Полный сборник прозы. Рождённый в СССР

Но были и рутинные, скучные дни. Менялись замполиты, менялись начальники, и каждый привносил в жизнь подразделения свою тупость или мудрость. Я даже не помню их всех, но вот то, что все время занимался с курсантами подготовкой к параду ШСС или красил казарму, — это помню. На параде ШСС всегда проходила лучше всех, я тренировал бойцов по-настоящему, ведь сам когда-то участвовал в нескольких парадах на Красной площади, а это кое-что да значит в строевой подготовке. А вот красить казарму я не любил, у меня от краски всегда начинался ринит. Я уходил в санчасть, и спасибо начальнику санчасти майору Валентину Полякову, который, как оказалось, меня уважал, — он всегда давал освобождение. К слову, мы сейчас оба на пенсии и живем с ним в одном городе. Недавно он умер, царствие ему небесное.

Школу сержантов несколько раз переселяли из одной казармы в другую, и нам приходилось постоянно делать ремонт. Новый начальник школы майор Радий, приехавший из Одессы в порядке замены капитана Стогневича (который уехал на его место в Одессу), очень любил розовый цвет. Все, что только можно, заставлял красить в этот цвет.

В период службы в ВПБС я заочно поступил в Южно-Сахалинский государственный педагогический институт на физмат (тогда вдруг разрешили получать еще одну профессию). Конечно, учился я в свободное от службы время, а сессии сдавал в период своих отпусков. Зато не прошло и трех лет, как я получил второй диплом о высшем образовании и дополнительную профессию учителя математики средней школы.

Не помню, сколько было у меня выпусков в ШСС, но я завел такую традицию: перед окончанием совершать марш-бросок на пик Чехова. Это 1 800 метров над уровнем моря, пятнадцать километров — все только вверх и вверх. При этом лесистая местность покрыта высоким бамбуком и кустарником, а тропинка только для одного человека. Но зато с пика Чехова весь город виден как на ладони, а в хорошую погоду можно разглядеть даже Охотское море. Конечно, это требовало от курсантов напряжения сил и выносливости. Но несмотря на мою требовательность, суровость, серьезные тренировки и напряженные занятия, многие из них и сейчас общаются со мной в социальных сетях. Все ребята ведут здоровый образ жизни, являются уважаемыми людьми. Среди них есть Герой России, чемпионы России по многим видам спорта, тренеры, юристы, директора предприятий, многие имеют правительственные награды. Все — прекрасные граждане нашей великой Родины. И я горжусь тем, что когда-то учил их мужской профессии и мы вместе служили.

Комендантская рота

Служба в самом пограничном отряде для солдата не очень привлекательна. Но, что поделаешь, некоторые специальности, а то и просто фортуна, тормозили бойца в отряде и не давали ему доехать до границы. Тем не менее все без исключения солдаты и сержанты отряда мечтали попасть на заставу — форпост нашего государства. Если перечислять подразделения, которые служат в отряде, это займет много времени, хотя в каждом отряде они разные и изменения происходят в течение года или двух. Постараюсь представить обобщенную картину, не разглашая при этом государственной тайны. Начнем, пожалуй, с комендантской роты — подразделения, которое осуществляет вооруженную охрану всего гарнизона, в том числе штаба пограничного отряда.

Особое внимание уделяется охране боевого красного знамени, охране штаба и складов с оружием и боеприпасами. Естественно, остальные склады тоже охраняются. Но на них, как правило, попыток нападения не бывает — не блокадный же Ленинград, чтобы грабить склады с продовольствием. Бойцы комендантской роты отличаются от остальных гарнизонных служивых прежде всего своим внешним видом и дисциплиной. Ежедневные строевые занятия, боевая служба с оружием и боеприпасами оказывают свое положительное воздействие. Я лично не могу себе представить, чтобы у знамени части стоял боец, не отвечающий всем высоким требованиям к воину-пограничнику.

Он всегда одет в парадную форму, чистую и выглаженную, коротко подстрижен, гладко выбрит, на нем сверкающие сапоги и такая же бляха. Два часа, положенные до следующей смены, боец стоит не шевелясь, лишь слегка ослабив колено правой или левой ноги. Все проходящие мимо военные отдают честь знамени части, при этом часовой принимает строевую стойку и замирает.

