Управляющий последнего рода

Дуня впервые подняла глаза.

— А второй?

— Остаться на тридцать дней. Прежний долг сохраняется. Новой твёрдой ставки я обещать не могу: денег нет. Из каждого заработанного домом рубля после стоимости материалов треть будет уходить на жалованье и распределяться между вами по размеру долга, пока мы его не закроем. Еда и жильё — за домом. Если через неделю решите уйти, получите такую же расписку. Если поймёте, что я вру, можете сообщить это всем остальным прежде, чем хлопнете дверью.

— Заработанного чем? — спросил Степан Григорьевич. — Комнаты сдавать нельзя, мастерская под печатью, сад одичал.

— Не знаю.

Каменец чуть шевельнулся на стуле. Он, вероятно, ожидал речи о будущих доходах, старых связях и неизбежном спасении. Люди тоже ждали. Я дал им время разочароваться.

— Тогда зачем оставаться? — спросила Дуня.

— Это вы решаете. Не я.

— Но вы же предлагаете.

— Я предлагаю риск. Преимущества у него пока скромные: крыша течёт не везде, кухня работает, а кредитор вернётся только через тридцать дней. Ещё я умею считать, знаю людей, которым иногда требуются исправные обереги, и не намерен отдавать ни одного заработанного рубля тому, кто не покажет основание. На девять тысяч этого мало. Для начала достаточно.

— У вас есть деньги? — спросил Павел.

— Семь рублей в кошельке и обратный билет.

— Билет продадите?

— Невозвратный.

— Жалко.

— Мне тоже.

Поля не выдержала:

— А если заказов не будет?

— Тогда через тридцать дней вы получите расписку от дома, который уйдёт с торгов. Поэтому я не называю второй вариант хорошим.

В комнате Герасима скрипнула кровать. Агафья Петровна повернула голову.

— Лежите, старый чёрт!

— Не кричи на управляющего, — донеслось из-за двери.

— Я на вас кричу!

— Тогда можно.

Поля закрыла рот обеими ладонями, но смех всё равно вырвался. Напряжение за столом стало чуть слабее.

Я подвинул листы к людям.

— Здесь два образца. Уход и продолжение работы на тридцать дней. Оба можно прочитать, задать вопросы, переписать. Каменец проверит формулировки.

— Разумеется, потребуется привести документы в надлежащий вид, — сказал поверенный, беря верхний лист. — Участие в будущих поступлениях должно быть определено точнее, иначе…

— Определите. Только так, чтобы понял человек без юридического образования.

— Правовые отношения не всегда допускают бытовое изложение.

— Тогда найдём другого поверенного.

Каменец посмотрел на меня поверх бумаги.

— Смена поверенного в текущем положении нежелательна.

— Видите, как быстро вы научились бытовому изложению.

Он взял карандаш.

Дуня читала медленно, двигая губами. Павел наклонился к ней через стол, потому что сам, видимо, разбирал буквы хуже. Поля не читала — смотрела на Веру.

— А вы что подпишете? — спросила она.

Вера вздрогнула.

— Я?

— Дом ваш.

Простой вопрос вошёл точнее любого моего. Вера посмотрела на два листа, на людей, на тонкие ломти буженины. Её пальцы нашли булавку у горла.

— Я подпишу обе расписки, — сказала она. — И обязательство о доле. Если дом продадут, мой личный долг перед вами останется.

Каменец поднял голову.

— Это неразумно. Наследница не обязана принимать на себя дополнительные личные…

— Я два месяца ела то, что они готовили, топила комнаты углём, который они доставали, и спала под крышей, которую они латали. Обязана.

Голос у неё дрожал только на последнем слове. Она злилась на себя за дрожь и потому смотрела вызывающе.

— Подпись увеличит доверие к документу, — сказал я. — Но прежде посчитайте максимальную сумму.

— Вы же знаете.

— Я знаю. Хочу, чтобы знали вы.

Агафья Петровна принесла счётную доску. Каменец начал перечислять долги по жалованью, Вера складывала. У Агафьи ставка была выше, у Поли — ниже, Герасиму причиталось с надбавкой за ночные дежурства, хотя последние месяцы внешняя охрана будто бы должна была их отменить. Общая сумма вышла четыреста двенадцать рублей.

— Столько? — тихо спросила Вера.

— Люди дороги, когда не считать их бесплатными, — ответил я.

