Дороги мира и тропы души. Книга II: Путешествие к внутреннему стержню

Ветер снова усилился, и мне пришлось прижать блокнот к груди, чтобы его не унесло в океан вместе с чёрным песком и моими корявыми каракулями. Я смотрела на этот рисунок, в котором не было ни красоты, ни гармонии, ни правильной геометрии, и вдруг поняла, что не хочу его исправлять, не хочу перерисовывать, не хочу делать его «лучше». Этот шестиугольник был моим, таким, какой я была в тот момент, — уставшей, замёрзшей, сомневающейся, но живой, дышащей, стоящей на своих ногах, пусть и не очень твёрдо. В его кривизне, в его асимметрии, в его несовершенстве была правда, которую я не могла бы передать никаким идеально ровным чертежом, — правда о том, что мои опоры неравноценны, что какие-то из них почти разрушены, а какие-то перегружены до предела, что конструкция шатается и нуждается в срочном ремонте. Но она стояла. Она стояла, несмотря на всё. И это было главное.

Вот и вам я сейчас предлагаю сделать то же самое — не завтра, не в выходные, не когда у вас будет «подходящее настроение» и «вдохновение», а прямо сейчас, пока вы читаете эти строки и чувствуете в пальцах желание взять карандаш. Возьмите лист бумаги — любой, хоть клочок из принтера, хоть страницу из блокнота, хоть оборотную сторону старого чека, если ничего другого нет под рукой. Нарисуйте шестиугольник — не бойтесь, что он будет кривым, не бойтесь, что вы не умеете рисовать, не бойтесь, что кто-то увидит ваши каракули и подумает о вас что-то не то. Это ваш чертёж, ваша карта, ваш разговор с самим собой, и никто, кроме вас, не имеет права его оценивать. Просто нарисуйте фигуру с шестью гранями — символическую, схематичную, такую, какую сможете, — и приготовьтесь вписать в неё самое важное.

В каждой из шести граней впишите название одной из своих опор — не абстрактной ценности вроде «доброта», «честность», «справедливость», а конкретной сферы жизни или конкретного отношения, которое реально, сегодня, сейчас держит конструкцию вашей личности, не даёт вам рассыпаться на куски при столкновении с очередным кризисом. Это может быть «работа» или «дети», «здоровье» или «хобби», «вера» или «одиночество», «друзья» или «мой сад на даче», «путешествия» или «утренний кофе без обязательств». Не ищите правильные ответы, не сверяйтесь со списками из глянцевых журналов, не спрашивайте себя, что вы должны были бы написать на месте образованного, взрослого, успешного человека. Спросите своё тело: при мысли о чём вы чувствуете тепло в груди, расслабление в плечах, глубокий выдох, будто вы наконец-то выдохнули то, что сжимало грудь годами?

Помните: колонны — это не то, что вы хотите иметь, не то, что вы планируете иметь, не то, что вам советуют иметь психологи и коучи. Колонны — это то, что у вас уже есть, даже если эти опоры кажутся вам смешными, незначительными, недостойными называться «колоннами». Может быть, вашей главной опорой сейчас является не карьера и не семья, а то, что вы каждое утро выгуливаете собаку, и этот ритуал, эта необходимость выйти из дома, вдохнуть воздух, увидеть небо, удержала вас на плаву в самые тёмные времена. Может быть, вашей опорой является подруга, которая звонит каждый вечер и спрашивает «как ты?», даже если вы не хотите отвечать, даже если вы сбрасываете вызов, даже если вы не можете поделиться тем, что действительно болит. Может быть, вашей опорой является ваше тело, которое ненавидит вас за то, как вы с ним обращаетесь, но всё равно продолжает дышать, ходить, работать, — просто потому, что оно не умеет иначе.

После того как вы впишете все шесть названий, отодвиньте лист на расстояние вытянутой руки и посмотрите на него честно, безжалостно, но без осуждения — как геолог смотрит на образец породы, не спрашивая, красивый ли он, а спрашивая, из чего он состоит и какие трещины в нём есть. Какие колонны выглядят прочными, почти невредимыми, такими, что на них можно опереться в любой момент, не боясь, что они подведут? Какие колонны — потрескавшимися, сколотыми, наклонёнными под опасным углом, готовыми рассыпаться при первом же давлении? Не пугайтесь трещин — они не означают, что вы плохо построили свою жизнь, они означают только то, что вы жили, что вы подвергались давлению, что вы не стояли на месте, законсервированная в идеальной, но мёртвой форме. Живая конструкция всегда трещит — это мёртвая молчит.