Днем стоять у знамени части намного проще, чем ночью. То пройдет знакомый боец, с которым можно пошептаться, то, сверкнув на тебя глазищами, проскочит вольнонаемная девица с высоким бюстом — все же не такая тоска. А вот с наступлением ночи все меняется. Давящая на тебя тишина штаба вызывает невыносимое желание спать. Начинают отекать ноги, плечи наливаются свинцом, автомат становится тяжелым, как пудовая гиря. Фуражка или шапка просто врезается в твою голову, сдавливая её, как обруч для пыток древней инквизиции. Кто хоть раз стоял у знамени, тот меня понимает. Стоишь как на раскаленных углях, стопы ног горят от постоянного напряжения, все тело каменеет, и кажется, что еще мгновение — и ты действительно окаменеешь или превратишься в оловянного солдатика. Но ты — пограничник, а потому, превозмогая натиск всей этой физиологической шелухи, встрепенешься, встряхнешь свое тело, прогонишь сон и достоишь до конца смены.

Кстати, чтобы все, кто не в курсе, знали — у часового есть кнопка вызова караула на случай нападения, пожара, иного стихийного бедствия или если ему вдруг станет плохо. Так что умереть тебе не дадут, успей только нажать эту секретную кнопку. Но нас учили очень строго. Не дай Боже, ты нажмешь эту кнопку без особо важной причины — получишь от начальника караула или разводящего по полной программе. А еще могут потом этот случай вынести на обсуждение на солдатском или комсомольском собрании роты. Где уже твои сослуживцы скажут тебе в глаза, какой ты нехороший и слабовольный боец.

Я не служил в комроте, но еще во время срочной службы, обучаясь в школе сержантского состава, мы ходили в караул. Произошел со мной один случай — не буду скрывать, имею грех на душе. Правда, все обошлось без крупных разборок. Стоял я как-то у знамени части. Ночь, тишина, слышно даже, как где-то скребется мышь. Вот эта мышь меня и подвела: прислушиваясь к ее шуршанию, я незаметно для себя уснул. Уснул на таком ответственном посту! У знамени части, позор! Снится мне моя деревня, зеленый лужок, речка, телята, гуси пасутся на лугу, светит солнышко, и я иду босиком по траве. Река так и манит чистой и теплой водой, но вдруг налетел ветер и толкнул меня в спину. Проснулся я в тридцати сантиметрах от пола, куда падал в полный свой рост. Резко вытянув руки вперед, успел приземлиться на ладони, но висевший на груди автомат по инерции ударился затвором о бетонный пол и грохнул, как выстрел. Этот жуткий грохот слился с грохотом стукнувшей входной двери. Это разводящий со сменой шли менять меня на посту. Я быстро вскочил, поправил на себе оружие и обмундирование и крикнул идущим навстречу людям:

— Стой, кто идет?

Мне ответили:

— Разводящий со сменой!

— Разводящий ко мне, остальные — на месте! — снова прокричал я.

Убедившись, что это действительно разводящий, я доложил ему, что на посту без происшествий, после чего тот скомандовал:

— Смена, продолжать движение!

Подошла смена, на мое место встал другой боец, а меня повели отдыхать.

Были в комендантской роте и другие интересные случаи и даже происшествия. Однажды, будучи дежурным по части, я, как было намечено по плану, вышел проверить караул. На дворе лето. Ночь была безлунной и теплой. Убедившись, что с караулом все в порядке, взял с собой разводящего, караульного из бодрствующей смены и пошёл проверять посты. Приблизившись к складам, огороженным колючей проволокой, я визуально не обнаружил часового, что меня насторожило. Шагнув за периметр колючей проволоки, мы напряглись в ожидании внезапного окрика «Стой, кто идет?», но стояла тишина. Часового нигде не было. Я дал команду разводящему принять пост под охрану.

