СРОК ГОДНОСТИ

Он поднял глаза на фасад здания. Когда-то, в 2020-х, он смотрел на него по телевизору, когда президент обращался к нации. Он помнил те моменты - семья собиралась у экрана, все замирали, слушая слова о свободе, о демократии, о том, что Америка - самая великая страна в мире. Он верил в это. Он верил, что его дети будут жить лучше, что страна будет процветать, что будущее будет светлым. Теперь его дети мертвы - один умер от голода в 2053-м, другой пропал без вести в 2060-м, когда его квартал «отключили» за неуплату корпоративных сборов. Внуков у него не было - они так и не родились. И Америка, которую он знал, тоже умерла.

Над Белым домом, там, где когда-то развевался флаг США, теперь висел другой символ - синий шар с белыми кольцами, логотип «Солар-Сити». Он был большим, ярким, подсвеченным с внутренней стороны, чтобы его было видно за несколько километров. Чарльз смотрел на него и не чувствовал гнева. Только пустоту. Такую же пустоту, как в его груди, как в его квартире, как в этом городе, который когда-то был сердцем мира.

- Прощай, Америка, - сказал он тихо, почти шёпотом. - Ты была хорошей страной. Пока была.

Он постоял ещё минуту, затем повернулся и зашагал прочь. Ему нужно было доставить ещё одну посылку - пластиковый контейнер с синтетическими протеинами для офиса «Кибер-Фонда» в пригороде. Заказ был срочным. У него не было времени на сантименты.

Ноябрь 2071 года. Лондон. Вестминстерский дворец.

Зал заседаний Парламента был пуст. Длинные скамьи из тёмного дуба, на которых когда-то сидели депутаты, споря до хрипоты о судьбах нации, теперь казались безжизненными рядами. В воздухе витал запах пыли и старой бумаги. Кто-то из уборщиков забыл погасить свет, и он горел тусклым жёлтым светом, отбрасывая длинные тени на пустые кресла. На столе спикера лежал деревянный молоток - тот самый, которым он когда-то призывал к порядку. Теперь он просто лежал, как музейный экспонат, забытый и ненужный.

Сам спикер - высокий седой мужчина с усталым, измождённым лицом - стоял у своей кафедры, собирая последние вещи. Папка с документами, несколько фотографий, потёртая ручка. Он работал здесь тридцать лет, прошёл путь от простого депутата до самого высокого поста в британской политике. Он помнил дебаты о Брексите, о климате, о войнах и мире. Он помнил, как зал был полон, как голоса депутатов сливались в гул, как страна жила и дышала. Теперь всё это было в прошлом. А прошлое не имело значения.

Он окинул взглядом пустые ряды. Большинство его коллег уже ушли - перешли на работу в корпорации, получили контракты, стали менеджерами «Кибер-Фонда» или «Грин-Матрикс». Некоторые просто исчезли - их имена вычеркнули из реестров, как будто их никогда не существовало. Несколько стариков, таких же как он, не дожили до этого дня, умерли от болезней и старости в ожидании конца. Он был последним, кто покидал это здание. Последним избранным народом.

Он взял папку, вышел из зала и пошёл по коридору. Мимо проносились портреты королей и королев, которые висели здесь веками - от Генриха VIII до Елизаветы II. Их лица смотрели на него с высоты, как свидетели уходящей эпохи. Скоро их тоже снимут, упакуют в ящики и отправят на склад - или продадут на аукционе корпоративным коллекционерам. Их заменят логотипы. Портреты менеджеров. Схемы прибыли.

Он вышел на улицу. Солнце, обычное английское, серое, пряталось за облаками. В воздухе пахло дождём и выхлопными газами электромобилей. Он обернулся и посмотрел на здание, в котором провёл тридцать лет своей жизни. Ему казалось, что оно тоже смотрит на него, как старый друг, который прощается навсегда.

- Конец, - сказал он тихо. - Всё кончилось.

Он сел в машину - старую, ещё бензиновую, которую он сохранил вопреки всем правилам - и завёл двигатель. Больше он никогда не вернётся в это здание. И никто не вернётся. Вестминстерский дворец станет офисом корпорации. Или торговым центром. Или просто руинами. В новом мире не было места для старых символов.