Когда вы закончите этот честный взгляд на свои опоры, не прячьте рисунок в ящик стола, не убирайте в папку «важное», не забрасывайте на дальнюю полку, чтобы через год найти и удивиться «что это за каракули?». Оставьте его перед глазами — на холодильнике, над рабочим столом, в рамке на прикроватной тумбочке, на зеркале в ванной, куда вы смотрите каждое утро, чистя зубы. Просто видите его каждый день — видите свои колонны, свои опоры, свой шестиугольник, даже если он кривой, даже если вы стесняетесь его, даже если вам кажется, что кто-то из гостей увидит и подумает о вас что-то не то. Не прячьте его. Смотрите на него. Привыкайте к мысли, что у вас есть не одна опора, а шесть, пусть неидеальных, пусть потрескавшихся, пусть неравноценных, но они есть, они держат, они не дают вам упасть. И в этом ежедневном, будничном, негероическом стоянии — вся суть устойчивости, которую я приехала искать к базальтовым колоннам. Не подвиг, не достижение, не рекорд. Просто стояние. Просто жизнь. Просто шестиугольник, который никто, кроме вас, не увидит, но который держит вас каждый день.

Экскурс в геологию психики: давление и время

Глядя на эти колонны, я вдруг подумала о том, что в геологии, как и в психологии, нет ничего бесполезного. Давление, которое миллионы лет сжимало лаву, не было пыткой — оно было инструментом, без которого шестиугольники не сложились бы в стройные ряды. Люди же, в отличие от природы, привыкли считать давление врагом: мы боимся стресса, избегаем нагрузок, ищем комфорта и покоя, будто они — единственное, что имеет значение. Но базальтовые колонны не знают комфорта. Они знают только одно: чтобы стоять, нужно было трескаться, сжиматься, менять форму, выдерживать вес, который мог бы раздавить. И они выдержали.

Многие из нас проживают жизнь, как лава, разлившаяся по равнине и замёрзшая бесформенной коркой, — без внутренней структуры, без граней, без способности выдерживать хоть сколько-нибудь серьёзное давление. Мы не хотим трескаться, мы хотим быть гладкими и удобными. Мы не хотим, чтобы нас сжимали, мы хотим, чтобы нас оставили в покое. Мы не хотим меняться, потому что изменение — это всегда потеря чего-то привычного, даже если привычное давно уже не работает и только мешает жить. Но лава, которая отказывается трескаться под давлением, так и остаётся бесформенной массой, которую никто не назовёт опорой, на которую никто не сможет опереться — даже она сама.

Карл Густав Юнг, чьи работы я перечитывала перед этой поездкой, утверждал, что кризис — это не поломка и не наказание, а необходимый этап индивидуации. То есть того самого процесса, в котором человек перестаёт быть чьей-то копией, чьим-то продолжением, чьим-то удобным приложением и становится самим собой. Этот процесс никогда не бывает безболезненным, потому что чтобы стать собой, нужно сначала перестать быть тем, кем ты не являешься, — а это всегда потеря, всегда прощание, всегда маленькая смерть. Юнг не обещал, что индивидуация будет лёгкой и приятной прогулкой по цветущему лугу, — он говорил, что это встреча с Тенью, с тем, что мы в себе не принимаем, с тем, от чего отворачиваемся, с тем, что вытесняем в подвал бессознательного, надеясь, что оно само рассосётся.

Стоя у базальтовых колонн, я вдруг поняла, что давление в моей жизни было не наказанием за какие-то ошибки и не следствием моей слабости, а просто геологическим процессом. Оно сжимало меня, трескало, заставляло искать новые формы, потому что старые уже не работали, уже не держали, уже рассыпались под собственной тяжестью. Я не выбирала это давление, как не выбирает лава, под каким углом будут распространяться трещины в ней. Но я могу выбирать, как к нему относиться — как к врагу, которого нужно победить, или как к строителю, который, даже не спрашивая моего согласия, возводит во мне то, чего я сама не смогла бы построить, даже если бы очень старалась.