Выставив караульного, мы с разводящим отправились на поиски часового. Сбоку склада, у самого дальнего забора, стояла будка, где временно складировали мусор и всякую ненужную ветошь, хлам, сломанную мебель. Потом все это грузили в кузов самосвала и вывозили на мусорную свалку. Подойдя к будке, я услышал мужской храп. А заглянув внутрь, увидел часового, спящего на куче мусора сладким сном. Автомат Калашникова лежал рядом, под головой виднелась зеленая фуражка. Наклонившись, я тихонько взял автомат и дал команду разводящему разбудить горе-часового. Однако тот еще долго бурчал во сне, не желая просыпаться, что говорило о том, что спит он давно.

Проснувшись, он, конечно, испугался, стал искать автомат, но потом, увидев его у меня на плече, вдруг обмяк, успокоился и под конвоем разводящего пошел на гауптвахту. За это нарушение его, конечно, не посадили в тюрьму и не отправили в дисциплинарный батальон. Просто отсидел десять суток на гауптвахте и был переведен в строительную роту. В погранвойсках с этим строго. Но вот командир пограничного отряда полковник Завражков отругал меня за то, что этой проверкой и своей «тупой принципиальностью» я принес отряду такой минус.

— Надо, идя на проверку, гнать впереди себя консервную банку — тогда не будет никаких происшествий, связанных со сном на посту! — орал он на меня минут сорок. Я понимаю, что, может, по-своему он и прав. Не мне, а ему надавали по шапке из московского главка. Но меня так воспитали родители и так научили в училище, а жизненно принципиальных позиций я не меняю.

Автомобильная рота

Когда командир автомобильной роты майор Говорун ушел в отпуск, приказом командира части меня поставили на замену. Я не стал возражать, хотя и знал, что авторота — это рассадник нарушений воинских уставов. Однако мне самому было интересно во всем разобраться: раскрыть порочную практику неуставных взаимоотношений солдат из разных призывов, понять причину так называемой дедовщины. В пограничном отряде это явление не такая уж и редкость, правда, здесь дедовщина не содержала в себе элементов жестокости, граничащей с преступлением. На отдельные ее проявления чаще всего просто закрывали глаза, а порой не могли даже выявить проблему, слабо разбираясь в психологии солдат. Правда, некоторые офицеры, наоборот, брали дедовщину себе на вооружение и с помощью «дедов» поддерживали в подразделении порядок и дисциплину. Именно так обстояли дела в автороте, и мне предстояло вскрыть и сломать эту гнилую систему, пока не случилось большой беды.

Для непосвященных расскажу, что авторота состоит из водителей грузовых, легковых машин и иной техники, а также хозяйственного взвода, куда входят повара, кладовщики, сапожники, кочегары и другие специалисты тыла. Отдельно хочется остановиться на водителях легковых автомашин, которые обслуживали весь командный состав отряда. Между ними также существовало деление на особых водителей черных «Волг», возивших командира, начальника политотдела, начальника особого отдела, начальника разведки, начальника штаба, и всех остальных, которые ездили на машинах УАЗ-469 и обслуживали других офицеров штаба.

Водители «генералитета» — так мы, одним словом, называли высокое начальство, всегда ходили только в парадной форме. Понятно, что к концу службы их парадная форма сильно изнашивалась. При увольнении из войск отслужившие свой срок, естественно, отбирали у молодых солдат новую парадную форму, иногда применяя и физическое воздействие к тем, кто не хотел ее отдавать добровольно. Поскольку никому до этого не было никакого дела, со временем нарушение вошло в привычку и стало нормой жизни автороты. Я об этой проблеме знал и потому уделил наблюдению за водителями «генералитета» особое внимание.

Первым делом позвонил каждому офицеру, начиная от командира части, и поинтересовался, довольны ли они своими водителями и какие будут указания по улучшению качества их работы. На что мне все дружно ответили, что полностью удовлетворены службой водителей и претензий к ним нет. Тогда я в свою очередь попросил «генералитет» сообщать мне, в какое время они отпускают моих подчиненных после ночных выездов и в выходные дни. В качестве обоснования сказал, что беспокоюсь о сохранности автотранспорта и здоровье бойцов. В «лихие» девяностые это было актуально.

