Управляющий последнего рода

— Зеркало перенесли за два месяца до смерти мамы, — продолжила Вера. — Она велела. Отец потом хотел вернуть его на площадку, но не вернул.

— Почему?

— Не знаю. Он перестал говорить о башне.

— Совсем?

Она обхватила чашку обеими ладонями, грея пальцы.

— Он боялся её.

Агафья Петровна звякнула ключами.

— Ваш отец ничего не боялся.

— Поэтому он каждую ночь проверял замок? Поэтому попросил Герасима забить дверь, а потом велел вытащить гвозди, потому что «дереву вредно»? — Вера говорила всё быстрее. — Он не поднимался туда с января. Если кто-нибудь спрашивал, сердился. Если никто не спрашивал, сидел напротив лестницы и слушал. Я видела.

— Почему раньше не сказали?

Она вскинула на меня глаза.

— Раньше — это когда? Полчаса назад, пока вас знакомили с домом ворота? Или на похоронах, человеку из долгового общества?

— Отцу.

Чашка дрогнула. Чай плеснул на пальцы, но Вера не выпустила её.

— Он знал, что я видела.

Этого было достаточно. Я не стал спрашивать, о чём ещё она промолчала. В восемнадцать лет люди думают, что взрослые вопросы требуют немедленных ответов; в сорок два начинаешь ценить ответы, которые собеседник пока способен вынести.

Мы спустились в кухню. Здесь дом ещё жил. Печь дышала жаром, на плите булькал бульон для Герасима, под потолком сушились травы, а возле стола худенькая девушка в закатанном переднике ощипывала курицу с таким выражением, будто сводила старые счёты. Это, очевидно, была та самая курица, которая не уважала привратника. Девушка увидела Веру, вскочила, задела локтем миску и успела поймать её у самого пола.

— Поля, — сказала Агафья Петровна, — если разобьёшь последнюю большую миску, будешь месить тесто в шляпе.

— В чьей?

— Выберем по размеру головы.

Поля покосилась на меня. Лет семнадцать, веснушки, светлая прядь выбилась из-под косынки. Руки в мелких ожогах, на правом запястье красная нитка с оловянной бусиной — дешёвый кухонный оберег. Бусина почернела и не работала.

— Это новый управляющий, — представила Вера.

— Надолго? — спросила Поля прежде, чем экономка успела её остановить.

— До первого разумного повода уйти, — ответил я.

— Тогда недолго.

Агафья Петровна замахнулась полотенцем. Поля увернулась и скрылась в кладовой, прихватив курицу. Из-за двери донеслось:

— Я не грубила! Я предупредила!

— Кухонная девушка, — пояснила Вера.

— Догадался.

Кладовая выглядела лучше большинства комнат, но только потому, что пустота в ней была разложена по полкам. Мука — на четыре дня, крупа — на неделю, сушёных грибов много, картофель начал прорастать, солонины почти не осталось. В углу стояли банки с вареньем, на каждой аккуратной рукой было выведено «не трогать». Агафья Петровна сообщила, что это запас на случай болезни, осады или гостей, причём по её тону гости представляли наибольшую опасность.

— Шесть человек и Вера Аркадьевна, — подсчитал я. — Герасиму нужна мягкая еда. Рабочие сегодня обедали?

— Не наши рабочие, — сказала Вера.

— Желудок редко интересуется принадлежностью.

— Я дала им хлеб и щи, — призналась Агафья. — Тем, кто мебель обратно заносил. Не тем, что с ножами.

— Запишите расход.

— Два каравая и полведра щей?

— Именно.

— Вам заняться нечем?

— Пока нет. Поэтому и записываю.

Она вынесла из шкафа синюю тетрадь и шлёпнула на стол. Расходы от продажи серебра были записаны плотно, без украшений: рубль, дата, кому и за что. Похороны, доктор, аптекарь, уголь, мука, мясник, жалованье Поле. В конце оставалось шесть рублей тридцать две копейки, затем шесть рублей ушли стекольщику, тридцать две копейки — на свечи. Я проверил суммы дважды. Сходилось.

— Серебро вы спасли, — сказал я, возвращая тетрадь.

— Оно было моей бабушки, — тихо произнесла Вера.

Агафья Петровна выпрямилась.

— Вашей прабабушки. И если бы ваша прабабушка предпочла серебряную ложку нормальным похоронам собственной внучки, я бы продала ложку ещё охотнее.

