждая из которых не перегружена, каждая из которых поддерживает остальные, каждая из которых может взять на себя вес утраченной соседки без риска обрушить всю конструкцию. Это не требует титанических усилий, не требует героизма, не требует бессонных ночей и хронической тревоги о том, что «вот-вот рухнет», — это требует только одного: честного взгляда на свою жизнь и готовности признать, что двух опор недостаточно, что нужно строить новые грани, даже если это трудно, даже если это долго, даже если кажется, что «я и так устала, мне не до новых колонн». Но если не строить сейчас, когда строить? Когда рухнет последняя опора и уже не будет ни сил, ни желания, ни смысла что-либо восстанавливать?

Виктор Франкл, чьи идеи о смысле уже помогали мне не раз, говорил о том, что смысл не может быть только в одном — только в работе, только в семье, только в творчестве, только в вере, только в чём-то одном, потому что если этот единственный смысл рушится, рушится и вся жизнь, не оставляя после себя ничего, кроме пепла и вопросов, на которые уже некому отвечать. Франкл не призывал распыляться, не говорил, что нужно иметь много маленьких смыслов вместо одного большого, — он говорил, что смысл многомерен, что он может проявляться в разных сферах жизни, что если одна из них рушится, другие могут удержать человека над пропастью, не дать ему упасть, сохранить в нём способность искать и находить новый смысл там, где старый уже не работает. Я смотрела на свой шестиугольник, на единственную колонну «Смысл», на которой держалось всё, и понимала, что Франкл предупреждал меня об этом ещё много лет назад, когда я впервые открыла его книгу, но я не услышала, не поняла, не приняла, потому что была слишком занята строительством своего дома на песке.

Сколько реальных опор в вашей жизни прямо сейчас? Не тех, которые вы хотели бы иметь, не тех, которые, по мнению ваших родителей или психологов, должны быть у каждого взрослого человека, а тех, которые реально работают, которые держат вас, когда всё идёт не по плану, когда рушатся привычные маршруты, когда будущее перестаёт быть предсказуемым и пугает своей неопределённостью? Переберите в уме свои шесть колонн — те самые, которые вы вписали в шестиугольник несколько страниц назад, — и спросите себя честно, без скидок на усталость, на занятость, на «я как-нибудь потом разберусь»: сколько из них действительно работают в полную силу, а сколько только делают вид, что работают, отвлекая внимание и энергию от тех, что нуждаются в срочном укреплении? Хватает ли их, чтобы распределить нагрузку равномерно, или вы держите всё на одной-двух, рискуя обрушиться при первом же кризисе, при первом же ударе, при первой же трещине в этих перегруженных, усталых, готовых рассыпаться опорах?

Я знаю, о чём говорю, потому что сама прошла через это — через иллюзию, что две колонны достаточно, через страх, что если я начну строить новые, то старые рухнут от невнимания, через усталость, которая мешала даже думать о том, чтобы добавить ещё одну грань в свой шестиугольник, потому что «у меня и так нет сил». Но я сижу сейчас у базальтовых колонн, которые стоят миллионы лет на шести гранях, и понимаю: дело не в количестве сил, а в их распределении. Если у вас шесть колонн, каждая берёт на себя одну шестую нагрузки, и ни одна не перегружена, даже если вы не герой, даже если вы устали, даже если вам кажется, что вы ничего не можете. Если у вас две колонны, каждая берёт на себя половину, и даже если вы самый сильный человек на свете, эта половина может оказаться непосильной, когда придёт настоящий шторм, а он придёт, потому что штормы приходят в жизни каждого, независимо от того, готовы вы к ним или нет.

Шестиугольник, который я нарисовала на коленке, был кривым, асимметричным, с гранями разной длины, — но в нём была идея, которая была важнее любого идеального чертежа, важнее правильной геометрии, важнее красивой формы. Идея о том, что устойчивость достигается не героическими усилиями одной колонны, а равномерным распределением нагрузки между множеством опор, каждая из которых поддерживает остальные, и все вместе они образуют конструкцию, способную выдержать давление, которое раздавило бы любую из них по отдельности. Эта идея не нова, она стара как мир, как эти базальтовые колонны, как пчелиные соты, которые строят свои шестиугольники миллионы лет, не зная учебников геометрии, но точно следуя её законам. И всё же я открыла её для себя только сейчас, здесь, на чёрном песке, под холодным ветром, прислонившись спиной к колонне, которая помнит давление, не сопоставимое ни с чем в моей жизни, но не сломалась, не рассыпалась, не упала.