Март 2072 года. Токио. Императорский дворец.

Император сидел в своём тронном зале - единственный человек, который сохранил достоинство в этом мире, где всё продавалось и покупалось. Ему было восемьдесят лет, его лицо было изрезано глубокими морщинами, а глаза, когда-то яркие и внимательные, теперь потускнели от усталости. Он помнил времена, когда Япония была одной из величайших держав мира - её технологии, её культура, её экономика вдохновляли целые поколения. Теперь она была просто зоной влияния «Грин-Матрикс», одной из множества территорий, которые корпорации поделили между собой, как пирог. Император знал, что его роль, его титул, его история - всё это стало просто формальностью.

Перед ним стоял представитель корпорации - молодой мужчина лет тридцати, в идеальном чёрном костюме, с вежливой, отрепетированной улыбкой, которая не касалась глаз. Он держал в руках планшет, на котором, вероятно, был готовый текст заявления - формальное уведомление о том, что дворец переходит в собственность корпорации, а император должен покинуть его в течение месяца.

- Ваше Величество, - начал представитель, его голос был мягким и почтительным, но в нём чувствовалась сталь - та самая сталь, которая сломала не одну династию. - Мы пришли, чтобы сообщить вам о решении совета директоров «Грин-Матрикс». В соответствии со статьёй 1.2 «Договора 404», все активы государства переходят корпорациям в счёт погашения долговых обязательств. Императорский дворец, как государственная собственность, подлежит передаче. Вам будет предоставлено жилье в одном из корпоративных районов Токио. Условия проживания соответствуют статусу почётного Пользователя.

Император молчал. Он смотрел на представителя и думал о том, что этот человек даже не представляет, что он только что сделал. Он не говорит о конце династии, о конце истории, о конце всего того, что строилось веками. Он говорит о «статусе почётного Пользователя». Как будто это компенсация.

- Я понимаю, - сказал император наконец. Его голос был тихим, но ровным - голос человека, который принял неизбежное. - Когда я должен покинуть дворец?

- В течение месяца, Ваше Величество. Сотрудники корпорации будут сопровождать вас, чтобы обеспечить комфорт и безопасность.

Император кивнул. Он медленно поднялся с трона, опираясь на резную трость, и подошёл к окну, выходящему в сад. Там, среди вековых деревьев, росли сосны и сакуры, которые сажали его предки столетия назад. Их ветви раскинулись под серым небом, и в них ещё сохранилась жизнь - единственная жизнь, которая не была продана корпорациям. Император знал, что эти деревья тоже вырубят. Вместо сада появятся вертикальные фермы, конвейеры, модули. Всё, что не приносит прибыли, будет уничтожено.

- Я уйду, - сказал он тихо, не оборачиваясь. - Но я прошу об одном. Не уничтожайте сад. Пожалуйста. Эти деревья помнят больше, чем мы. Они - память моей страны.

Представитель колебался. Он знал, что совет директоров не станет сохранять сад ради сантиментов - это экономически невыгодно. Но он также знал, что с императором лучше не спорить. По крайней мере, сейчас.

- Мы постараемся сохранить его, Ваше Величество, - ответил он с той же фальшивой улыбкой.

Император не поверил ему. Но он ничего не сказал. Он просто стоял у окна и смотрел на сад, который уже был мёртв, хотя деревья ещё стояли.

К 2076 году большинство государств перестали существовать. Флаги были сняты во всех столицах мира. Парламенты и конгрессы были распущены. Президенты, короли, императоры - все, кто когда-то олицетворял власть, - либо ушли в отставку, либо исчезли без следа. Их место заняли менеджеры корпораций, которые управляли «зонами влияния» - территориями, разделёнными не по национальным или культурным признакам, а по экономической целесообразности.

Люди смотрели на это и не понимали. Большинство из них родились уже после начала кризиса, они привыкли к корпоративным паспортам, к синтетической пище, к тому, что выборы были чем-то из прошлого, а не частью их настоящего. Они уже не помнили, что такое свобода. Они даже не знали, что это слово когда-то имело значение.