Вера побледнела, но не отвернулась.

— Я не сказала, что вы поступили неправильно.

— Вы подумали достаточно громко.

Я положил карандаш на тетрадь.

— Обсудите это после того, как узнаем, что ещё принадлежало прабабушке и где теперь находится. Сейчас уголь.

Подвал начинался за кухней. Ступени были узкими, кирпич влажным, воздух пах золой, землёй и ржавой водой. Истопник Степан Григорьевич встретил нас внизу с фонарём. Невысокий, сутулый, с обожжёнными усами и кожаной рукавицей на правой руке, он не удивился ни новому управляющему, ни ревизии. Показал две печи, котёл, водяные трубы и угольный закром, на дне которого лежал чёрный слой толщиной с ладонь.

— На шесть дней, если топить кухню и половину жилых, — сказал он. — На четыре, если снова ударит холодом. На восемь, если не топить кабинет.

— Кабинет не топить, — решил я.

Вера нахмурилась.

— Вы там спите.

— Поэтому решение далось особенно легко.

— Ночью обещали заморозок.

— Тогда положу рядом расписку о долге. Бумага хорошо горит.

Степан Григорьевич не улыбнулся. Он смотрел на меня с осторожным недоверием человека, который уже видел нескольких господ, способных красиво распорядиться последним углём, а потом уехать в тёплый дом.

— Поставщик даст ещё? — спросил я.

— За деньги.

— Это обычно.

— За прежним хозяином двадцать семь рублей. Мне велено было заказывать только через Льва Борисовича. В последний раз он сказал, что счёт не предусмотрен.

— Уголь тоже?

Истопник провёл рукавицей по борту котла.

— Уголь сказал, что ему всё равно.

Я записал долг. В стене за котлом тянулась медная полоса старого огневого знака. В двух местах её вырвали вместе с креплением, третье потемнело от перегрева. Обычная защита должна была отводить искры обратно к топке. Сейчас она, скорее, собирала их в кладке.

— Кто снимал медь?

— Не знаю, — ответил Степан слишком быстро.

Агафья Петровна шумно вдохнула.

— Ночью, значит, сама ушла. Медь нынче вольная.

Истопник опустил фонарь.

— Я взял. В феврале. Продал два куска, заплатил за уголь.

— Почему не сказали? — спросила Вера.

— Кому? — Он поднял голову. — Аркадий Михайлович уже третий день из кабинета не выходил. Лев Борисович велел не беспокоить. А вы тогда с похорон матушкиных не вставали. Я снял наружные пластины, внутренний контур оставил.

— И превратили котельную в ловушку, — сказал я.

Он сжал губы.

— Иначе она бы замёрзла в феврале.

Вера посмотрела на обожжённые крепления, потом на истопника. Я ожидал гнева — он был бы понятнее. Она лишь спросила:

— Сколько угля купили?

— На три недели.

— Запись есть?

— У лавочника.

— Завтра принесёте.

Степан кивнул. Вера повернулась ко мне, словно ждала приговора.

— Пока мы нашли двух людей, которые разбирали дом, чтобы дом не умер, — сказал я. — Если уволим обоих, разбирать станет некому. Огневой знак заглушить до ремонта. Котёл осматривать утром и вечером. Без исключений.

— Я и так…

— Теперь будете расписываться.

Ему это не понравилось. Значит, мера была полезной.

Из подвала мы вышли во двор. Дождь ослаб, но камни блестели, правая створка ворот стояла закрытой и невинной, будто не пыталась недавно раздавить человека. Павел, присматривавший за садом, собирал с дорожки обломанные ветви. Ему было около двадцати, хотя из-за роста и слишком коротких рукавов казался младше. На щеке — свежая царапина, в руках — хорошая пила с треснувшей рукоятью.

— У вас сад идёт в дом или дом в сад? — спросил я.

Павел подумал.

— По весне больше сад в дом. Осенью наоборот.

— Бродячие тени?

— Три. Одна под боярышником, две в оранжерее. Если не шуметь, не лезут. Собак не любят.

— Собака есть?

— Была. Ушла.

— Разумное животное.

Он показал заросшую дорожку к восточному флигелю. Окна мастерской закрывали деревянные щиты, на двери висели две печати: судебная и старая ведомственная, с эмблемой Палаты очагового надзора. Под свежим сургучом проступал след ещё одной печати, сорванной неаккуратно.

