Управляющий последнего рода

Лебедев чуть склонил голову и вышел.

Я посмотрел на Веру.

— Неплохо.

— Отец говорил лучше.

— Ваш отец умел репетировать речи заранее.

— Неправда.

— Вы просто не видели, сколько бумаги он переводил.

Она хотела улыбнуться. Не позволила себе.

Рабочие развернули зеркало. Когда оно пересекло порог в обратную сторону, напряжение во дворе исчезло. Не постепенно — сразу. Стало слышно дождь, тяжёлое дыхание людей, скрип колёс.

Правая створка ворот отлипла от столба и медленно вернулась на место.

Сама.

Рудин это тоже заметил.

— Я внесу в акт, что объект обладает незаявленной очаговой активностью.

— Вносите.

— Палата надзора может признать дом опасным.

— Может.

— Вы всегда так спокойно реагируете на плохие новости?

— Нет. Иногда сажусь.

Я сел прямо на ступеньку крыльца.

Ноги решили, что на сегодня с них достаточно.

***

Доктор прибыл через четверть часа — запыхавшийся молодой человек с чёрным саквояжем и выражением лица, будто его вызвали исключительно затем, чтобы испортить обед.

Прижатому грузчику повезло: два треснувших ребра, сильный ушиб, но внутреннего кровотечения доктор не нашёл. Герасим отделался сотрясением и вывихом плеча. Его перенесли в комнату возле кухни.

Когда старик очнулся во второй раз, я сидел рядом и придерживал кружку с водой.

— Мелкими глотками.

— Вы кто? — спросил он.

— Сегодня этот вопрос особенно популярен.

Герасим прищурился. Один глаз заплыл, второй оставался цепким.

— Корнев?

— Да.

— Полковник говорил.

— Что именно?

— Что вы скверный человек.

— Похоже на него.

— Но полезный.

— А это уже лесть.

Старик сделал глоток и поморщился.

— Зеркало?

— В доме.

Плечи у него опустились. Будто до этого он удерживал ими потолок.

— Почему оно так важно?

Герасим посмотрел на дверь. Вера стояла там, скрестив руки.

— Это матушкино зеркало, — сказала она.

— Ваша матушка однажды закрыла им западную лестницу, — прошептал старик. — После того как оттуда вышло не то.

— Не то — это что? — спросил я.

— Не знаю. Я дверь держал.

— Очень предусмотрительно.

— Матушка велела никогда не выносить зеркало за ворота. Я господам сказал. А они…

Он замолчал.

— Вы поскользнулись, — подсказал я.

Герасим посмотрел на свои разбитые костяшки.

— Дважды.

— Бывает.

Вера подошла к кровати и поправила сбившееся одеяло. Движение получилось привычным, хотя она явно старалась сделать вид, будто просто убрала складку.

— Отдыхайте, Герасим Фомич. Агафья Петровна принесёт бульон.

— Не из старой курицы?

— Из той, которая вас не уважала.

— Тогда съем.

Мы вышли в коридор.

В доме пахло сыростью, лекарством и пылью. С пустых стен на нас смотрели светлые прямоугольники — картины сняли, но вернуть ещё не успели. У лестницы лежал свёрнутый ковёр. На перилах висела судебная бирка с номером.

Вера шла впереди. Спина ровная, подбородок поднят. Только руки выдавали: пальцы то сжимались, то разжимались.

— Я не просила вас приезжать, — сказала она.

— Знаю.

— Отец не говорил, что назначил управляющего.

— Мне тоже.

Она остановилась.

— Как это?

— Я получил документы три недели назад. Письмо пришло из столицы в Псков. К тому времени ваш отец уже умер.

— Почему вы не были на похоронах?

Вопрос прозвучал спокойно. Слишком спокойно.

Я посмотрел на бирку, привязанную к перилам.

— Не успел.

— От Пскова поезд идёт меньше суток.

— Я был не в Пскове.

— Где?

— В месте, откуда пришлось сначала ехать до Пскова.

— Очень содержательно.

— Я старался.

Она резко развернулась.

— Вы думаете, если пару раз пошутите, я перестану спрашивать?

Серые глаза у неё были отцовские. Аркадий так же смотрел, когда уже знал ответ, но хотел услышать, насколько плохо ты соврёшь.

— Нет. Я думаю, если скажу, что был на границе, где хоронил своего брата, вам придётся либо извиняться, либо делать вид, что вам всё равно. Ни то ни другое сейчас не поможет дому.