После этого, как ни удивительно, я начал получать от командования сообщения о том, в котором часу они отпустили водителя в ночное время и в выходные дни. Всю эту информацию я заносил в специальный журнал, который хранил у себя в сейфе. У дежурного по роте был другой журнал, где дневальный по роте записывал реальное прибытие водителя в роту. На проходной также велся еще один, третий, журнал, где фиксировалось время въезда автотранспорта, а также время его выезда из гарнизона. Ну и в автопарке, естественно, имелся свой журнал, где все это тоже отмечалось.

Примерно через неделю я сверил записи в этих четырех журналах и выяснил, что все водители, вместо того чтобы прибыть в роту через пятнадцать-двадцать минут, а именно столько времени уходило на дорогу от дома самого далеко живущего офицера из «генералитета», возвращались спустя два, а то и три часа. Мне стало ясно, что все они уже нашли себе девушек, с которыми встречаются, разумеется, используя служебный автотранспорт. Проверив с помощью старшины и командиров отделений содержание тумбочек и личных вещей, я получил адреса и телефоны девушек. Всю информацию изложил в рапорте на имя командира части и подал рапорт по команде.

И что тут началось! Остается только удивляться, до чего же наше командование не любит признавать свои ошибки! Особенно когда всем стало понятно, зачем я просил сообщать время убытия водителей. На меня набросились, как собаки на затравленного зверя. Орали: мол, как ты мог, да как ты посмел! Увидев такой наезд, я вынужден был отнести копию своего рапорта начальнику особого отдела, да, был такой грех, а что делать?

И тут все началось с точностью до наоборот. Всех водителей было приказано снять с машин и отправить в строительную роту в другой город. Новых водителей я подобрал из молодого пополнения, прошедшего пятисоткилометровый марш. Закрепил их за машинами, и все пошло как по маслу.

Далее я принялся за хозяйственный взвод — наиболее недисциплинированное подразделение автороты. Быстро были раскрыты ночные посиделки «дедов» в хлеборезке с жареной картошкой, а также то, что на мытье полов, хозяйственные работы и дежурство вместо себя они отправляли молодых бойцов. Пришлось поставить на место весь сержантский состав и прапорщиков. Дело наладилось: сержанты, воодушевленные моей поддержкой, теперь прекрасно справлялись с попытками «дедов» верховодить. Наиболее дисциплинированных сержантов и солдат я стал отпускать в увольнение, водил всех в культпоходы, привлек к участию в соревнованиях, приобщил к спорту. В общем, все вроде бы хорошо. Но только я один знал, скольких бессонных ночей и скольких усилий мне это стоило. И поэтому могу с уверенностью сказать: нет плохих солдат! Есть плохие, ленивые командиры, неспособные навести порядок и дисциплину в своих подразделениях.

А тут и пришел конец моей работе в качестве замены — командир автороты вышел из отпуска. Представляю его удивление, когда он увидел те изменения, которые произошли за время его отсутствия. Начальник политотдела как-то признался, что солдаты и сержанты из автороты приходили к нему и просили меня вернуть — так им понравилась моя работа. Мелочь, а приятно.

Строительная рота

«Докатился» я и до строительной роты. А было это так: на Сахалин из Приморья привезли тридцать провинившихся солдат-«дембелей», которым оставалось служить три месяца. Сослали их сюда за участие в коллективной попойке, руководствуясь принципом «с острова не сбежишь». Я как раз был без дела, и меня как опытного педагога кинули на их воспитание. Если вы служили в армии, то хорошо представляете себе эту картину: тридцать «дембелей» одного призыва, причем не с боевых застав, а из строительной роты города Владивостока. Для остальных описываю ситуацию подробнее: тридцать недисциплинированных солдат, которым все уже до лампочки, которые уже забыли, что такое строй и как это — вставать утром на зарядку. Они уже вообще никого не воспринимали всерьез.

Приняв их под свое командование, для начала выяснил, есть ли среди них сержанты.