Вот и вы, читая эти строки, наверняка можете вспомнить периоды в своей жизни, когда давление было таким сильным, что казалось — ещё минута, и вы рассыплетесь. Может быть, это был развод, потеря работы, смерть близкого, болезнь, предательство, что-то, о чём вы до сих пор не можете вспоминать без сжатия в груди и кома в горле. Я не знаю, что именно, но знаю, что такие периоды есть у каждого, кто дожил до сознательного возраста и не прятался от жизни под одеялом, зажмурившись и зажав уши руками. И я знаю ещё одну вещь: вы не рассыпались. Вы выдержали. Вы стоите здесь, держите в руках эту книгу, и ваши пальцы, может быть, слегка дрожат, но они держат.

Базальтовые колонны формируются медленно, и психологические опоры формируются так же медленно. Мы хотим быстрых результатов, мы хотим решить все проблемы за выходные, мы хотим, чтобы психолог за один сеанс объяснил нам, как жить, и мы ушли бы из кабинета полностью исцелёнными и счастливыми. Но лава не остывает за день, а психика не перестраивается по щелчку пальцев. Нужно время, чтобы трещины распространились туда, куда нужно, чтобы новые грани обрели твёрдость, чтобы конструкция стала устойчивой и начала выдерживать давление, которое раньше её разрушало. Времени, которого у нас никогда нет, на которое мы постоянно жалуемся, которое пытаемся убить, ускорить, обмануть — и которое, назло нам, течёт с той же скоростью, что и миллионы лет назад, не ускоряясь и не замедляясь по нашей просьбе.

Время в этом процессе — не враг и не судья, а такой же строитель, как и давление. Время, которого я так боялась, которое считала своим главным врагом, потому что оно крало мою молодость, мои возможности, моих близких, на самом деле было просто инструментом. Оно не крало — оно формировало. Оно не отнимало — оно заменяло одно другим, как в геологических слоях, где более древние породы уходят вглубь, уступая место более молодым, но не исчезают бесследно, а остаются фундаментом, на котором стоит всё остальное. Без времени не было бы базальтовых колонн, как без времени не было бы моих опор — даже тех, которые я ещё не нашла, даже тех, которые только начинают проступать сквозь трещины и сколы, даже тех, о существовании которых я пока не догадываюсь.

Некоторые опоры, которые казались мне вечными, которые я считала данностью, разрушились — под действием времени, под действием обстоятельств, под действием моих собственных ошибок. Например, вера в то, что близкие люди будут рядом всегда, что они не уйдут, не предадут, не изменятся, не станут чужими. Эта колонна треснула, когда умер дедушка, когда подруга, с которой мы дружили пятнадцать лет, вдруг перестала отвечать на звонки, когда любимый человек сказал: «Я больше не могу». Я оплакивала эту колонну, как оплакивают умершего, носила по ней траур, не решаясь строить ничего нового на её месте, потому что казалось, что замена невозможна. Но колонну не заменяют. Колонну реконструируют. Из тех же камней, что упали, можно сложить новую — другую, не такую, как прежде, но способную держать, если правильно распределить нагрузку.

Какие колонны разрушились в вашей жизни за последние десять лет? Я спрашиваю не из пустого любопытства, а потому, что этот вопрос — ключ к пониманию того, какие новые опоры выстроились на месте старых, может быть, незаметно для вас самих. Может быть, вы потеряли работу, которая была вашей главной опорой, и вдруг обнаружили, что можете опираться на свои навыки, а не на должность в престижной компании. Может быть, вы развелись и поняли, что опора — не в штампе в паспорте, а в способности быть целой и без партнёра, который, как вам казалось, держал вас. Может быть, вы перестали верить в Бога, но обнаружили, что можете опираться на людей, на природу, на саму жизнь, даже не называя эту опору религиозными именами. Разрушение старых колонн — это не конец света, это начало перестройки. Болезненное, трудное, но единственно возможное, если вы не хотите жить в доме, который вот-вот рухнет.