Она пересчитала сама. Ошиблась, начала снова и дошла до той же суммы.

Первой решила Дуня.

— Я останусь.

— Причина? — спросил я.

— Обязательно?

— Нет. Но мне нужно понимать, чего вы ждёте.

Она вытащила руки из-под стола. На ладонях краснели следы иглы.

— Мне в другом доме дадут место, если принесу рекомендацию. Лев Борисович обещал, но не написал. Без рекомендации я получу меньше, чем здесь должна была получать. А расписку хозяин квартиры в кашу не добавит. Останусь неделю. Потом посмотрю.

— Разумно.

Каменец кашлянул и принялся особенно тщательно править документ.

Степан Григорьевич положил обожжённую рукавицу на стол.

— Если уйду, котёл встанет. Новый истопник не знает, где обратная тяга и какой вентиль подклинивает. Он дом спалит или себя. Я останусь, пока не покажу. Дальше — если уголь будет.

— Завтра получите право заказывать уголь напрямую, — сказал я. — С моей подписью. Каждый счёт показываете Вере Аркадьевне.

— Она в котлах понимает?

— Научится понимать в счетах.

Вера кивнула. Не уверенно, зато без обиды.

Павел почесал царапину на щеке.

— Я тоже останусь.

— Сад?

— Комната.

— Какая?

— В каретнике. Если уйду, жить негде. И в оранжерее тени. Они после темноты стеклянный мох едят, а потом лезут к окнам. Я их знаю.

— Честно.

— Сад тоже жалко.

— Это уже излишество.

— Я останусь, — закончила Агафья. — Не из-за вас. Вы мне пока не нравитесь.

— Облегчение взаимно.

— И не из-за дома. Дом большой, дурной, зимой жрёт уголь, летом деньги, круглый год требует мыть окна. Я останусь из-за Веры Аркадьевны, потому что её нельзя оставлять с мужчинами, которые говорят «было принято» и не называют, кто принимал.

Каменец отложил карандаш.

— Если это относится ко мне…

— Если узнали себя, Лев Борисович, не стану мешать.

В комнате Герасима снова скрипнула кровать.

— Герасим Фомич! — крикнула Вера. — Вы что выбрали?

— Где крест ставить? — отозвался старик.

— Вы умеете писать.

— После доктора хуже стал.

— Он остаётся, — перевела Агафья.

Все посмотрели на Полю.

Девушка оглядела стол, будто надеялась, что за время разговора появится третий лист с хорошим вариантом.

— Мне Агафья Петровна половину жалованья отдала, — сказала она. — Значит, мне меньше должны.

— Дом должен всю сумму, — ответила экономка. — Мои деньги — мои.

— Тогда я останусь, пока вам не вернут.

— Мне вернут раньше, чем тебе.

— Тогда пока мне не вернут.

— Вот упрямая.

— Вы учили.

Агафья Петровна отвернулась к печи. Большая сильная рука на мгновение легла на Полину голову и тут же убралась, словно экономка только проверила, не сбилась ли косынка.

Каменец переписал обязательство начисто. Вера подписала первой, медленно, выводя каждую букву. Я поставил подпись под её. Потом расписались остальные. За Герасимом сходили в комнату; он нарисовал имя криво, с кляксой, и потребовал считать кляксу личной печатью.

— Это ничего не меняет, — сказал я, когда последний лист вернулся на стол. — Денег по-прежнему нет. Завтра в семь утра начинаем полную опись того, что не успели описать взыскатели: инструменты, припасы, исправные знаки, пустые комнаты, всё, за что готовы платить или чем можно выполнить работу. До тех пор никто ничего не продаёт, не снимает со стены и не прячет из лучших побуждений.

Агафья Петровна поджала губы.

— Если вы обо мне…

— Я обо всех. Хорошие побуждения уже стоили дому медного контура и чайного серебра. Третьего раза может не выдержать котёл или прабабушка Веры.

— А западная лестница? — спросил Павел.

— Перекрыть. Если услышите сверху знакомый голос — не отвечать.

Поля побледнела.

— Чей?

— Поэтому и не отвечать, что знакомый.

— Вы сейчас пошутили? — спросила Дуня.

— Наполовину.

Лампа на столе дрогнула, хотя сквозняка не было. Из комнаты Герасима донеслось:

— Аркадий Михайлович тоже сначала наполовину шутил.

Вера резко встала.

— Что это значит?