— Кто работал здесь? — спросил я.

— Раньше мастер Берг, — ответила Вера. — Он обслуживал наши знаки и брал заказы с улицы. Отец распустил мастерскую после несчастного случая.

— Какого?

— Разбилось защитное стекло. Один ученик обжёг руки.

Агафья Петровна кашлянула.

— Оба ученика, — поправила Вера. — Один сильно.

— Когда?

— Полтора года назад.

Полтора года. Как раз тогда Аркадий начал увольнять людей и закладывать то, что ещё вчера считал неприкосновенным. Совпадений за день накопилось достаточно, чтобы перестать считать их бесплатными.

Я осмотрел печати, не касаясь. Судебная появилась сегодня. Ведомственная была поставлена семь месяцев назад. На косяке под ней виднелся чёрный след, похожий на отпечаток ладони с шестью пальцами.

— Внутрь можно?

— По акту — только с чиновником надзора, — сказала Вера. — Лев Борисович подавал прошение.

— И?

— Ему отказали.

— Бумага об отказе есть?

— У Льва Борисовича.

— Как удобно.

Из сада мы вернулись к западной лестнице. Она начиналась за малой библиотекой и с виду ничем не отличалась от любой другой: узкие ступени, тёмные дубовые перила, окно на площадке, выцветший ковёр, на котором судебные исполнители оставили грязные следы. Зеркала не было. На стене сохранился прямоугольник чистых обоев и четыре железных крюка. Без тяжёлой рамы площадка казалась ободранной.

Вера остановилась у первой ступени.

— Не стоит.

— Башня входит в имущество?

— Входит.

— Тогда стоит.

— Отец запрещал.

— Ваш отец назначил меня управляющим после своей смерти. Одно из двух распоряжений придётся нарушить.

Она не ушла. Агафья Петровна тоже осталась, хотя встала у нижнего столба и крепче взялась за ключи. Я поднялся первым. Левая нога тянулась тяжелее правой, ступени скрипели по очереди. На площадке пахло сырым ковром и едва заметно — табаком. Выше лестница поворачивала к третьему этажу, где на двери башенки темнела железная накладка.

Я считал ступени. До первой площадки — двенадцать. После поворота — ещё одиннадцать. На двадцать третьей Вера, шедшая сзади, тихо сказала:

— Мы уже были здесь.

Перед нами снова висел прямоугольник чистых обоев. Внизу, у столба, стояла Агафья Петровна.

— Долго, — заметила она.

Я оглянулся. За спиной лестница уходила вверх к башне. Впереди спускалась в малую библиотеку. Мы не разворачивались, однако оказались там, откуда начали.

— Сколько времени прошло? — спросил я.

— Минуты две, — ответила экономка.

— Мы поднялись на этаж.

— Если вам от этого легче, поднимайтесь ещё.

Вера смотрела не на лестницу, а на чистое место от зеркала.

— Раньше она так не делала.

— Когда началось?

— После маминой смерти иногда путала этажи. Потом всё чаще. Отец говорил, что старый дом оседает.

Я присел и провёл ладонью над краем ковра. Обычная лестница держит вес на косоурах, стене и площадочных балках. Здесь нагрузка расходилась иначе: часть уходила вверх, к башне, часть возвращалась к месту, где прежде висело зеркало, и совсем тонкая тяжесть тянула вниз, под фундамент. Дар Меры отозвался под лопаткой, предлагая показать больше, если я соглашусь заплатить. Я не согласился. На сегодня мы уже торговались.

— Зеркало было не украшением, — сказал я. — Оно замыкало направление.

— Направление чего?

— Если узнаю, сообщу. Пока лестницей не пользоваться.

— На третьем этаже спальни, — возразила Вера.

— Восточная лестница?

— Течёт.

— Служебная?

— Завалена мебелью после описи.

— Освободить до темноты. Эту перегородить.

Вера подняла подбородок.

— Вы даже не поднялись к башне.

— Именно. Я не хожу во второй раз по лестнице, которая первый раз меня обсчитала.

Она коснулась чистого прямоугольника кончиками пальцев.

— Отец в последние месяцы сидел здесь. Иногда до утра.

— Один?

— Он думал, что один.

— Вы следили?

— Я живу в этом доме, Матвей Сергеевич. Здесь трудно не следить. Иногда ночью наверху кто-то ходил, а он стоял у пустого места и говорил: «Ещё не время». Я спрашивала, с кем он разговаривает. Отец отвечал, что считает ступени.

