Управляющий последнего рода

— Восемь, — сказала Вера, откладывая.

— Дальше уголь, — напомнил я.

— Уже двадцать.

— Запишите первым расходом, не прячьте потому, что потратили ночью.

Дуня записала отдельно восемнадцать с полтиной за уголь и полтора за доставку. Степан добавил своё мнение о недовесе, расписался под ним и сразу стал осторожнее с числами.

На открытие мастерской, образцы стекла, медь, железную нить и сборы мы отложили восемьдесят рублей. Каменец наверняка сказал бы, что это не статья расхода, а намерение. Намерение я положил в отдельный конверт и велел Вере написать сверху назначение. Шестьдесят рублей оставили неприкосновенными. Остальные тридцать четыре рубля восемнадцать копеек вернулись в кассу на мелкие нужды.

Когда деньги разошлись по конвертам, кухонный стол не опустел. На нём осталось больше порядка, чем было до подсчёта.

Лев Борисович Каменец вошёл как раз тогда, когда Дуня поставила последнюю точку.

Он был в том же сюртуке, в котором ушёл вчера, но манжеты сменил. Чистые, жёсткие, слишком белые для человека, проведшего ночь между городским архивом и конторой кредитного общества. На ботинках засохла грязь. Не наша: светлая, с песком.

— Прошу простить задержку, — сказал он, остановившись у двери. — Обстоятельства получения сведений потребовали личного присутствия.

Агафья поставила перед ним тарелку каши.

— Обстоятельства пусть едят стоя. Вы садитесь.

Каменец не сел. Он увидел пластины, счёт типографии, пачки денег, а потом наши повязки. На лице у него ничего не изменилось, только правой рукой он прикрыл средний палец с чернильным пятном.

— Имел место пожар?

— Имела, — сказала Вера. — Типография женского рода.

— Я имел в виду случай.

— Случай тоже.

Она протянула ему акт. Каменец читал долго. На строке о партии 6/41 задержался, потом проверил приложенный счёт. Я наблюдал не за глазами, а за большим пальцем. Он дважды провёл по краю бумаги в одном месте, словно заранее знал, где искать номер.

— Северное кредитное общество закупает материалы для десятков подрядчиков, — сказал он. — Само по себе совпадение партии не доказывает причастности.

— Поэтому в акте нет слова «умышленное», — ответила Вера.

Каменец посмотрел на неё внимательнее.

— Кто составлял?

— Я. Матвей Сергеевич не мог держать перо.

— Формулировка разумная.

Вера едва заметно выпрямилась. Похвале Каменца она не доверяла, но всё равно услышала.

— Где вы были? — спросил я.

— Сначала у поверенного общества, затем в архиве залоговых переходов. Фиктивный платёж «Северному щиту» расторгнуть в одностороннем порядке невозможно без уведомления получателя. Получателя по указанному адресу нет. Товарищество ликвидировано одиннадцать месяцев назад.

— Деньги продолжали уходить.

— Со счёта списывались.

— Куда?

— Банк отказался сообщить без судебного запроса. Я подготовлю.

— Почему не вернулись ночью?

— Архив закрылся поздно. После я ожидал приёма у секретаря Северного общества.

— До рассвета?

Каменец наконец сел.

— Меня не приняли.

— Значит, ожидание было успешным наполовину.

Агафья придвинула ему ложку. Он взял её, но каша успела застыть.

Каменец нашёл в распределении две неверные даты и попытался назвать конверт с шестьюдесятью рублями резервом обеспечения текущей деятельности. Дуня записала «не трогать». Я оставил её вариант.

— Для работы мастерской потребуется разрешение Палаты очагового надзора, — сказал Каменец, когда дошёл до восьмидесяти рублей. — Старое право Белогорьевых приостановлено после прекращения деятельности мастера и опечатывания помещения.

— Можно восстановить?

— При наличии ответственного мастера, осмотра помещения и уплаты сбора. Теоретически.

Тишин поднял голову из кружки, куда полез за очками:

— У Палаты очередь на три недели. Заявление потеряют дважды, дымоход забракуют один раз. Меня по этому порядку разорили.

Каменец повернулся ко мне:

— До выдачи разрешения производство знаков и коммерческое обслуживание очаговых контуров запрещено. Осмотр собственного имущества допустим. Аварийные действия при непосредственной угрозе жизни также допустимы, однако их необходимо заявить в Палату в течение суток.

Вера положила ладонь на акт.

— Рахиль Моисеевна подаст его сама.

— Тогда инспектор придёт раньше, чем мы подадим заявление.

— Хорошо, — сказал я. — Увидит всё сразу.

Каменец и Тишин посмотрели на меня одинаково. Это было неприятнее открытого несогласия.

— До осмотра мастерская не работает, — продолжил я. — Печати снимаем только законно. Заявление подаёте сегодня. К акту приложите копию счёта, номер партии и отдельную запись, что пластины хранятся у нас в четырёх опечатанных свёртках.