Старик не ответил. Агафья пошла к нему, Поля — следом. Степан унёс лампу проверить котельную, Павел подхватил пилу. Совещание закончилось не выводом, а работой, что обычно было полезнее.

Каменец собрал книги.

— Я заберу текущий журнал. Утром потребуется внести новые обязательства.

— Книги останутся здесь.

Он замер.

— Я отвечаю за их сохранность.

— Теперь я.

— Поручение не прекращает моих полномочий поверенного.

— И не даёт вам права уносить имущество дома после начала условного управления. Можете работать здесь.

— В моём кабинете находятся необходимые бумаги.

— Завтра перенесёте.

— Это создаст неудобство.

— Наконец-то нашли расход, который дом может себе позволить.

Каменец прижал перчатки к ладони. На среднем пальце чернильное пятно казалось чёрной точкой.

— Аркадий Михайлович доверял мне.

Вера стояла у печи спиной к нам. При этих словах плечи у неё напряглись.

— Поэтому книги и нужны, — сказал я. — Чтобы понять, кому доверял Аркадий и сколько это стоило.

Он медленно положил журнал обратно.

— Завтра в девять.

— В восемь.

— Присутствие поверенного не требуется при хозяйственной описи.

— Тогда в семь.

Каменец улыбнулся впервые за вечер. Улыбка была тонкой, усталой и почти настоящей.

— Теперь я понимаю, почему полковник выбрал вас.

— Если поймёте, почему он выбрал вас, сообщите.

Улыбка исчезла. Он поклонился Вере и вышел.

Я вернулся в кабинет после полуночи. Комнату не топили по моему же распоряжению, и решение оказалось хуже, чем днём. Накинув пальто поверх сюртука, я сел за стол, придвинул лампу и разложил книги. Из кухни доносился глухой стук — Агафья ещё убирала посуду. Потом дом затих. Не по-настоящему: старые здания никогда не молчат. В трубах вздыхала вода, в стене шуршала штукатурка, над потолком время от времени делал шаг тот, кому чердак, видимо, был мал.

Я составил первую честную смету. Честность её заключалась не в точности — половину цен предстояло проверить, — а в том, что ни одна цифра не притворялась деньгами. Слева я записал всё, что требовалось дому на тридцать дней: уголь, еду, лекарства, стекло, временный ремонт кровли, медь для котельного знака, гербовые сборы, жалованье. Справа — то, что имелось: сорок семь рублей восемнадцать копеек, мой невозвратный билет, несколько комнат, которые нельзя сдавать, опечатанная мастерская, испорченные обереги и шесть человек, согласившихся работать за обещание, сформулированное достаточно ясно, чтобы потом предъявить его мне же.

Последнее было единственным настоящим капиталом. Поэтому обращаться с ним следовало осторожнее, чем с деньгами.

Левая рука к этому времени ожила окончательно и мстила за возвращение. Пальцы сводило, под лопаткой жгло, в ухе тонко звенело. Я разжал перчатку зубами, растёр ладонь и вспомнил, как двенадцать лет назад полевой врач объяснял мне устройство нервов на примере телеграфного провода. Если провод перебит, сообщение не доходит. Если соединить плохо, доходит не туда. Врач был умный, молодой и умер через неделю от осколка, который никакого отношения к его знаниям не имел. С тех пор я не любил, когда люди обещали телу разумное поведение.

На краю стола лежал билет. Поезд ушёл два часа назад. Я не слышал свистка, не принял решения остаться, не совершил ничего достойного воспоминаний. Просто в какой-то момент обратная дорога перестала существовать по расписанию. Это было похоже на службу: важнейшие перемены происходили, пока ты считал мешки.

Я снова открыл расходную книгу. Аркадий вёл хозяйство неровно. В хорошие месяцы проверял каждую цену, ругался на масло для ламп и собственной рукой вычитал из счёта рубль за разбитую бутылку. Потом почерк стал торопливее. Появились распоряжения без пояснений, новые соглашения, выплаты Северному обществу. Последняя запись Аркадия была сделана за четыре дня до смерти: «Западный контур не открывать. Льву — отказать». Ниже Каменец аккуратно записал оплату наружной охраны.

Я перенёс обязательные расходы на отдельный лист и пронумеровал. Уголь. Пища. Лекарства. Кровля. Электричество. Огневой знак. Гербовые сборы. Наружная охрана — сто восемьдесят рублей. Жалованье. Под цифрами получалась сумма, которая имела к сорока семи рублям отношение насмешливое.