— И сколько их?

— Двадцать три.

Я посмотрел вверх. До башни отсюда было не меньше тридцати.

Внизу зазвонил колокольчик парадной двери. Агафья Петровна вздрогнула так слабо, что это могло сойти за звяканье ключей.

— Лев Борисович, — сказала она. — Больше некому звонить так, будто дом уже продан.

***

Лев Борисович Каменец вошёл в кабинет с тремя счётными книгами под мышкой и сожалением на лице. Сожаление относилось не к смерти хозяина, долгам или избитому Герасиму. Оно касалось необходимости объяснять очевидное человеку, который ещё не успел понять своего положения.

Поверенному было тридцать четыре. Худой, гладко выбритый, аккуратный пробор не испортил даже дождь. Сюртук тёмный, неброский, но сшит лучше моего; манжеты слишком белые для служащего дома, где на свечи потратили последние тридцать две копейки. На среднем пальце правой руки темнело чернильное пятно. Лицо он держал вежливым и усталым.

— Матвей Сергеевич, полагаю? События развивались несколько стремительнее, чем предполагалось. В долговой палате пришлось задержаться для выяснения применимого порядка.

— Кто предполагал?

Каменец моргнул.

— Простите?

— Вы сказали: предполагалось. Кем?

— Это безличный оборот.

— Не люблю безличные обороты. Обычно они первыми покидают место преступления.

Вера сидела у окна, Агафья Петровна принесла ещё чаю и осталась возле двери, хотя служебной причины для этого не имела. Я не возражал. Каменец положил книги на стол, не посмотрев на надпись, которая к тому времени почти исчезла. Лишь «ПОКА» проступало под сажей, и даже оно читалось только под углом.

— Прошение о приостановке описи удовлетворено, — сказал он. — Господин Рудин уже отправил извещение. Имеющееся у вас поручение, несмотря на необычную форму и некоторые возможные возражения, признано достаточным основанием для временного управления.

— Это я знаю. Что вы выясняли в палате до описи?

Его пальцы легли на верхнюю книгу.

— Возможность заявить об отсрочке по состоянию наследницы.

— Письменно?

— Неофициально.

— То есть ходили узнать, можно ли отложить торги, но не подали бумаги.

— Подача заведомо отклоняемого прошения повлекла бы издержки.

— Сколько?

— Два рубля гербового сбора и услуги писца.

Вера отставила чашку.

— Вы не подали прошение из-за двух рублей?

— Из-за отсутствия правовых оснований, Вера Аркадьевна. Денежный вопрос вторичен.

— Он стал вторичным после того, как я назвал сумму? — спросил я.

Каменец перевёл взгляд на меня. Вежливость осталась, усталость исчезла.

— Я полагаю, господин Корнев, что сейчас разумнее перейти к состоянию счетов.

— Наконец-то личное решение.

Он раскрыл первую книгу. Бумага хорошая, столбцы ровные, записи сделаны двумя почерками. Старые — широкой рукой Аркадия, новые — узкой, точной, каменецкой. Между страницами лежали счета, долговые письма и квитанции, скреплённые по месяцам. На первый взгляд порядок был безупречным. Такой порядок я видел у полковых поставщиков перед тем, как в обозе не хватало половины сапог.

— Общая сумма обязательств дома составляет пятьдесят две тысячи рублей, — произнёс Каменец. — С учётом процентов, обеспечительных расходов и просроченных платежей.

— Основной долг?

— Разнесён по нескольким соглашениям.

— Сумма.

— Тридцать одна тысяча по первоначальной закладной. Остальное — проценты, комиссии, расходы на обеспечение сохранности и присоединённые обязательства.

Я поднял глаза. Вера побледнела.

— Двадцать одна тысяча сверху за полгода?

— За восемнадцать месяцев. Часть обязательств возникла раньше, но была консолидирована позднее.

— Кем?

— Документы подписывал Аркадий Михайлович.

— Я спросил, кто их свёл.

— Северное кредитное общество предложило более управляемую схему.

— Для кого?

Он выдержал паузу.

— Для кредитора, очевидно.

Честность прозвучала неожиданно и потому весила больше.

— Сколько нужно за тридцать дней? — спросила Вера.

Каменец вынул отдельный лист.