Сидя у подножия скалы, я вдруг подумала о том, что у природы не было выбора — она не могла позволить себе роскошь строить дом на двух колоннах, потому что в природе выживает только то, что устойчиво, только то, что может выдержать давление, только то, что распределяет нагрузку правильно и не перегружает ни одну из своих опор. У нас, людей, есть выбор — мы можем строить свою жизнь на двух колоннах и надеяться, что пронесёт, что шторм обойдёт стороной, что трещины появятся не сегодня, не завтра, а когда-нибудь потом, когда нас уже не будет. Но этот выбор — иллюзия, потому что шторм не спрашивает, готовы ли вы, потому что трещины появляются тогда, когда их никто не ждёт, потому что «потом» может не наступить, а если и наступит, то будет поздно что-либо менять, поздно строить новые колонны, поздно перераспределять нагрузку, потому что конструкция уже рухнула, и под обломками не видно, где что было и с чего начинать восстановление.

Я смотрела на свой шестиугольник, на шесть колонн, которые я вписала в его грани, и понимала, что некоторые из них — это не колонны, а декорации, которые только изображают опоры, но не несут никакой реальной нагрузки, не держат, не поддерживают, а только создают иллюзию устойчивости, за которой скрывается всё та же перегруженная, трещащая, готовая рухнуть краеугольная колонна. «Творчество», которое я почти убила, — какая из него опора, если я им не занимаюсь, если я запретила себе рисовать, писать, петь, потому что «это несерьёзно», потому что «надо работать», потому что «взрослые люди не тратят время на ерунду»? «Одиночество», которого я боялась, — какая из него опора, если я убегаю от него в шум, в работу, в социальные сети, в бесконечную болтовню ни о чём, лишь бы не оставаться наедине с собой, лишь бы не слышать тот тихий голос, который, возможно, пытается сказать мне что-то важное? «Здоровье», которое я эксплуатировала, — какая из него опора, если я игнорирую его сигналы, если я не даю ему отдыха, если я обращаюсь с ним как с врагом, которого нужно победить, а не как с союзником, которого нужно беречь?

Вечером, в палатке, я снова перечитала свой шестиугольник и добавила в дневник новую запись: «Шестиугольник — это не форма, которую можно нарисовать однажды и успокоиться. Шестиугольник — это процесс. Это постоянное перераспределение нагрузки, постоянная проверка, какая колонна просела, какая окрепла, какая требует внимания, какая может взять на себя больше, чем берёт сейчас. Это не статичная конструкция — это живой организм, который дышит, меняется, трещит, восстанавливается, растёт, стареет, но продолжает стоять, пока есть хотя бы шесть граней, готовых держать друг друга». Я закрыла блокнот, погасила фонарик и долго лежала в темноте, слушая, как ветер играет с клапанами палатки, и думала о том, что, может быть, главный урок базальтовых колонн не в том, как правильно строить, а в том, что строить никогда не поздно. Даже если ты уже треснул. Даже если ты наклонился. Даже если кажется, что сил уже не осталось. Строить. Перестраивать. Распределять нагрузку. Шаг за шагом, грань за гранью, день за днём. Не геройствовать. Не побеждать. Просто строить. Этого достаточно.

Практика «Инвентаризация трещин»

Утром, когда ветер немного стих, а солнце наконец показалось из-за серых туч, я снова достала свой блокнот и открыла страницу с шестиугольником, который нарисовала вчера на коленке, прижавшись спиной к базальтовой колонне. Шестиугольник был всё таким же кривым, асимметричным, с гранями разной длины, но теперь, при дневном свете, я заметила то, чего не заметила вечером, — карандашные линии уже начали стираться от того, что блокнот всё время был в движении, что я перекладывала его из рюкзака в палатку и обратно, что ветер наносил чёрный песок, который забивался в линии и делал их ещё более неразборчивыми. Я взяла карандаш и обвела каждую грань заново, сделав их жирнее, чётче, заметнее, а потом, под каждой из шести колонн — «Здоровье», «Семья», «Дело», «Творчество», «Смысл», «Одиночество», — начала писать трещины, которые появились в них за последние годы, те самые трещины, которые я так долго игнорировала, надеясь, что они рассосутся сами собой, как синяки на коже, если не трогать их и дать им время.