Вера замерла.

Лицо у неё дрогнуло, но она быстро взяла себя в руки.

— Я не знала.

— Для этого обычно и задают вопросы.

— Простите.

— Не надо.

— Вы только что сказали…

— Я сказал, что вам придётся извиняться. Не сказал, что мне это нужно.

Она отвернулась к окну. За грязным стеклом рабочие заносили мебель обратно. Ножка сломанного стула торчала из-под брезента.

— Вы служили с отцом?

— Двадцать лет с перерывами.

— Он называл вас своим квартирмейстером.

— Он делал это, когда хотел меня разозлить. Я был полковым интендантом.

— Разница большая?

— Примерно как между полковником и человеком, который объясняет полковнику, почему его приказ невозможно выполнить.

— И что делал полковник?

— Приказывал выполнить невозможное к утру.

На этот раз она всё-таки улыбнулась. Улыбка появилась и сразу исчезла.

— Вы сможете спасти дом?

Хороший вопрос.

Я мог соврать. Она ждала именно этого — спокойного взрослого в старом сером сюртуке, который пообещает разобраться. После смерти отца вокруг неё наверняка было достаточно людей с такими обещаниями.

— Не знаю.

— Тогда зачем приехали?

— Чтобы выяснить.

— За тридцать дней?

— Двадцать девять с половиной. Рудин начал считать с полудня.

Она сжала губы.

— У нас долг.

— Видел.

— Большой.

— Числа редко становятся меньше, если называть их большими вместо точных.

— Пятьдесят две тысячи.

Я посмотрел на неё.

— Хорошо. Уже лучше.

— В кассе почти ничего.

— Сколько?

— Не знаю.

— А вот это хуже.

— Лев Борисович ведёт счета.

— Кто такой Лев Борисович?

— Поверенный отца.

— Где он?

— Утром уехал в долговую палату.

— До начала описи?

Вера нахмурилась.

— Да.

Я запомнил.

— Кто сейчас в доме?

— Агафья Петровна, Герасим Фомич, горничная Дуня, истопник, кухонная девушка и Павел — он присматривает за садом. Остальные ушли.

— Жалованье давно не платили?

Она промолчала.

— Вера Аркадьевна.

— Два месяца.

— Почему эти остались?

— Потому что это их дом.

— Нет.

Она вскинула подбородок.

— Что — нет?

— Это ваш дом. Они здесь работают. Если люди два месяца работают без денег, у них есть причина. Верность, страх, надежда получить долг, отсутствие другого места — неважно. Мне нужны настоящие причины, а не красивые.

— Вы говорите о них как о строках в ведомости.

— Строки не едят. Люди — да. И если я не узнаю, чем кормить шестерых человек завтра, послезавтра у вашего дома станет на шесть верных слуг меньше.

Она хотела возразить. Не стала.

— Что вам нужно?

— Ключи. Счётные книги. Список имущества до описи. Все долговые бумаги. Комната, где можно поставить сундук и не провалиться этажом ниже. И чай.

— Чай?

— Последний пункт обсуждается.

— А если я откажусь?

— Тогда я сяду на этот ковёр и буду ждать, пока вы передумаете. Ходить мне сейчас всё равно неприятно.

Её взгляд опустился к моей левой руке.

Пальцы уже двигались, но плохо. Я спрятал кисть в карман.

— Это из-за ворот?

— Нет, из-за погоды.

— Вы всегда врёте так неубедительно?

— Только молодым хозяйкам, которые ещё не дали мне чай.

— Я вам не хозяйка.

— Пока не уверен. Но дом вас послушал.

Вера обернулась к лестнице, словно ожидала увидеть там кого-то ещё.

— Он не послушал. Он испугался.

— Есть разница?

— Большая.

— Объясните.

Она провела пальцами по отцовской булавке.

— Не сейчас.

— Хорошо.

— Вы не будете требовать?

— Буду. После чая.

Из глубины дома донёсся грохот. Затем женский голос сообщил:

— Если эти дармоеды ещё раз поставят диван поперёк прохода, я им его на спину пришью!

Вера закрыла глаза.

— Это Агафья Петровна.

— Она мне уже нравится.

— Подождите знакомиться.

— Вы правы. Спешка портит отношения.