Оказалось, да, было четыре сержанта, правда, ранее разжалованных за те или иные проступки. Но главное, они заканчивали ШСС, командовать умеют. Я вызвал их в канцелярию и провел первую беседу, так сказать, для знакомства. Рассказал немного о себе, но в основном говорили они — какие ШСС заканчивали и где. Троих из них назначил командирами отделений, а одного — заместителем командира взвода. Затем приказал составить списки отделений. Каждому дал право самостоятельно набирать в свое отделение людей, руководствуясь принципом — бери тех, кто будет тебе подчиняться и поможет поставить на место других.

После того как списки были составлены, и бойцы распределены по отделениям, я провел построение и зачитал приказ о распределении людей и назначении командиров отделений, а также заместителя командира взвода. Тут же, перед строем, напомнил им, что по решению командующего округом все они согласно положению устава, которое я зачитал дословно, уезжают в последнюю партию. При увольнении по решению командира части они могут быть задержаны на срок до двух месяцев. Итого, если посчитать, то служить им еще три месяца плюс последняя партия. Это значит, примерно полгода. Но если они беспрекословно будут подчиняться моим приказам, выполнять все, что от них требуют устав и присяга, то я лично сделаю все, чтобы они уехали домой как можно раньше. Также сержантам будет восстановлено их воинское звание.

Не могу сказать, что на мои слова кто-то особо отреагировал: они привыкли, что офицеры всегда говорят много, а потом все забывается и жизнь идет своим чередом. Но они не знали меня, и это их подвело.

Как и положено, я назначил дежурную и дневальную службу, проинструктировал солдат и ушел домой отдыхать. При этом попросил дежурного по части заглядывать к моим орлам чаще, чтобы они поняли, что их контролируют. Утром в шесть ноль-ноль я прибыл в подразделение и приказал дежурному объявить подъем и построить личный состав на физическую зарядку. Все, конечно, вставали с ленцой и вместо положенных пяти минут только через двадцать вышли на плац для зарядки. Зарядку я проводил лично. По моей команде бойцы сначала наматывали круги вокруг плаца, затем построились в ряды, и я показал разминочные упражнения на месте. Естественно, упражнения эти они делали кое-как. Некоторые вели себя как клоуны, выполняя то или иное упражнение нарочито театрально, чем веселили своих товарищей. Я терпеливо наблюдал за всем этим, а сам примечал «клоунов» и тех, кто особенно сильно сачковал или демонстративно отлынивал. По их поведению было явно видно, что это те отрицательные лидеры, на которых равняются остальные.

После зарядки бойцы приступили к умыванию и заправке постели, а потом я построил их в коридоре и провел утренний осмотр — проверил внешний вид и личную гигиену. Оказалось, они уже давно забыли, что такое утренний осмотр, и совершенно не были готовы к нему. Назначенные мною командиры записали недостатки внешнего вида каждого из бойцов. Замечания были следующие: нет короткой стрижки, не побрит, грязный подворотничок, не начищены сапоги, отсутствуют носовой платок или расческа. Не остались без внимания и такие, по их мнению, мелочи, как необрезанные ногти на руках, а также давно не стиранная или не отглаженная форма. А у некоторых даже шея оказалась грязной, и это называется «дембеля»! Позор, да и только!

После этого я приказал бойцам зайти в помещение и стать возле своих кроватей. И наглядно продемонстрировал, как командир должен проверять кровати и прикроватные тумбочки. В результате ревизии из-под матрасов и из тумбочек было извлечено столько всякого хлама, что они сами удивились. Все лишнее я дал команду уложить в вещевые мешки и сдать в кладовую. Затем они снова, уже под моим контролем, заправили постели, теперь уже так, как положено по уставу. В это время прибежал дежурный из столовой и сказал, что все уже позавтракали и ждут только нас.

Пользуясь случаем, я напомнил солдатам, что, пока они сами не начнут делать все как положено, на завтрак, обед и ужин в столовую будут каждый день приходить последними и доедать то, что останется от остальных. При движении строем на завтрак они начали идти не в ногу, как положено, а вольным «дембельским» шагом. Я развернул всю колонну обратно в сторону казармы и так водил их кругами, пока они не поняли, что могут остаться вообще без завтрака. После этого пошли как положено. Завтрак, разумеется, уже остыл и был не таким вкусным и сытным, как они привыкли в Приморье, где они получали все лучшее, да еще с добавкой масла и белого хлеба. Вот такой случился облом! Пришлось намекнуть, что, мол, сами во всем виноваты — копались, как молодые солдаты на учебном пункте, вот и результат.