Под колонной «Здоровье» я написала: «Хроническая усталость, которую я игнорировала два года, пока организм не сказал „стоп“ и не уложил меня в постель на две недели. Проблемы со спиной от сидячей работы, которую я не хотела менять, потому что „надо зарабатывать“. Головные боли, которые я заедала таблетками, не пытаясь понять их причину. Отвращение к своему телу, которое я считала слишком толстым, слишком старым, слишком несовершенным, и это отвращение, возможно, было самой страшной трещиной, потому что оно мешало мне вообще замечать сигналы тела, принимать их всерьёз, благодарить его за то, что оно продолжает работать, даже когда я обращаюсь с ним как с мусором». Я смотрела на этот список и ужасалась тому, как много я позволяла себе игнорировать, как много трещин накопилось в одной колонне, как близка она была к тому, чтобы рассыпаться окончательно, и как я этого не замечала, потому что была слишком занята работой, слишком занята чужими проблемами, слишком занята тем, чтобы быть «удобной» для всех, кроме себя самой.

Под колонной «Семья» я написала: «Развод родителей, который случился, когда мне было двенадцать, и трещина от которого до сих пор не заросла, потому что я так и не смогла простить ни отцу, ни матери того, что они сделали с нашим общим домом. Смерть дедушки, с которым я не успела попрощаться, потому что боялась лететь через полстраны, боялась увидеть его больным, боялась, что не выдержу, и этот страх превратился в трещину, которая теперь напоминает о себе каждый раз, когда я думаю о том, что „успею завтра“. Ссоры с братом, после которых мы не разговаривали годами, а потом разговаривали, но уже не так, как раньше, — с оглядкой, с осторожностью, с постоянным чувством, что ещё одна трещина — и всё рухнет окончательно. Моё собственное отдаление от близких за последние годы — я перестала звонить, перестала приезжать, перестала рассказывать о своей жизни, потому что боялась, что они увидят, как мне плохо, и не смогут помочь, а я не смогу вынести их беспомощности, их жалости, их попыток сделать что-то, что только сделает больнее». Я смотрела на этот список и понимала, что колонна «Семья», которая казалась мне такой надёжной, на самом деле давно уже держалась на честном слове и на привычке, а не на реальной поддержке, которую я боялась просить и боялась принимать.

Под колонной «Дело» я написала: «Выгорание, которое случилось после пяти лет работы без отпуска, без выходных, без права на ошибку, — когда я вдруг поняла, что не могу больше смотреть на экран компьютера, потому что от одного вида рабочей программы меня тошнило. Потеря смысла в том, что я делаю, — я перестала понимать, зачем нужны мои отчёты, мои презентации, мои бесконечные письма, если мир от этого не становится лучше, а я становлюсь только старше и усталее. Конфликт с начальником, после которого я поняла, что моя лояльность и моя преданность компании ничего не значат, что в любой момент меня могут заменить, как сломанный принтер, и даже не заметить разницы. Страх остаться без работы, который заставлял меня соглашаться на любые условия, на любые переработки, на любые унижения, лишь бы не оказаться на улице, — этот страх был, наверное, самой глубокой трещиной, потому что он парализовал мою волю, лишал меня способности выбирать, заставлял терпеть то, что терпеть было нельзя, и убеждал себя, что „так надо“». Я смотрела на этот список и видела, как колонна «Дело» наклоняется под тяжестью трещин, как она готова рухнуть в любой момент, и как я держу её одной рукой, другой продолжая работать, писать письма, закрывать дедлайны, делать вид, что ничего не происходит.