Те, кто пытался протестовать, быстро исчезали. Дроны «Саранча» теперь патрулировали улицы всех городов - не только как оружие, но и как полиция. Они следили за порядком, фиксировали каждое неосторожное слово, каждое подозрительное движение. Они уничтожали любого, кто нарушал Условия использования - без суда, без следствия, без предупреждения.

Мир стал тихим. Слишком тихим. В нём не было звуков протеста, не было криков о помощи, не было даже шёпота надежды. Только гул кондиционеров, шум конвейеров и тихий, монотонный голос диктора в новостях, который сообщал о новых достижениях корпораций.

И никто не задавал вопросов. Потому что вопросов больше не было.

СЦЕНА 3. ЧВС И НОВЫЙ ПОРЯДОК

Май 2075 года. База ЧВС «Феникс-Гард». Пустыня Невада.

В самом сердце пустыни Невада, там, где когда-то взрывались ядерные бомбы и испытывались новейшие самолёты, теперь стояла база частной военной компании «Феникс-Гард». Это была не просто база - это был город, вырезанный из камня и металла, спрятанный от спутников слежения и любопытных глаз. Его здания, сложенные из армированного бетона и стали, выглядели как ульи - безликие, серые, функциональные. Внутри них жили и тренировались тысячи наёмников, мужчин и женщин, которые продали свои жизни корпорациям за контракты, которые обеспечивали их семьи синтетической едой, жильём и защитой от дронов «Саранча». Они не задавали вопросов. Они не имели права задавать вопросы. Они просто выполняли приказы.

Генерал Роберт Хейз стоял на смотровой площадке на самом верху главного административного здания, глядя вниз, на тренировочный полигон, раскинувшийся на несколько квадратных километров. Ему было семьдесят один год, его лицо было изрезано глубокими морщинами, как карта старых войн, а глаза, когда-то ясные и пронзительные, теперь потускнели от многолетней усталости. Он всё ещё носил старую армейскую форму - не корпоративную униформу ЧВС, а настоящую форму армии США, которую он носил ещё в 2020-х годах. Она была выцвела, потёрта на локтях, но он отказывался снимать её. Это было его последнее напоминание о том, кем он когда-то был - и кем больше никогда не станет.

Внизу, на полигоне, сотни солдат в чёрной форме отрабатывали тактику подавления восстаний. Они двигались синхронно, как машины, без единого лишнего движения. Они уничтожали манекены, которые были раскрашены так, чтобы выглядеть как гражданские лица - мужчины, женщины, дети. Их обучали не спрашивать, кто прав, а кто виноват. Их обучали уничтожать всех, кто представлял угрозу для корпоративного порядка. Хейз смотрел на них и видел себя молодого - таким же бездумным, таким же послушным. Он тогда верил, что служит добру. Теперь он знал, что служит злу. Но было слишком поздно что-либо менять.

- Генерал, - раздался голос за спиной. Хейз медленно обернулся и увидел своего заместителя, подполковника Джеймса Харпера - молодого, амбициозного, с таким же стёклянным взглядом, как у всех, кто прослужил в ЧВС больше пяти лет. - Только что поступил новый приказ от «Кибер-Фонда». Нам нужно подавить восстание в Детройте. Группа бывших граждан - около двухсот человек - пытается восстановить энергосеть. Они подключились к старой подстанции и угрожают нарушить стабильность в регионе.

Хейз смотрел на заместителя долгую секунду. Он знал, что ответ должен быть коротким, как и все его приказы в последние годы. Но внутри него что-то сжалось. Детройт. Город, который он помнил с детства. Город, где он родился, где вырос, где его отец работал на заводе, а мать - медсестрой. Город, который теперь стал символом сопротивления. И его уничтожение поручали ему.

- Отправьте рой, - сказал он наконец. Его голос был ровным, как у диктора в новостях. - Отработайте по стандартной схеме. Полная ликвидация. Никаких свидетелей.

- Понял, сэр, - ответил заместитель, записывая что-то в планшет. - Через час дроны будут на месте. Восстание будет подавлено к утру.

- Доложите о результатах, - сказал Хейз, отворачиваясь обратно к окну.