Глаза закрылись сами. Я позволил им сделать это на минуту, положив правую руку на книгу. В походах человек учится спать сидя, стоя, под выстрелами и во время доклада начальника. Хуже всего спалось в тишине, когда мозг принимался за дела, которые днём удавалось держать в строю.

Мне приснился брат. Не мёртвый — это было бы слишком прямолинейно, — а живой, лет двенадцати, с разбитой губой и украденным у меня ремнём. Он сидел на заборе возле нашего старого дома и обещал вернуть ремень завтра. Я знал, что никакого завтра не будет, но всё равно спорил о пряжке.

Разбудил запах табака.

Лампа почти погасла. За окном синела предутренняя тьма, по стеклу шёл мокрый снег. В кабинете было так холодно, что дыхание белело. Над потолком медленно прошли три шага и остановились прямо надо мной.

— Если хотите курить, откройте форточку, — сказал я.

Дом не ответил.

На рабочем листе что-то изменилось. Сначала я решил, что спросонья не узнаю собственный почерк. Потом увидел: цифра восемь, стоявшая перед строкой «Наружная охрана — 180», исчезла. Чернила не были зачёркнуты или размазаны. Восемь находилась на другом конце листа, возле правого поля, будто невидимый палец подцепил её ещё влажной и перетащил через бумагу. За ней тянулся тонкий серый след.

Строка осталась без номера.

Я наклонился ближе. Пахло тем же табаком, которым пропиталось письмо Аркадия и воздух у западной лестницы.

— Этого расхода не должно быть?

Сверху один раз стукнули.

Я достал из шкафа акт об увольнении прислуги, который нашёл между квитанциями. Одиннадцать месяцев назад Аркадий распустил внешнюю охранную артель, отказался от казарм во флигеле и перевёл ночные дежурства на Герасима. Под документом стояли подписи Аркадия, Каменца и представителя товарищества «Северный щит».

В расходной книге сто восемьдесят рублей продолжали уходить каждый месяц.

Я проверил июнь. Июль. Август. Все одиннадцать месяцев, включая последний. Потом нашёл свежую квитанцию: платёж провели вчера, уже после смерти Аркадия, когда в кассе оставалось меньше пятидесяти рублей и дом готовили к описи.

За окном светлело. На стене напротив окончательно исчезло слово «ПОКА», словно дом решил, что испытательный срок можно не обсуждать, пока я читаю счета.

Внешней охраны у Белогорьевых не было одиннадцать месяцев.

Платили ей до вчерашнего дня.

Глава 3. Первое правило хозяйства

К семи утра я успел отменить наружную охрану, которой не существовало, разбудить поверенного двумя записками и выяснить, что дом Белогорьевых способен одиннадцать месяцев не замечать пропажи ста восьмидесяти рублей, но не прощает человеку попытки взять кухонный чайник без спроса.

Чайник отобрала Агафья Петровна.

— Вы зачем встали? — спросила она, прижав посудину к животу обеими руками. — Нормальные люди после бессонной ночи лежат.

— Нормальные люди не принимают управление усадьбой с долгом в пятьдесят две тысячи.

— Вот и не надо было принимать.

— Поздно. Стена уже написала.

За окнами кухни серел второй день моего управления. Мокрый снег, шедший ночью, превратился в дождь и теперь стекал по стёклам длинными грязными нитями. Степан Григорьевич растапливал плиту, экономя каждую щепку; Поля резала вчерашний хлеб и украдкой зевала в плечо; Дуня принесла из людской чернильницу, у которой крышка заменялась пробкой. На длинном столе лежали три счётные книги, акт о роспуске охраны, свежая квитанция на сто восемьдесят рублей и лист, куда я крупно выписал три правила. Левой рукой писать пока не получалось, поэтому буквы вышли наклонными, словно правила уже пытались уйти со службы.

Вера вошла последней. Она переоделась в простое тёмное платье, косу собрала туже обычного и держалась так прямо, будто спала не меньше восьми часов. Под глазами лежали серые тени. Увидев на столе квитанцию, она не спросила, почему мы собрались, а сразу взяла бумагу и прочла оборотную сторону.

— Деньги отправили после смерти отца?

— Вчера. Когда во дворе уже стояли фургоны взыскателей.

— Лев Борисович подписал?