— Опечатанных чем? — спросил Каменец.

У дома не было действующей деловой печати. Родовая лежала среди предметов, которые судебный исполнитель запретил использовать при новых обязательствах.

Герасим из соседней комнаты ударил костылём в пол.

— Кляксой! — крикнул он.

Вера засмеялась первой. Не громко; смех царапнул горло, и она закашлялась. Потом взяла чистый лист и начала писать заявление.

Я попытался помочь, прижал бумагу левой рукой и сразу убрал. Под повязкой вспыхнуло так, что кухня наклонилась. Вера заметила. Ничего не сказала, только подвинула ко мне кружку сладкого чая. Так же ночью я делал вид, что сплю под её пальто; теперь она сделала вид, что чай стоял там всегда.

Это устраивало нас обоих.

***

Через три часа сна боль стала собраннее.

Она больше не занимала всё тело, а выбрала левую руку, левое плечо и узкую полосу вдоль позвоночника. На правой ладони повязку заменили; кожа под ней покраснела, но пузыри были небольшими. Я мог держать трость и застёгивать сюртук. Для управляющего, которому предстояло открыть мастерскую, нанять людей и не упасть при свидетелях, этого хватало.

Восточный флигель стоял через двор от кухни. До него было сорок семь шагов, если идти прямо, и пятьдесят три, если обходить лужу возле каретника. Я выбрал пятьдесят три. Дар после типографии лучше было не тревожить даже счётом собственных шагов.

Тишин ждал возле дверей. Он успел вымыться, но не очистился: краска осталась в морщинах ладоней, копоть — возле ушей. Агафья дала ему старый сюртук Аркадия, слишком широкий в плечах и длинный в рукавах. Тишин подвернул рукава четыре раза, нашёл во внутреннем кармане засохший табачный лист и теперь держал его перед собой.

— Хозяин курил трубку, — сказал он.

— Курил.

— Сначала три дня.

На наружной двери висели две бумажные полосы судебного исполнения и тонкая цепь с пломбой Северного общества. Пломбу поставили поверх старого замка; бумагу приклеили к косяку. За дверью имелся небольшой приёмный тамбур, а уже из него вела внутренняя железная дверь мастерской. Её я видел на плане и ни разу вживую.

Тишин не касался печатей. Он встал на колени, поддел ножом грязь у порога и обнажил тонкую медную линию.

— Родной контур, — сказал он. — Старше двери. Возможно, старше флигеля.

Вера присела рядом, придерживая косу. После сна она сменила платье, но отцовская булавка осталась почерневшей. Металл Тишин заметил, не прокомментировал.

— Он жив? — спросила она.

— Контур не живёт.

— Я не про медь.

Тишин провёл ногтем вдоль линии. Из-под порога донёсся тихий стеклянный звон, будто внутри кто-то задел инструмент и успел поймать.

— Кто-то там есть, — сказала Вера.

— Стол, — ответил Тишин. — Большой стекольный стол. Ножки из разного металла. Если одна осела, он звенит от шагов во дворе.

— Вы уверены?

— Нет. Поэтому хочу открыть.

Он показал на четыре железные шляпки, забитые в камень по краям двери. Три покрылись ржавчиной, четвёртую недавно чистили.

— Северное общество стянуло цепью нижний угол. Повернёте ключ — медная жила порвётся, а контур запрётся на самого себя. Потом треснет стекло и дух полезет в дымоход.

— Мы поняли, — сказал я. — Как открыть?

— Снять судебные полосы при свидетеле. Цепь — по акту. Наружную дверь не тянуть. Разгрузить левую заклёпку железным клином, прогреть медь, потом дать внутреннему затвору понять, что входит хозяин.

— Старые мастерские открывались работой, не кровью, — добавил он, когда Вера уже вытянула руку. — Дом должен назвать цель, мастер — принять инструмент, управляющий — людей.

Семён вошёл во двор с двумя мужчинами, и разговор пришлось отложить.

Первый был высокий, худой, с такими длинными руками, что рукава гражданского пальто не доходили до косточек. На левом глазу лежало белёсое пятно, правый щурился за двоих. Свёрток инструментов он нёс под мышкой, завёрнутым в детскую клеёнку с выцветшими утками. Второй шёл впереди, хотя дорогу показывал Семён. Кашемировый шарф, начищенные сапоги, усы острижены по военной моде. Инструментов при нём не было.

— Иван Дорофеевич Мохов, — сказал Семён, указывая на высокого. — Восьмая сапёрная. Крепления, подкопы, полевые знаки. Пётр Климович Каширин. Вторая железнодорожная. Взрывные работы и прокладка линий.

— Бывшая, — поправил Каширин. — Теперь частные поручения. Семён сказал, у вас постоянное место.

— Семён сказал, что есть проба, — ответил я.

Каширин улыбнулся так, будто мы уже договорились, а я просто неверно назвал договор.

— Разумеется. У всех сейчас проба.