Мы дошли до конца коридора. Вера остановилась перед двустворчатой дверью. На одной половине осталась табличка: «Управляющий». На другой — светлый след от сорванной судебной печати.

Она сняла с пояса связку ключей. Выбрала длинный железный.

— Этот кабинет пустовал после отъезда прежнего управляющего.

— Когда он уехал?

— Два месяца назад.

— Перед тем, как перестали платить жалованье?

— Почти одновременно.

Ещё одно совпадение. День обещал быть богатым.

Вера вставила ключ. Замок не повернулся.

Она попробовала сильнее.

— Дайте.

— Я умею открывать двери.

— Не сомневаюсь. Но сейчас дверь с вами не согласна.

Вера отступила.

Я коснулся дерева правой ладонью. Никакой опасной нагрузки. Только старый перекос коробки и набухшая от сырости створка.

Приподнял дверь за ручку, одновременно повернул ключ.

Замок щёлкнул.

— Магия? — спросила она.

— Плотник.

— Вы плотник?

— Нет. Поэтому дверь всё ещё скрипит.

Кабинет действительно оказался почти пуст. Письменный стол у окна, два стула, книжный шкаф без книг. На полу пыль, у стены свернули выцветший ковёр. Предыдущий управляющий забрал даже чернильницу.

Мой сундук сюда ещё не принесли.

Зато на столе лежал закрытый конверт.

Я узнал почерк.

Вера тоже.

— Отец?

На конверте стояло: «Матвею. Лично».

— Похоже.

Она сделала полшага внутрь.

— Вы прочитаете?

— Да.

— При мне?

Я взял конверт. Бумага была сухой, хотя в кабинете тянуло сыростью. Аркадий приготовил письмо заранее. Возможно, передал слугам. Возможно, кабинет сам решил, что пора его показать.

После сегодняшних ворот оба варианта следовало считать одинаково неприятными.

— Это личное письмо.

— Обо мне?

— Скорее всего.

— Тогда я имею право знать.

— Если там будет то, что касается вас, узнаете.

— А если вы решите, что не касается?

— Придётся вам прожить несколько часов, не контролируя всё на свете.

Она резко вдохнула.

Я сразу понял, что сказал лишнее.

Дом, отец, брат, деньги — за последние три года у неё последовательно отняли почти всё, что она могла контролировать. И вот пришёл ещё один взрослый мужчина с бумагой и сообщил, что так будет удобнее.

— Вера Аркадьевна…

— Чай будет через четверть часа, — перебила она. — Ключи пришлю с Агафьей Петровной.

— Благодарю.

— Не за что.

Она вышла и закрыла дверь.

Я остался один.

— Отлично начал, Корнев, — сказал я пустому кабинету.

Дом ответил тихим стуком где-то над потолком.

— Тебя не спрашивали.

Я сел за стол и только тогда позволил себе снять левую перчатку.

Кисть дрожала. Большой палец чувствовал прикосновение, указательный — через раз, мизинец не чувствовал ничего. По предплечью бежали мелкие судороги.

Врач после Восточной кампании говорил: ещё две серьёзные перегрузки — и рука может не вернуться.

С тех пор перегрузок случилось девять.

Врачи вообще любят круглые числа.

Я прижал ладонь к холодной столешнице и вскрыл конверт ножом.

Внутри был один лист.

«Матвей.

Если ты читаешь это в моём кабинете, значит, я не успел сделать то, что должен, а ты по какой-то причине согласился разбираться в оставленном мной бардаке. За второе заранее прошу прощения. За первое — нет. Я знал, что делал.

Не спасай фамилию. Фамилия переживёт позор или не заслуживает спасения.

Позаботься о Вере и людях под этой крышей. Роман, если он жив, может вернуться не один.

Дом продают не из-за долга.

Не отдавай зеркало.

А. Б.»

Я перечитал письмо дважды.

Потом положил рядом поручение, долговый лист и копию описи с печатью, поставленной за день до смерти Аркадия.

На столе получился вполне приличный набор причин немедленно уехать.

Снаружи рабочие тащили обратно шкаф. Кто-то ударил углом о косяк. Агафья Петровна отреагировала так, что даже через две двери стало ясно: шить диван на спину она собиралась не в переносном смысле.

Я посмотрел на стену напротив.

Сначала мне показалось, что от усталости двоится в глазах.