- Будет исполнено, сэр.

Заместитель вышел, и Хейз остался один. Он смотрел вниз, на тренировочную площадку, где солдаты продолжали отрабатывать приёмы рукопашного боя, пробивая манекены с такой точностью, будто те были настоящими врагами. Вдали, на горизонте, он заметил несколько дронов «Саранча», которые взлетали со стартовых платформ, направляясь на восток, к Детройту. Они летели бесшумно, как стая серебристых птиц, и вскоре исчезли за облаками.

Хейз закрыл глаза. Его лицо напряглось, но он не плакал. Он давно разучился плакать. Он думал о том, что мог бы остановить это. Мог бы уйти в отставку, когда в 2050-х годах корпорации начали захватывать власть. Мог бы сказать «нет», когда ему предложили контракт с «Кибер-Фондом». Мог бы бежать, как Стоун, как другие офицеры, которые предпочли смерть предательству. Но он не сделал этого. Он продался. Сначала за деньги, чтобы прокормить семью. Потом за власть, чтобы чувствовать себя нужным. Потом просто за то, чтобы выжить. И теперь он был частью системы. Он не мог уйти, даже если бы захотел - потому что система не отпускала своих слуг.

- Прости, - прошептал он, обращаясь к невидимой Америке, к своему отцу, к матери, к городу, который он собирался уничтожить. - Я должен был быть сильнее. Я должен был умереть, как Стоун. Вместо этого я стал тем, кто убивает таких, как он.

Он открыл глаза. На горизонте уже не было дронов - они ушли на задание. Хейз смотрел в пустое небо и чувствовал только пустоту внутри.

Август 2078 года. Детройт. Руины.

Город, который когда-то был символом американской индустриальной мощи, теперь лежал в руинах. Высотные здания, которые когда-то сверкали огнями, стояли с тёмными, пустыми глазницами окон. Улицы, когда-то запруженные машинами и людьми, теперь были пусты - только ветер гнал по асфальту клочки мусора и пыли. Мосты через реку Детройт были частично разрушены, и никто не собирался их восстанавливать. Город умирал, и никто не пытался его спасти.

Корпорации не проводили здесь военной операции. Они просто отключили энергоснабжение на три месяца в наказание за попытку сопротивления. Без света, без тепла, без воды, без еды город начал задыхаться. Те, кто смог, бежали - ушли в другие зоны, сдались корпорациям, согласились стать Пользователями. Те, кто остался, пытались сопротивляться. Они собирались в подвалах, в старых цехах, в заброшенных школах. Они чинили генераторы, собирали воду, распределяли запасы. Они верили, что смогут продержаться до того момента, пока корпорации не отступят. Но корпорации не отступают. Они только наступают.

Когда дроны «Саранча» прибыли в Детройт, они не встретили сопротивления. Люди не могли стрелять по ним - у них не было оружия. Они могли только прятаться, пытаться укрыться в подвалах, за бетонными стенами, в канализации. Но дроны находили их всех - тепловые следы были слишком яркими для машин, которые видели в темноте лучше, чем люди при свете дня. Один за другим они влетали в укрытия, оставляя после себя мёртвые тела. Через сорок минут в районе, где пытались восстановить энергосеть, не осталось ни одного живого человека.

Теперь Детройт был зоной отчуждения. Никто не жил здесь - только дроны патрулировали улицы, ища тех, кто нарушил Условия использования, тех, кто пытался вернуться, тех, кто не понял, что сопротивление бесполезно. Трупы лежали там, где их настигли дроны - в подвалах, в канализационных люках, на разбитых улицах. Они оставались там, потому что дроны-уборщики не прилетели. Корпорациям было не до уборки. Они оставили Детройт умирать медленной смертью.

Ветры гуляли по пустым улицам, поднимая пыль и мусор. Где-то далеко, в разрушенном здании, тихо падала вода из прорванной трубы, создавая лужи, в которых отражалось серое небо. Никто не приходил сюда, чтобы посмотреть на то, что осталось от города. Никто не вспоминал, что здесь жили люди, что здесь были школы, больницы, парки, дома, где играли дети. Всё это исчезло, как будто никогда не существовало.