— Девять тысяч рублей. Эта сумма покрывает просроченное требование, судебные расходы и минимальный платёж, необходимый для отзыва имущества с торгов. Основной долг сохранится.

— Если заплатить восемь тысяч девятьсот девяносто девять?

Он посмотрел на меня как на человека, который из любопытства пробует на вкус сургуч.

— Торги состоятся.

— Хорошо. Значит, девять тысяч — не пожелание.

— Никто и не представлял иначе.

— В этом доме много чего представляли иначе. Уголь, например.

Я начал разбирать квитанции. Продовольственные долги, доктор, аптекарь, уголь, стекольщик, электрическое товарищество, налоги, плата за очистку мостовой. Отдельной строкой шли расходы Северного общества на «поддержание заложенного имущества»: осмотры, охрана, хранение описанных предметов. Дом платил кредитору за то, что кредитор следил, как дом разоряется.

— Касса, — сказал я.

Каменец достал из внутреннего кармана маленький ключ.

— Денежный ящик находится в нижней секции стола.

— Почему ключ у вас?

— Я веду счета.

— Вера Аркадьевна, вы когда-нибудь видели кассу?

— Отец не занимал меня хозяйственными мелочами.

— Пятьдесят две тысячи перестают быть мелочью только после смерти?

Она вспыхнула.

— Мне восемнадцать.

— Именно поэтому нужно было начать раньше.

— Матвей Сергеевич, — тихо произнесла Агафья.

Я понял предупреждение, но поздно. Вера отвернулась к окну. Аркадий растил наследницу так, словно у него имелся запасной десяток лет, а теперь отвечать за это пришлось ей.

— Я не вас обвиняю, — сказал я.

— Звучит похоже.

— Я плохо утешаю.

— Это я уже поняла.

Каменец стоял с ключом, не вмешиваясь. Человек, привыкший пережидать чужие ссоры, получает в доме слишком много власти.

Я протянул руку.

— Ключ.

Он передал. Я открыл нижнюю секцию. Денежный ящик оказался небольшим железным ларцом, прикрученным к полу. Внутри лежали кредитные билеты, серебряная мелочь, медь, две расписки и засушенный лавровый лист. Последний не имел денежной ценности, хотя выглядел надёжнее части бумаг.

Считали втроём. Я называл сумму, Каменец проверял, Вера складывала монеты в стопки. Агафья Петровна молча принесла кухонные весы, когда один рубль показался мне подпиленным. Рубль оказался честным.

— Сорок семь рублей восемнадцать копеек, — сказал Каменец.

— Сколько из них уже обещано?

— Двадцать семь рублей угольщику, одиннадцать мяснику, шесть аптекарю, три с полтиной доктору за сегодняшний выезд.

— Получается минус тридцать две копейки, — заметила Вера.

— Доктор просил пять, — сказала Агафья. — Получит три. Он ел наш хлеб, пока осматривал Герасима.

— Значит, восемнадцать копеек пока свободны, — подвёл я итог. — Уже лучше, чем ничего. Ничего нельзя разделить. Восемнадцать копеек — можно.

Вера посмотрела на меня.

— На что?

— На две поездки конкой, если один раз пройти пешком.

— До девяти тысяч немного не хватает.

— Восемь тысяч девятьсот девяносто девять рублей восемьдесят две копейки. Люблю точные задачи.

Она тихо выдохнула через нос. Не улыбнулась, но и к окну больше не отвернулась.

Следующие два часа мы превращали разорение в числа. Кровля, проводка, уголь, еда, лекарства Герасиму, разбитое окно, ремонт котельного знака, долги людям. Каменец отвечал охотно, пока вопрос касался итоговой суммы, и заметно медленнее, когда я просил основание. Он постоянно говорил: «было принято», «возникла необходимость», «представилось целесообразным». После четвёртого безличного решения я начал помечать их на полях маленькими крестами. К седьмому он это заметил.

— Что означают эти знаки?

— Места, где решение возникло без родителей.

— Финансовые документы имеют установленную форму.

— В форме есть графа для подписи. У ваших решений её почему-то нет.

Каменец сложил руки.

— Аркадий Михайлович в последние месяцы был болен. Многие распоряжения передавались устно.

— Кому?

— Мне.

— Вот и родитель нашёлся.

Агафья Петровна у двери кашлянула, скрывая смешок. Вера не скрыла.