По старой штукатурке ползла тонкая чёрная линия. Пахнуло табаком. Линия раздваивалась, изгибалась, оставляя буквы. Не чернила и не копоть из печи — стена будто выдавливала из себя многолетнюю сажу.

Я не вставал.

Левая рука всё ещё дрожала, нога ныла, в кармане лежал билет, по которому вечером можно было уехать из столицы.

Надпись закончилась.

УПРАВЛЯЮЩИЙ ПРИНЯТ.

Через мгновение ниже появилось ещё одно слово.

ПОКА.

Я прочитал.

Подождал, не добавит ли дом условий мелким почерком.

— Щедро, — сказал я.

Где-то в глубине усадьбы один раз стукнула дверь.

Глава 2. Сорок семь рублей

Дверь в глубине дома стукнула один раз и больше не подавала голоса. На стене напротив меня чернело: УПРАВЛЯЮЩИЙ ПРИНЯТ. ПОКА.

Я сидел, прижимая левую ладонь к столешнице, и размышлял, насколько прилично требовать у нанимателя объяснений, если наниматель состоит преимущественно из штукатурки, старого дерева и дурного характера. В армии подобные случаи решались просто: кто подписал приказ, тот и объясняет. Дом ничего не подписывал. Дом поставил меня перед фактом, причём второе слово в его сообщении нравилось мне гораздо меньше первого.

Снаружи снова заорала женщина, пообещавшая засунуть кому-то диван в место, совершенно для этого не предназначенное. За угрозой последовал грохот, обиженный мужской голос сообщил, что диван не проходит, и женщина велела оторвать ему ножки.

— Дивану, болван! — уточнила она.

Я убрал письмо Аркадия во внутренний карман и натянул перчатку. Пальцы слушались через один, зато перчатка скрывала дрожь. Для первого дня на новой должности этого было достаточно.

Дверь открылась без стука. На пороге стояла женщина лет шестидесяти в чёрном платье и безукоризненно белом переднике. В одной руке она держала связку ключей, в другой — поднос с чайником, чашкой, хлебом и толстым куском холодной буженины. Сильные руки, седые волосы под наколкой, лицо человека, который всю жизнь выслушивал просьбы, а исполнял только разумные. Она оглядела меня, раскрытый конверт, перчатку и надпись на стене. На надписи задержалась ненадолго.

— Значит, вы тот самый Корнев.

— Смотря что вам обо мне рассказывали.

— Покойный барин говорил, что вы способны за один вечер обнаружить пропажу полкового обоза, повара и трёх бочек спирта.

— Обоз стоял не на той станции, повар женился, а спирт был утрачен безвозвратно.

Женщина поставила поднос на стол. Чай плеснул в носике, но ни капли не пролилось.

— Барин говорил, что вы его нашли.

— Это была пустая бочка. Клевета.

Уголок её рта дрогнул и сразу вернулся на место.

— Агафья Петровна Невзорова. В этом доме я экономка, повар и последняя инстанция для людей, которые считают, что мокрые сапоги высыхают сами. Ключи велено передать вам. Чай тоже. Хотя насчёт чая Вера Аркадьевна распорядилась так, будто он у нас казённый.

Она положила связку рядом с поручением. Ключей было больше тридцати: от маленьких, похожих на игрушечные, до тяжёлых бородчатых, которыми можно было отбиваться от взыскателей не хуже свинцовой дубинки. На одном висела новая жестяная бирка «УПР.», на другом выцветшая костяная пластинка с надписью «ЗАП. БАШ.».

— От западной башни тоже? — спросил я.

Агафья Петровна посмотрела на костяную бирку, потом на стену. За те две секунды, что она молчала, выражение её лица не изменилось. Только поднос тихо звякнул под пальцами.

— От двери в башенку. Подходит ли к замку, не знаю. Аркадий Михайлович велел туда не ходить.

— Когда?

— Зимой.

— По какой причине?

— По той, что он был хозяин, а я не любительница проверять, насколько хозяин уверен в своих распоряжениях.

Хороший ответ. Особенно если учесть, что хозяйских распоряжений она, судя по всему, не боялась с рождения.

Я налил чай. Крышка чайника была стянута медной проволокой, на чашке темнела трещина, аккуратно залитая оловом. Буженина оказалась настоящей, хлеб — вчерашним, горчица — такой, что мёртвый Аркадий мог бы ненадолго вернуться и объяснить, какого чёрта оставил мне своё хозяйство.