Вопрос о происхождении колонн — из травмы или из радости — я задала себе уже вечером, сидя в палатке и перелистывая свой блокнот при свете налобного фонарика. Я перебирала шесть граней своего шестиугольника и пыталась вспомнить, как появилась каждая из них. «Здоровье» выросло из болезни — из той зимы, когда я не могла подняться с постели и вдруг поняла, что тело, которое я эксплуатировала как безотказную машину, имеет право на усталость, на отдых, на заботу, на благодарность за каждый прожитый день. «Семья» выросла из потери — из того, что кто-то ушёл и я не успела сказать ему самого главного, и это «не успела» стало для меня уроком, который я теперь вспоминаю каждый раз, когда хочу отложить звонок, отменить встречу, промолчать о любви. «Дело» выросло из страха оказаться на улице — из того унизительного чувства, когда ты зависишь от чужой милости и не можешь ничего изменить, когда каждый день — борьба за выживание, а не за смысл.

«Творчество» выросло из запрета — из «не смей», «не позорься», «будь серьёзнее», которое я слышала и от родителей, и от учителей, и от внутреннего голоса, который стал их продолжением. Я взяла карандаш назло всем этим голосам, и это «назло» стало колонной, может быть, самой прочной, потому что она выстроена не из послушания, а из сопротивления, не из «надо», а из «хочу, и плевать, что вы думаете». «Смысл» вырос из пустоты — из тех месяцев, когда я не знала, зачем просыпаться, и в этой пустоте, на её дне, нашла не готовый смысл, а способность его искать, и эта способность стала опорой, потому что она не зависит от внешних обстоятельств: можно искать смысл в богатстве и в нищете, в здоровье и в болезни, в одиночестве и в толпе. «Одиночество» выросло из страха одиночества — из того, что я так боялась остаться одна, что выбирала любые отношения, лишь бы не чувствовать эту пустоту, пока однажды не поняла, что настоящая пустота — не в отсутствии людей рядом, а в отсутствии себя рядом с собой.

Я не благодарна своим травмам. Если бы мне предложили прожить жизнь заново, без болезней, без потерь, без унижений, без тех ночей, когда я не спала и смотрела в потолок, перебирая в голове все свои ошибки и не находя выхода, — я бы согласилась, не раздумывая ни секунды. Но у меня нет этой возможности. У меня есть только эта жизнь, с её давлением, с её трещинами, с её колоннами, которые выросли не в тепличных условиях, а под открытым небом, где ветер сбивает с ног, но не может сломать. И в этом признании — не в благодарности, не в романтизации страдания, а в простом, горьком, без прикрас принятии того, что было, — я нахожу силу. Не ту громкую, пафосную силу, о которой пишут в мотивационных книжках с золотыми обложками, а тихую, будничную, незаметную: силу стоять дальше.

Ваши колонны, те самые, что вы вписали в свой шестиугольник, — откуда они пришли? Может быть, ваша самая прочная опора выросла из самого страшного события вашей жизни — из того, что вы никому не рассказываете, потому что язык не поворачивается, а слёзы подступают к горлу, даже когда вы просто думаете об этом. Может быть, ваша самая шаткая, самая ненадёжная колонна выросла из того, что было подарено слишком легко, не потребовало усилий, не проверило вас на прочность — и теперь, когда пришло время настоящих испытаний, она трещит первой, потому что не знает, что такое давление, не привыкла к нему, не имеет опыта выдерживания. И то и другое — норма. И то и другое — просто геология вашей души. И то и другое — не повод для гордости и не повод для стыда, а просто факты, которые нужно принять, чтобы строить дальше, не тратя энергию на отрицание.

Здесь, на ветру, у чёрных скал, под ритмичный шум океана, который не спрашивал моего мнения и не собирался его спрашивать, я вдруг поняла, что происхождение моих колонн не имеет никакого значения для их способности держать. Травма или радость, давление или подарок судьбы — в конечном счёте, это просто история, которую можно рассказывать или не рассказывать, помнить или забыть, анализировать или оставить в покое. Важно не то, как они образовались, а то, что они стоят сейчас. Важно, что я могу на них опереться — не в теории, не в красивых рассуждениях о личностном росте, а буквально, физически, когда внутри пустота, а снаружи — ветер, который пытается сбить с ног. Они стоят. Я стою. Этого достаточно.