Снаружи стемнело. Рабочие закончили возвращать мебель, Рудин прислал копию акта с пометкой об аварийных воротах, а доктор — записку, где требовал покоя для Герасима и почему-то для меня. Вторую половину записки я использовал под расчёты. Когда список текущих расходов перевалил за семьсот рублей, Каменец начал поглядывать на часы.

— У меня есть семейные обстоятельства.

— У всех есть. Поэтому семьи так мешают службе. Сколько в расходах стоит наружная охрана?

Он перелистнул книгу.

— Сто восемьдесят рублей ежемесячно по договору с товариществом «Северный щит».

— Я не видел охраны.

— Сотрудники товарищества осуществляют внешний надзор и прибывают по тревожному знаку.

— Тревожный знак работает?

— Насколько мне известно.

— Агафья Петровна?

— Прошлой осенью со двора украли водосточную трубу, — сказала она. — Знак звенел до утра. Никто не пришёл.

— Обстоятельства исполнения договора следует уточнить у подрядчика, — произнёс Каменец. — Односторонний отказ сейчас может повлечь взыскание.

Я записал: «Наружная охрана — 180. Договор. Не трогать до проверки». Эта строка сразу ухудшила смету, но привычка сначала учитывать обязательство, а потом выяснять, можно ли его выбросить, спасла мне в своё время больше денег, чем смелость.

— Вы останетесь на совещание с людьми? — спросил я.

— Боюсь, это не относится к моим полномочиям.

— Жалованье начисляли вы.

— Начисление не означает наличия средств для выплаты.

— Я не спрашивал о средствах. Я спрашивал, останетесь ли вы посмотреть на людей, которым два месяца писали цифры вместо денег.

Каменец застегнул сюртук.

— Моё присутствие может создать ложные ожидания.

— Ваше отсутствие создаст правильные.

Он посмотрел на Веру, ожидая, что она вмешается. Вера медленно сняла с платья отцовскую булавку, покрутила между пальцами и приколола обратно.

— Останьтесь, Лев Борисович.

— Вера Аркадьевна…

— Это не безличное решение.

Каменец поклонился. Совсем немного, но я увидел: кивок предназначался не молодой хозяйке, а обстоятельствам, которые временно оказались сильнее.

***

К девяти вечера в кухне собрались все, кроме Герасима. Старик лежал в соседней комнате с перевязанным плечом, опухшим лицом и категорическим запретом вставать, который уже дважды нарушил. Дверь оставили открытой, чтобы он слышал.

Агафья Петровна сидела во главе длинного стола, потому что никто не осмелился занять это место раньше неё. Справа устроились истопник Степан Григорьевич и садовник Павел Еремеев, слева — горничная Дуня Савельева и кухонная девушка Поля Ильина. Дуне было около двадцати пяти, она держала руки под столом и смотрела на меня настороженно. Павел принёс пилу и положил возле ноги, словно не верил, что совещание останется мирным. Поля сидела на самом краю лавки, готовая в любую минуту сорваться к плите. Каменец выбрал стул у двери. Вера сперва встала за спиной Агафьи, но я указал на свободное место рядом с собой.

— Вы хозяйка, — сказал я. — Люди должны видеть ваше лицо, когда мы будем предлагать им работать без денег.

— Вы умеете обнадёжить.

— Для обнадёживания у нас будет бухгалтер.

Каменец не оценил.

На столе горела одна керосиновая лампа. Электричество в этой части дома работало, но Степан выключил его после моего распоряжения. Перед каждым стояла кружка слабого чая, посередине — хлеб, миска картофеля и остаток буженины, нарезанный так тонко, что сквозь ломти можно было читать мелкую печать долгового договора.

Я положил на стол шесть листов.

— Сначала плохое. В кассе сорок семь рублей восемнадцать копеек. Все деньги уже обещаны поставщикам и доктору. Общий долг дома — пятьдесят две тысячи. Чтобы через тридцать дней не начались торги, нужно найти девять тысяч. Жалованье вам не платили два месяца.

Поля открыла рот. Агафья накрыла её руку ладонью, и девушка промолчала.

— Есть два варианта, — продолжил я. — Первый: вы уходите. Сегодня. Получаете расписку от дома на всю сумму невыплаченного жалованья с моей подписью и подписью Веры Аркадьевны. Расписка не превратится в деньги завтра, но даст право требовать их с имущества наравне с другими обязательствами. Агафья Петровна выдаст вам еду на три дня. Препятствовать никто не станет, дурного слова вслед не услышите.