— Серебро продали вы? — спросил я, отрезая хлеб.

Агафья Петровна не вздрогнула. Она вообще не выглядела женщиной, которая тратит силы на движения, не приносящие пользы.

— Какое серебро?

— То, от которого на подносе остались светлые круги. Чайная пара стояла здесь много лет, её убрали недавно. Эта чашка из людской, блюдце из гостевых, ложки нет вообще. Значит, часть сервиза продали не судебные исполнители и не вчера.

— Ложку вы бы всё равно погнули.

— Поэтому признались?

— Нет. Поэтому не дала.

Она поправила край передника, глядя мне прямо в глаза.

— Барыня заболела весной. Потом понадобилось хоронить. Потом Аркадий Михайлович… тоже. Жалованье людям не платили, а лавочники фамильными речами не кормятся. Я продала несколько вещей, которые могла вынести без описи. Если хотите уволить, увольняйте после чая. Еда пропадать не должна.

— Сколько получили?

— Сто восемьдесят четыре рубля.

— Куда ушли?

— Похороны, аптекарь, два месяца у мясника и половина жалованья кухонной девке. У неё мать слегла.

— Записи есть?

— В синей тетради, на кухне. Я не воровка.

— Воровки тоже ведут записи. Хорошие.

Агафья Петровна прищурилась.

— Хотите сказать, что не верите?

— Хочу сказать, что проверю. Если всё сходится, серебро вы спасли от описи и превратили в еду. Если не сходится — украли. Между этими вещами помещается одна тетрадь.

Она помолчала, потом неожиданно кивнула.

— Аркадий Михайлович говорил, с вами тяжело.

— Со мной понятно. Это часто путают.

В коридоре послышались быстрые шаги. Вера вошла без стука, как и экономка, но на этом сходство заканчивалось. Косу она успела переплести, промокшее платье сменила на сухое, отцовская булавка снова была приколота у горла. Лицо держала спокойно. Только взгляд сразу нашёл письмо в моём кармане, словно бумага могла просвечивать сквозь сюртук.

— Вы прочитали?

— Да.

— И?

— Ваш отец просил не отдавать зеркало.

— Это я видела.

— Он ещё просил позаботиться о вас и людях.

— Я не нуждаюсь…

— Все нуждаются. Отличаются только способы это скрыть.

Вера сжала губы. Агафья Петровна подняла чайник и налила ей чашку, хотя та не просила. Девушка приняла её так же машинально, как накануне, должно быть, принимала отцовскую руку, поданную на ступенях.

— Что вы собираетесь делать? — спросила Вера.

— Осматривать дом.

— Сейчас? На улице уже темнеет.

— Через двадцать девять с половиной дней темнеть будет тоже. Вряд ли кредитное общество сочтёт это уважительной причиной.

— Вы едва стояли полчаса назад.

— Теперь сижу. Значит, положение улучшилось.

Она посмотрела на мою левую руку. Перчатка дрожала меньше, чем пальцы под ней, но Вера заметила. Ничего не сказала — и за это я был ей благодарнее, чем за возможные слова.

Я допил чай, убрал в карман ломоть хлеба и поднялся. Нога отозвалась тупой болью в бедре, рука — иголками до локтя. Агафья Петровна взяла со стола связку прежде, чем я успел к ней потянуться.

— Ключи пока понесу я, — заявила она. — Если новый управляющий уронит их в первую же минуту, дом может счесть это знаком.

— Дом уже высказался.

Она снова посмотрела на надпись. Чёрные буквы бледнели, впитываясь в штукатурку, однако последнее слово держалось упрямо.

— Он всегда любил оставить за собой право передумать, — сказала экономка и вышла первой.

Вера задержалась.

— Вы видели такое раньше?

— Разговорчивые стены? Однажды на Востоке крепостной вал три дня стонал голосом сапёрного капитана. Потом выяснилось, что капитан жив, просто его завалило внутри контргалереи.

— И вы его нашли?

— Нет. Нашёл сапёр. Я нашёл людей, которые ещё утром списали капитана из довольствия. Это было проще.

— Вы на всё отвечаете армией?

— Пока дом не выдаст мне другого опыта.

Мы догнали Агафью Петровну у лестницы. На площадке двое рабочих ставили на место шкаф, вынесенный взыскателями. Один прижимал к рассечённому лбу грязную тряпку. Увидев меня, он отвернулся. Я не стал напоминать, что лбом он познакомился с кирпичной стеной по собственной инициативе. Человеку и без того предстояло объяснять жене, почему честная опись имущества потребовала ножа.