Практика «Колонна-эпицентр»

Сидя на чёрном песке, прижавшись спиной к холодной базальтовой колонне, я смотрела на свой кривой шестиугольник и вдруг поняла, что среди шести граней есть одна, которая отличается от всех остальных, — не размером, не формой, не названием, а своим положением в конструкции. Эта колонна была не просто одной из многих — она была краеугольной, той самой, на которой держатся все остальные, без которой весь шестиугольник превратится в груду бесформенных камней, в хаос, в то самое состояние, из которого я так отчаянно пыталась выбраться последние годы. Я смотрела на каждую грань и пыталась угадать, какая из них выполняет эту роль, — «Здоровье», «Семья», «Дело», «Творчество», «Смысл», «Одиночество», каждая казалась важной, каждая необходимой, но одна была важнее всех, одна была тем стержнем, без которого всё остальное теряет смысл, превращается в пустую декорацию, в фасад, за которым ничего нет.

Я закрыла глаза и начала перебирать свои колонны по очереди, мысленно убирая каждую и наблюдая за тем, что происходит внутри, — не в голове, не в мыслях, которые привыкли всё анализировать и взвешивать, а в теле, в груди, в животе, в том месте, где рождаются чувства, которые невозможно объяснить словами, но невозможно и игнорировать. «Здоровье» — я представила, что его нет, что тело больше не держит, что каждый день начинается с боли, с усталости, с невозможности встать с постели, и внутри что-то дрогнуло, но не рухнуло, не обвалилось, не исчезло — осталось что-то, на чём можно стоять, даже если тело подводит. «Семья» — я представила, что близких больше нет, что я одна в этом мире, что не к кому позвонить вечером, некому рассказать о том, что случилось за день, и внутри стало холодно, пусто, но не смертельно — жизнь продолжалась, даже без этой колонны, может быть, другая, более серая, но жизнь.

«Дело» — я представила, что потеряла работу, что моя профессия, моё призвание, то, чему я посвятила годы, вдруг исчезло, и внутри меня захлестнула волна паники, такой сильной, такой липкой, что я на мгновение забыла, где нахожусь, и открыла глаза, чтобы убедиться, что базальтовые колонны всё ещё здесь, что ветер всё ещё дует, что мир не рухнул. «Творчество» — я представила, что никогда больше не возьму в руки карандаш, не напишу ни строчки, не спою ни одной песни, и внутри стало грустно, но не страшно — грусть была мягкой, почти уютной, как воспоминание о чём-то, что когда-то было важно, но уже отпустило. «Смысл» — я представила, что потеряла способность искать ответы, что вопросы перестали возникать, что внутри воцарилась тишина, но не та животворящая тишина, о которой я мечтала, а мёртвая, пустая, бездонная тишина, и от этой тишины мне захотелось завыть, потому что без смысла, без поиска, без вопросов жизнь превращается в механическое существование, в котором нет ни радости, ни боли, ничего.

«Одиночество» — я представила, что больше не могу быть одна, что каждая минута без людей становится пыткой, что я завишу от чужого присутствия, как наркоман от дозы, и внутри меня захлестнуло отвращение — не к одиночеству, а к той версии себя, которая боится собственной компании, которая убегает от себя в шум, в разговоры, в бесконечную суету. И тогда я поняла, какая колонна является моей краеугольной, — это был «Смысл». Без него всё остальное теряло значение: здоровье, чтобы жить, но зачем? Семья, чтобы любить, но ради чего? Дело, чтобы работать, но для какой цели? Творчество, чтобы создавать, но кому это нужно, если нет ответа на вопрос «зачем всё это?». «Смысл» был той самой гранью, на которой держался весь шестиугольник, и если убрать её, конструкция рухнет, превратившись в груду камней, в кучу осколков, в то, что невозможно будет собрать заново, потому что не будет даже понимания, зачем собирать.

Я открыла глаза и посмотрела на свой шестиугольник, и вдруг мне стало страшно — не того ветра, не той пустоты, не того одиночества, а того, что весь мой дом, вся моя конструкция, вся моя жизнь держится на одной колонне. На одной-единственной грани, которая может треснуть в любой момент, и тогда не останется ничего, даже не будет вопроса «почему?», потому что вопроса не будет вообще, не останется того, кто мог бы его задать. Я сидела у базальтовых колонн, прижавшись спиной к холодному камню, и чувствовала, как давление этой мысли сжимает грудь, как страх сковывает дыхание, как паника поднимается откуда-то из живота и застревает в горле, не давая сделать вдох. Я знала, что это опасно — жить в доме на одной опоре, знала, что рано или поздно эта опора даст трещину, и тогда не будет ни дома, ни меня, ни даже вопроса «зачем я это строила?», потому что вопрос — это тоже часть колонны «Смысл», и если она рухнет, вопрос рухнет вместе с ней.