— Платёж произведён на основании постоянного поручения. Подписывать каждый раз не требовалось. Удобно: человек умер, дом разорён, а поручение продолжает службу.

Вера положила квитанцию рядом с актом. Пальцы задержались на подписи отца. Сегодня она не стала защищать решение, о котором ничего не знала.

— Вы сказали, что отменили охрану, — заметил Павел. Он стоял возле двери с пилой, словно с вечера так и не решил, может ли совещание окончиться дракой. — А если они придут?

— Тогда впервые исполнят договор.

Поля фыркнула. Агафья Петровна поставила передо мной чашку без блюдца и села во главе стола. Герасима не принесли — доктор запретил, Агафья запретила строже, а кровать старик передвинуть не сумел. Дверь в его комнату оставили открытой. Оттуда доносилось тяжёлое сопение, временами слишком ровное, чтобы быть сном.

Я подвинул лист к середине стола.

— На ближайшие тридцать дней у нас будут три правила. Первое: никто не скрывает поломку. Ни в доме, ни в знаке, ни в себе. Нашли трещину, услышали лишний стук, не чувствуете два пальца после работы — говорите до того, как это станет дорогой неприятностью.

— А если поломка старая и денег на неё всё равно нет? — спросила Дуня.

— Тогда мы хотя бы не поставим под неё кровать.

Она кивнула, но глаза отвела. Значит, знала что-то, о чём пока не собиралась говорить. Первое правило уже окупалось.

— Второе: никто не рискует чужой жизнью без согласия. Своей можете распоряжаться в пределах здравого смысла. Чужой — нет.

— А если я вижу, что человек к котлу с огнём полез?

— Сначала оттащите. Согласие спросите потом.

— Значит, правило не всегда действует.

— Значит, вы один раз переспросили. Это третье правило. Любой приказ можно переспросить один раз до начала дела. Если после ответа приказ кажется вам самоубийственным или подлым, отказываетесь сразу. Если приняли — исполняете и не переделываете по дороге так, как вам показалось лучше.

Павел почесал щёку рукоятью пилы.

— А второй раз переспросить нельзя?

— Можно. После второго я найду человека понятливее.

— Удобно, — сказала Вера. Она не садилась. Стояла у края стола, положив ладонь на спинку пустого стула. — Это правила для прислуги?

— Для дома.

— Дом принадлежит Белогорьевым.

— Долг тоже. Он, судя по книгам, соблюдал равенство лучше нас.

Её пальцы сжали спинку.

— Вы не ответили.

— Правила одинаковы для Агафьи Петровны, Поли, вас и меня.

— Я хозяйка.

— Поэтому с вас спрашивать будут раньше.

В кухне стало тихо. Поля перестала двигать ножом, Степан прикрыл заслонку осторожнее, чем требовалось, а Павел наконец убрал пилу от лица. Вера смотрела на меня тем самым отцовским взглядом, от которого в полку люди вспоминали о срочных обязанностях в другом конце лагеря.

— И если я прикажу что-то вам? — спросила она.

— Переспрошу один раз.

— А потом?

— Либо исполню, либо откажусь.

— Вы управляющий, назначенный моим отцом.

— На тридцать дней. Не крепостной и не мебель. Люди за этим столом тоже.

Она резко отодвинула стул. Ножки скрипнули по камню, и Поля вздрогнула.

— Прекрасно. Тогда мой первый приказ: не разговаривайте со мной как с неразумной.

Я подумал.

— Уточнение. Это относится к словам или к решениям?

Уголок её рта дёрнулся, но Вера не позволила себе улыбнуться.

— Один раз вы уже переспросили.

— Приказ принят.

Она села. Агафья Петровна молча разлила чай, начиная с Веры и заканчивая мной, чем выразила своё мнение о порядке подчинения точнее любого документа.

— Теперь работа, — сказал я. — Степан Григорьевич проверяет котёл и пишет всё, что может отказать за месяц. Павел Еремеев и Дуня считают инструменты. Поля — припасы. Ничего не продаём. Агафья Петровна сверяет, что уже продали из необходимого. Вера Аркадьевна работает со мной и учится читать договор так, чтобы договору становилось неловко.

— А вы? — спросила Вера.

— Жду человека, который умеет отличить треснувшую балку от усталого потолка.

— Мы кого-то наняли?

— Пока только позвали.

— За какие деньги?