Под колонной «Творчество» я написала: «Запрет, который я сама на себя наложила, когда решила, что «взрослые люди не рисуют», «стихи — это для подростков», «петь в пустой квартире — признак психического расстройства». Годы, в течение которых я не брала в руки карандаш, не потому, что не хотела, а потому, что боялась, что получится плохо, что я разучусь, что я никогда не умела, а только делала вид, и этот страх неудачи был страшнее любого внешнего запрета, потому что он сидел внутри и не собирался уходить. Сравнение себя с другими — с теми, кто рисует лучше, кто поёт громче, кто пишет талантливее, — и вывод, который я из этого сравнения делала: «Я не имею права называть себя творческим человеком, потому что я недостаточно хороша».

Обесценивание того, что я всё же создавала, — я смотрела на свои рисунки и говорила себе «ерунда», «детский сад», «никому не нужно», и это обесценивание убивало желание пробовать снова, потому что зачем пробовать, если результат всё равно будет признан недостаточным?» Я смотрела на эту колонну и видела, что она не треснула — она была разрушена почти полностью, и от неё осталась только тонкая, едва заметная перемычка, которая могла лопнуть от любого прикосновения, от любого взгляда в её сторону, от любого «а зачем тебе это нужно?».

Под колонной «Смысл» я написала: «Кризис тридцати лет, когда я вдруг поняла, что живу не своей жизнью, а чьей-то чужой, кем-то придуманной, кем-то одобренной, но не мной. Вопросы, на которые нет ответов, — «зачем я просыпаюсь по утрам?», «зачем я хожу на эту работу?», «зачем я вообще здесь?», — эти вопросы не давали мне спать, не давали есть, не давали радоваться, потому что каждый раз, когда я пыталась ответить, я натыкалась на пустоту, на тишину, на отсутствие того самого смысла, который должен был быть двигателем всего. Потеря ориентиров — я перестала понимать, что хорошо, что плохо, что правильно, что неправильно, куда двигаться, а куда не стоит, потому что старые ориентиры рухнули, а новые ещё не построились, и я блуждала в этой пустоте, как в тумане, не видя ни зги.

Страх, что смысла нет вообще, что все эти поиски — только способ убежать от реальности, что никакого «зачем» не существует, а есть только «как» — как прожить день, как не сойти с ума, как не сделать больно другим, как не умереть от этой бессмысленности раньше, чем тело успеет состариться». Я смотрела на эту колонну, на самую важную, краеугольную, на которой держалось всё, и видела, что она трещит по всем швам, что она перегружена не только своей ношей, но и ношей всех остальных колонн, которые почти перестали работать, переложив свой вес на неё, и она держалась, держалась, держалась, но я не знала, сколько ещё она сможет держать.

Под колонной «Одиночество» я написала: «Страх быть одной, который преследовал меня с детства, с тех самых пор, когда я потерялась в супермаркете и полчаса блуждала между стеллажами, не видя знакомых лиц. Отношения, которые я продолжала, потому что боялась остаться одна, даже когда они давно уже превратились в пытку, в рутину, в привычку, от которой я не могла отказаться, потому что «лучше так, чем никак». Бегство от себя в шум — я включала телевизор, чтобы не слышать тишину, я звонила подругам, чтобы не оставаться наедине со своими мыслями, я залипала в социальных сетях, чтобы не чувствовать пустоту, которая открывалась, когда я закрывала телефон.

Неумение быть с собой — это, наверное, самая глубокая трещина в этой колонне, потому что если ты не можешь быть с собой, ты не можешь ни с кем другим, и любая близость становится зависимостью, любой контакт — попыткой заполнить дыру, которую не заполнишь ничем, кроме собственного присутствия». Я смотрела на эту колонну и впервые за много лет не чувствовала страха — я чувствовала усталость от этого страха, усталость от того, что он управлял моей жизнью, заставлял меня выбирать не то, что мне нужно, а то, что безопаснее, привычнее, предсказуемее, даже если это приносило боль.