Мохов развернул свёрток. Инструменты оказались чистыми, ручки — обмотаны разной тканью. На вопрос о глазе он ответил, что стекло вынули не всё, но вблизи он видит. Каширин тут же предложил оставить его на подсобных работах.

— Проверим общую, — сказал я.

Вчерашняя атака оставила в стене кабинета пролом, пожар — ожоги, а восточный флигель имел собственный старый дымоход с трещиной. Выбирать искусственную задачу не требовалось. Мы обошли угол. Над дверью в угольный лаз кладка разошлась на два пальца; из щели сыпалась сухая известь. Лаз вёл под мастерскую и дальше к основанию трубы. Павел утверждал, что осенью пролезал там целиком. После этого Агафья запретила ему рассказывать подробности.

— Нужно понять, цела ли нижняя перевязка дымохода, — сказал я. — Не ломая кладку и не входя в мастерскую.

Каширин первым заглянул в лаз.

— Фонарь на длинной рукояти. Или мальчишку внутрь. Узко, зато недалеко.

Павел стоял рядом. Каширин окинул его взглядом.

— Вот этот пройдёт.

— Этот имеет имя, — сказала Вера.

— Не сомневаюсь.

— Павел, — сказал садовник.

— Прекрасно. Павел возьмёт верёвку, если кладка пойдёт — вытянем.

Мохов присел у щели. Не полез внутрь, не постучал для вида. Взял из свёртка тонкую стальную спицу, ввёл между кирпичами и долго шевелил. Из лаза высыпалась горсть пыли. Потом ещё одна.

— Тяга сюда идёт, — сказал он. — Значит, трещина сквозная. Верх опирается на край свода. Если мальчишка заденет плечом, верёвка вытащит ноги.

Павел отступил.

— А остальное? — спросил Семён.

— Как повезёт.

Каширин нахмурился:

— Пыль от старой кладки всегда сыплется. Вы же сапёр, Иван Дорофеевич, а не нянька.

Мохов вытащил спицу и показал нам. Кончик был влажным и чёрным.

— Сажа свежая. Трубой пользовались после трещины. Сначала две стойки под свод, потом зеркало на рукояти. Человека — если не увидим.

— Сколько времени? — спросил я.

— Стойки сделать — час. Посмотреть — четверть. Что внутри, не знаю.

— А если заказчик требует ответ сейчас?

— Получит ответ: не знаю.

Каширин усмехнулся:

— С таким ответом много не заработаете.

— С другим можно заработать похороны, — сказал Семён.

Каширин повернулся ко мне:

— В полку ответственность распределялась по чину. Мастер определяет способ, рабочий исполняет. Если каждый полезет первым, кто будет думать?

— Тот, кто отправил Павла в лаз, где вы не были, — ответил я. — Вы приняты не будете.

Улыбка осталась на его лице ещё на секунду, потом исчезла.

— Из-за одного предложения?

— Из-за того, кому в нём достался риск.

— У вас дом на торгах, мастерская под печатью, лицензии нет. А вы перебираете людьми.

— Именно поэтому.

— Вы здесь устраиваете богадельню, Корнев.

— Нет. В богадельне вам дали бы обед. Ворота там.

Герасим не мог выйти, зато ворота услышали. Одна створка приоткрылась с долгим скрипом. Каширин вздрогнул и сразу сделал вид, что поправляет шарф.

Семён проводил его молча. Вернулся через минуту.

— Я с ним две переправы ставил.

— Хорошо ставил?

— Хорошо. Когда рядом был офицер.

— Здесь рядом не всегда буду я.

Семён кивнул. Лицо стало тяжелее: отказывать человеку, с которым служил, неприятно даже тогда, когда отказ правильный.

Мохов тем временем измерил лаз локтем, осмотрел ближайшие доски и отложил две.

— Эти гнилые, — сказал он.

— Вы приняты на три дня, — сказал я. — Рубль за рабочий день и еда. Если появится оплаченный выезд — доля из рабочей трети. Риском командует Семён. Опасность можно остановить без разрешения.

— А если остановлю вас?

— Причину назовёте.

— Тогда принял.

Он протянул руку, вспомнил о моих повязках и убрал.

— Договор до первой работы, — добавил Мохов.

— Дуня! — крикнула Вера через двор. — Неси бумагу!

Мохов впервые улыбнулся. Белёсый глаз не изменился, здоровый стал моложе.

К полудню стойки стояли. В лаз никто не полез. Зеркало на железной полосе показало трещину у основания трубы и старую заслонку, которую кто-то заклинил открытой. Тишин выругался, увидев её, затем потребовал записать: до ремонта печь мастерской не топить.

Причину он назвал.

***

На пятый день моего управления Каменец привёл судебного помощника Щукина и двух свидетелей. Временный управляющий имел право провести повторную опись, если имущество разрушалось под печатью. Это право стоило рубль восемьдесят, горячий чай и двадцать копеек старухе от трамвайной остановки, согласившейся смотреть, как чиновник снимает две бумажные полосы.