— Хороший вопрос. Зададите ему.

Павел ещё затемно отнёс Каменцу две записки, а третью — в меблированные комнаты у гавани. Ответа не было.

Агафья Петровна поджала губы.

— И кого вы позвали на пустой кошелёк?

— Сапёра.

Из комнаты Герасима донеслось:

— Дом взрывать будете?

— Только если смета не сойдётся, — ответил я.

Старик удовлетворённо хмыкнул и перестал притворяться спящим.

***

Лев Борисович явился без четверти восемь, хотя вчера уверял, что раньше девяти присутствие поверенного в доме избыточно. На его манжетах не было ни пятна, волосы лежали ровно, зато дыхание сбилось — от экипажа до крыльца он шёл быстрее обычного. Две мои записки торчали из внутреннего кармана сюртука сложенными вместе.

— Распоряжение о прекращении платежа составлено некорректно, — сказал он вместо приветствия. — Вы не можете отменить договор одним письмом.

— Поэтому вторым я запросил договор.

— Подлинник находится у товарищества.

— Копия?

— Должна быть в архиве.

— Каком?

Каменец снял перчатки и только потом ответил:

— Архив Аркадия Михайловича частично опечатан. Часть бумаг могла остаться в кабинете прежнего управляющего.

— Вчера вы говорили, что необходимые бумаги находятся у вас.

— Необходимые для текущего ведения дел.

— Одиннадцать платежей за несуществующую охрану оказались недостаточно текущими?

Он посмотрел на Веру. Она сидела рядом со мной, разбирая квитанции по датам, и не подняла головы.

— Товарищество «Северный щит» предоставляло не только людей, — произнёс Каменец. — Договор мог включать наблюдение за тревожным контуром и срочный выезд.

— Прошлой осенью со двора унесли водосточную трубу. Тревожный знак звенел до утра.

— Мне этот случай не докладывали.

— Первое правило хозяйства, Лев Борисович: если о поломке не доложили, она от этого не чинится.

Он перевёл взгляд на правила, прибитые к кухонной стене, но читать не стал.

— Постоянное поручение нельзя остановить задним числом, — сказал он. — Вчерашний платёж уже проведён.

— Вернуть можно?

— При наличии основания.

— Отсутствие одиннадцати месяцев услуг сойдёт?

— Это потребуется доказать.

— Вот и займётесь. Запросите журналы выездов, список дежурных и подтверждение каждого осмотра. Отдельно — кто дал распоряжение провести платёж после смерти Аркадия Михайловича.

Каменец медленно сложил перчатки.

— Вы подозреваете хищение?

— Я подозреваю арифметику. Она не умеет обижаться.

— Подобный запрос сообщит обществу, что мы ставим под сомнение его добросовестность.

— Если общество добросовестно, оно переживёт.

— А если нет?

— Тем полезнее сообщить.

Вера положила перед ним чистый лист, чернильницу и ручку.

— Пишите, Лев Борисович.

Он посмотрел на неё дольше, чем позволяла обычная служебная пауза. В лице ничего не изменилось, только чернильное пятно на пальце оказалось возле белого манжета, и Каменец поспешно отдёрнул руку.

— Формулировка требует осторожности.

— У вас она обычно заменяет решение, — сказала Вера. — Сегодня пусть поможет.

Перо заскрипело. Каменец написал два запроса, дал мне проверить, исправил «возникшее сомнение» на «неисполнение обязательств» и ушёл, пообещав передать бумаги лично. Я не стал спрашивать, почему лично. Если за человеком достаточно долго не закрывать дверь, он сам покажет, куда ходит.

Семён Ильич Лисов пришёл около полудня. Сначала в ворота вошёл рыжий бородатый человек в потёртом пальто и гражданском котелке, который сидел на его голове так, словно всю жизнь мечтал стать каской. Потом следом протиснулся ящик с инструментами. Семён нёс его одной рукой. На второй не хватало двух пальцев, но ящик об этом не знал.

Он поставил его в прихожей, оглядел снятые картины, судебные бирки, разбитое окно и герб над дверью.

— Богато, — заключил он.

— Было.

— Я о работе.

Мы не виделись четыре года. Борода у него стала шире, плечи — уже, а прежнее спокойное безразличие во взгляде теперь выглядело старательным. От пальто пахло сыростью и дешёвым мылом. Спиртом не пахло. Я проверил раньше, чем успел решить, имею ли право.