Трещины не нужно замазывать и делать вид, что их нет, — это главное, что я поняла, глядя на этот список, на эти исписанные страницы, на которых поместилась боль нескольких лет, нескольких потерь, нескольких кризисов, которые я так старательно прятала от себя и от других, надевая маску «всё хорошо», «я справлюсь», «не волнуйтесь, я сильная». Честная инвентаризация — не мазохизм, не самокопание, не повод для того, чтобы жалеть себя и плакать в подушку, — это первый шаг к реставрации, потому что нельзя починить то, чего ты не видишь, нельзя укрепить то, о чём ты даже не знаешь, что оно сломано. Если колонна треснула, она требует внимания, а не отрицания, требует заботы, а не пренебрежения, требует действий, а не надежды на то, что «само рассосётся», потому что трещины не рассасываются — они расширяются, углубляются, разветвляются, пока однажды вся конструкция не рухнет, и тогда уже будет поздно что-либо чинить, потому что под обломками не разобрать, где что было и с чего начинать.

Для каждой трещины, которую я выписала в свой дневник, я задала один и тот же вопрос, возвращаясь к нему снова и снова, перечитывая каждую строчку, вдумываясь в каждое слово: «Что я могу сделать, чтобы эта колонна стала прочнее?». Не «исправить всё и вернуть как было» — это невозможно, потому что время не повернуть вспять, потому что люди не возвращаются из мёртвых, потому что обиды не забываются по щелчку пальцев, потому что организм не омолаживается по заказу. А «укрепить в новом состоянии» — принять, что колонна уже никогда не будет такой, как прежде, что трещины останутся, но они могут стать частью новой геометрии, если правильно распределить нагрузку, если добавить новые грани, если перестать требовать от этой колонны того, что она не может дать, и начать требовать того, что она может дать в своём новом, потрескавшемся, но живом состоянии.

«Что я могу сделать для колонны „Здоровье“?» — начала я, и ответы пришли сами собой, нехотя, будто им пришлось пробираться через завалы старых привычек и укоренившихся установок. Я могу начать ложиться спать не в два часа ночи, а хотя бы в двенадцать. Я могу перестать игнорировать головные боли и сходить к врачу, вместо того чтобы пить обезболивающее пачками. Я могу перестать называть своё тело «уродливым» и «старым» и хотя бы раз в день сказать ему спасибо за то, что оно работает. Я могу начать замечать сигналы, которые оно посылает, и перестать заглушать их кофе, энергетиками и работой до изнеможения. Я могу, наконец, признать, что здоровье — это не бездонный ресурс, который можно тратить бесконечно, а колонна, которая требует ухода, внимания, заботы, и если я не буду этого давать, она рухнет, и тогда никакой смысл, никакая работа, никакое творчество не будут иметь значения, потому что не будет тела, которое могло бы их вместить.

«Что я могу сделать для колонны „Семья“?» — я смотрела на список трещин и чувствовала, как внутри поднимается сопротивление, как голос шепчет: «А зачем? Они же тебя не понимают, они же тебя не слышат, они же тебя не любят так, как тебе нужно». Но я задала вопрос снова, и ответ пришёл — не про них, а про меня, потому что чинить колонну «Семья» — это не просить других измениться, а менять своё отношение к тому, что есть. Я могу перестать ждать от них идеальной любви и начать принимать ту, которую они могут дать, даже если она несовершенна. Я могу перестать обижаться на то, чего они не сделали, и начать благодарить за то, что сделали. Я могу перестать бояться их жалости и беспомощности и просто позволить им быть рядом, даже если они не знают правильных слов, даже если они говорят не то, что я хочу услышать, даже если они не могут меня спасти. Я могу, наконец, признать, что колонна «Семья» — это не только они, но и я, и от меня тоже зависит, будет ли эта колонна стоять или рухнет под тяжестью обид, которые я ношу в себе годами, отказываясь простить, отказываясь отпустить, отказываясь признать, что они, как и я, не идеальны, как и я, делают ошибки, как и я, боятся, сомневаются, страдают.

«Что я могу сделать для колонны „Дело“?» — этот вопрос был самым трудным, потому что колонна «Дело» была моей главной опорой долгие годы, и признать, что она трещит, было почти невозможно, это было похоже на признание того, что вся моя жизнь, все мои достижения, вся моя идентичность построены на песке. Я могу перестать работать на износ и начать работать в нормальном режиме, не в ущерб сну, здоровью, отношениям, творчеству. Я могу перестать отождествлять себя со своей работой, перестать думать, что я — это моя должность, моя зарплата, мои достижения, мои провалы.