Агафья провела нас не по парадным комнатам, а сразу в восточное крыло. Правильное решение. Парадные залы показывают, каким дом хотел казаться гостям; кухни, чердаки и подвалы — каким он был на самом деле.

В первой комнате потолок потемнел от воды. Под течью стояли три таза, в каждом плавала известковая крошка. Ковёр сняли, мебель сдвинули к внутренней стене, электрическая лампа под плафоном не горела. Когда Агафья повернула выключатель, внутри стены что-то сухо треснуло и запахло палёной тканью.

— Больше не трогайте, — сказал я.

— Я и не трогаю, — ответила она. — Это Вера Аркадьевна каждый вечер проверяет, не одумался ли провод.

— Провода редко испытывают раскаяние.

Вера поставила чашку на подоконник.

— Электрик запросил сорок рублей.

— За эту комнату?

— За восточную половину этажа.

Я провёл правой ладонью по стене возле выключателя. Дар не открывал мне медных жил под штукатуркой, но перекос ощущался даже без него: линия питания тянула больше, чем получала, и где-то дальше по коридору нагрузка срывалась в пустоту. Проверять точнее я не стал. После ворот ещё одно применение могло превратить ревизию в осмотр управляющего доктором.

— Электричество не включать до мастера. Сколько комнат на этой линии?

— Семь, — сказала Вера.

— Девять, — поправила Агафья. — Ещё малая гладильная и бывшая детская.

Вера бросила на неё взгляд.

— Детская закрыта.

— Закрытая комната не перестаёт гореть, если проводка решила иначе.

Я достал записную книжку. Карандаш пришлось держать правой рукой непривычно высоко: левую нельзя было использовать даже как опору.

— Девять комнат. Проводка — не меньше сорока, кровля над крылом?

— Кровельщик говорил триста, — ответила Вера.

— Кровельщик говорил двести двадцать, — возразила экономка. — Триста он назвал, когда увидел герб над воротами.

— Значит, позовём его через кухню.

Агафья Петровна одобрительно хмыкнула. Вера подошла к одному из тазов и носком сдвинула его под редкую каплю.

— Отец собирался чинить крышу весной.

— Весна уже здесь, — сказал я.

— Он умер три недели назад.

Капля упала в таз, и от этого тихого звука моя фраза показалась ещё глупее. Я зачеркнул в книжке слово «срочно», написал его снова и не стал извиняться. Извинения хорошо лечат обиду, но воду с потолка не отводят.

Дальше были комнаты, из которых вынесли почти всё ценное, и комнаты, в которых ценного никогда не было. За каждой дверью Агафья называла не прежнего жильца, а поломку: здесь не закрывается окно, там под паркетом завёлся стеклянный мох, в голубой гостевой по ночам скребётся пустая печь, а в комнате покойной хозяйки нельзя двигать туалетный столик, потому что после этого двери начинают открываться не в ту сторону. Вера несколько раз пыталась добавить историю — кто выбирал обои, на каком кресле сидел Роман, где мать принимала врача, — но воспоминания неизменно упирались в стоимость ремонта. Я записывал обе части. Для сметы требовалась вторая. Чтобы понять дом, вероятно, пригодится первая.

У опечатанной парадной гостиной я проверил сургуч. Печать была сегодняшняя, номер совпадал с описью. За дверью оставались картины, рояль, бронзовые часы и половина мебели, которую не успели вынести. Зеркало вернули туда же, приставив к внутренней стене и накрыв серой тканью. Даже через дверь я чувствовал слабое напряжение, будто комната стояла не на паркете, а на палубе при боковой качке.

— Оно всегда там висело? — спросил я.

Вера покачала головой.

— До маминой смерти — на площадке западной лестницы. Потом отец приказал перенести в гостиную.

— После того, что вышло из башни?

Агафья резко повернула голову.

— Герасим рассказал, — пояснил я.

— Герасим Фомич после удара мог рассказать, что государь живёт у него под кроватью.

— Нет, — сказала Вера. — Государь там не поместится.

Экономка одарила её долгим взглядом. Вера спокойно подняла чашку. Впервые я увидел между ними не хозяйку и прислугу, а двух людей, много лет споривших одними и теми же приёмами.