Вот и вы сейчас, глядя на свой шестиугольник, на те шесть колонн, которые вы вписали в его грани, попробуйте сделать то же самое — переберите их по очереди, мысленно убирая каждую и наблюдая за своим внутренним откликом. Не торопитесь, не пытайтесь угадать «правильный» ответ, не подсказывайте себе, какая колонна должна быть главной, потому что «так принято» или «так правильно». Просто представьте, что этой колонны больше нет, — и прислушайтесь. Страх, паника, облегчение, равнодушие, холод, тепло, пустота, боль — каждый ответ о чём-то говорит, каждый подсказывает, какая нагрузка лежит на этой грани, насколько вы зависите от неё, насколько ваша конструкция готова к её потере. И когда вы найдёте колонну, без которой «всё теряет смысл», без которой жизнь становится не трудной, а невозможной, без которой даже страдать нечем, потому что страдание — это тоже вопрос, а вопрос — это уже смысл, — остановитесь и посмотрите на неё внимательно.

Спросите себя: не слишком ли много веса возложено на эту колонну? Не превратилась ли она из опоры в единственную опору, из важной грани в краеугольный камень, без которого всё рушится? Не рухнет ли вся ваша жизнь, если эта колонна даст трещину, если она наклонится, если она рассыплется, как это случается с любой опорой, которая слишком долго держит вес, который должны были распределять между собой шесть граней, а не одна? Я смотрела на свой «Смысл» и понимала, что он уже трещит — не потому, что он слабый, а потому, что на него возложено слишком много, потому что другие колонны не работают в полную силу, перекладывая свой вес на него, потому что я сама, сама, сама разрешила им бездействовать, убеждая себя, что «главное — это смысл, а остальное приложится». Не приложилось. Треснуло. И теперь я сидела у базальтовых колонн и думала, можно ли что-то исправить, можно ли перераспределить нагрузку, можно ли построить конструкцию, где ни одна грань не будет перегружена, а каждая будет работать в полную силу, но не на износ.

Важный диагностический момент, который я поняла только сейчас, сидя на чёрном песке под холодным ветром: если в вашем шестиугольнике есть только одна колонна, которая держит всё, — это опасно. Это не устойчивость, это хрупкость, это иллюзия прочности, которая рассыплется при первом же серьёзном ударе, при первой же трещине в этой единственной опоре, при первой же потери того, что казалось вечным и несокрушимым. Здоровая конструкция, настоящая устойчивость, подлинная способность стоять под ветром — это когда каждая из шести граней может взять на себя вес утраченной, когда ни одна из них не является незаменимой, когда потеря любой из них — это боль, но не смерть, это кризис, но не катастрофа, это перестройка, но не обрушение. Я смотрела на свой «Смысл» и понимала, что он незаменим, что без него жизнь теряет не только краски, но и саму способность быть жизнью, а не механическим существованием, и это знание было страшным, потому что оно означало, что моя конструкция не готова к удару.

Я записала в дневнике: краеугольная колонна — «Смысл». Ожидаемо? И да, и нет. Да — потому что я всегда знала, что смысл для меня важнее комфорта, важнее денег, важнее даже отношений, что без него я превращаюсь в тень, которая движется, но не живёт. Нет — потому что я не ожидала, что другие колонны настолько слабы, что «Смысл» приходится держать не только себя, но и их, нести не только свою нагрузку, но и ту, которую они должны были бы нести сами. Это открытие говорило о том, что распределение сил в моей жизни катастрофически неравномерно, что я слишком много требую от одной грани и слишком мало от других, что я живу в доме, который вот-вот рухнет, и единственная причина, по которой он ещё стоит, — это то, что «Смысл» пока не треснул окончательно, пока держится, пока не сдался под тяжестью, которую никто не должен был на него возлагать.