После завтрака сразу же начались занятия. Первым делом я решил провести в спортивном зале проверку их физической подготовки. Так сказать, выяснить, насколько бойцы владеют приемами рукопашного боя и умеют их применять. По команде они привели свой внешний вид в форму номер два (голый торс и снятые сапоги), после чего я завел их на большой ковер и начал разминку, проинструктировав по мерам безопасности. Выяснив, что больных среди них не имеется, лично по списку стал проверять, что каждый из них знает и умеет выполнять из приемов рукопашного боя. Так и сказал: все, что умеете, то со мной и делайте. Вот я — нарушитель границы, а вы — пограничники, задерживайте меня, вырубайте, разрешаю использовать любые приемы. Они вначале обрадовались, надеясь, видимо, со мной поквитаться. На это и был мой расчет. Всех приемов, я, конечно, не применял, возможно, и рисковал. Но моя интуиция и то, что я видел во время зарядки на плацу, позволяли мне быть уверенным в том, что солдаты не знают никаких приемов.

И тут пошло-поехало. Один за одним они нападали на меня и улетали то вправо, то влево. У меня легко проходили все броски и все болевые приемы, которые я знал. Настоящих ударов я, конечно, не наносил, а только имитировал удары в разные области тела, останавливая кулак или ногу в нескольких миллиметрах от цели.

После этого смотра мои бойцы как-то поникли, зато в дальнейшем участвовали в занятиях по физической подготовке уже с полной заинтересованностью. Движения, стойки, блоки, удары, болевые приемы. От простых переходили к сложным. Приемы против ножа, пистолета, автомата — все это они впитывали в себя как губка. Было видно, что как раз этого им и не хватало, чтобы иметь право называть себя истинными, настоящими пограничниками.

Далее пошли занятия по строевой подготовке, политзанятия и в заключение — кросс на три километра. Бойцы вели себя просто превосходно. Слушались командиров отделений, никто не сачковал, по крайней мере, открыто.

В течение одной недели я смог переломить ситуацию с дисциплиной в этом подразделении. Кроме того, общаясь с бойцами других подразделений, они многое успели узнать обо мне. И это тоже их подтянуло и дисциплинировало. Но тут меня вызвали к командиру и поставили задачу: приступить к работам по укладке кабеля для системы «Гранд» от Южно-Сахалинска до Корсакова. А это пятьдесят с лишним километров. Скорее всего, работы затянутся надолго.

Надо было как-то стимулировать моих бойцов. Тогда я попросил командира, во-первых, прямо сейчас вернуть звание сержанта тем, кого я назначил командовать. Это будет и дополнительный контроль, и хорошее поощрение для них. Во-вторых, дать слово ребятам по окончании работ на траншее отправить их по домам. Как говорится, без задержки — такие дела назывались «дембельский аккорд».

Командир подумал и принял положительное решение. Я подготовил проект приказа, командир его подписал. Построив подразделение, я зачитал им приказ командира и еще добавил от себя, что и командир, и я делаем все для того, чтобы солдаты стали настоящими бойцами-пограничниками и уволились домой не с позором, а с честью выполненного долга.

Итак, началась работа. Первый день в охотку и после длительного перерыва в работе мы рванули весьма длинную траншею, так что к вечеру все чувствовали усталость. Далее разработали свою внутреннюю норму, которую выполняли за день, а то и, если была такая возможность, перевыполняли. Через неделю мы уже вышли за территорию Южно-Сахалинска и к месту работы и обратно нас начали возить на автомашинах. Погода была хорошая: конец лета — и не жарко, и не холодно, копай себе и копай. Вечером приезжал заказчик, принимал нашу работу. Проверял ширину и глубину траншеи, чтобы все соответствовало необходимым нормам. После проверки сразу укладывали кабель и присыпали его землей, устанавливая столбики с предупреждающими надписями.