Через несколько лет руины Детройта сровняют с землёй бульдозеры корпораций, и на их месте построят новый завод по переработке пластика. Там будут работать Пользователи из соседних зон. Они будут трудиться на конвейерах, не зная, что под их ногами лежат тела тех, кто когда-то пытался бороться за свободу. Они не будут задавать вопросов. Они не будут помнить. Они будут просто работать, потому что работа - это единственное, что осталось.

Но на развалинах старого торгового центра, где когда-то висела реклама американских автомобилей, кто-то нацарапал на стене ножом короткую надпись:

«Мы помним. Мы ждём.»

Через месяц дроны найдут эту надпись и сотрут её лазером. Но кто-то напишет новую в другом месте. И так будет продолжаться, пока есть те, кто помнит, что такое свобода. Даже если их осталось всего несколько десятков человек, разбросанных по всему миру, спрятанных в подземельях и забытых шахтах. Они будут ждать. Они будут ждать своего часа.

СЦЕНА 4. ПОСЛЕДНИЙ ПРЕЗИДЕНТ

Март 2088 года. Нью-Йорк. Больница «Маунт-Синай».

В палате на седьмом этаже, в той части больницы, которую корпорации давно перепрофилировали под «хоспис для престарелых Пользователей с низким статусом», лежал человек, о котором почти никто уже не вспоминал. Его звали Джеймс Харрисон. Ему было семьдесят семь лет, но он выглядел на все девяносто - измождённое лицо, впалые щёки, пожелтевшая кожа, тонкая, как пергамент, и руки, покрытые старческими пятнами и синяками от капельниц. Рак лёгких, диагностированный два года назад, пожирал его тело изнутри, оставляя от былого величия лишь тень. Врачи говорили, что ему осталось несколько недель. Но Харрисон знал правду: у него осталось несколько дней. Может быть, часов.

Он лежал на узкой больничной койке, глядя в побеленный потолок, на котором желтели разводы от протекавшей крыши. За окном, через запылённое стекло, был виден силуэт Манхэттена - не тот, каким он запомнил его в молодости, когда небоскрёбы сверкали огнями, а улицы гудели от тысяч машин. Теперь половина зданий стояла тёмными, их окна были заколочены или выбиты. Те немногие, где ещё горел свет, принадлежали корпорациям, и их логотипы - синие, зелёные, серебряные - подсвечивали ночное небо, как рекламные вывески на кладбище.

Харрисон закрыл глаза и позволил воспоминаниям нахлынуть. Он вспомнил свой первый день в Белом доме, когда ему было всего пятьдесят пять, когда он стоял на лужайке перед Капитолием и принимал присягу. Вспомнил, как держал руку на Библии, которая принадлежала его семье три поколения, и обещал защищать Конституцию от всех врагов - внутренних и внешних. Тогда он действительно верил, что сможет что-то изменить. Вспомнил, как через три года после инаугурации Америка начала разваливаться - сначала экономика, потом города, потом армия. Вспомнил, как стоял на коленях перед Джошем Холлом, умоляя о помощи для своего народа, и как Холл смотрел на него сверху вниз, как на умирающую собаку. Вспомнил, как подписывал Договор 404, понимая, что подписывает смертный приговор своей стране. Он не гордился этим. Он ненавидел себя за это. Но он не мог ничего изменить. Он был слаб. Слишком слаб.

Дверь палаты открылась, и вошла медсестра - молодая женщина в белой униформе с нашивкой корпорации «Нейра-Инфра». Она даже не взглянула на Харрисона. Она посмотрела на мониторы, проверила показатели давления, пульса, уровня кислорода в крови, записала данные в планшет. Для неё он был просто пациентом - ещё одним стариком, который доживает свои дни в этом хосписе. Она не знала, кто он такой. И если бы знала, ей было бы всё равно.

- Сестра, - прошептал Харрисон, его голос был сухим и хриплым, как шорох листьев. - Можно мне поговорить с доктором Уилсоном?

Медсестра оторвалась от планшета и посмотрела на него с лёгким раздражением. У неё была смена, и ей хотелось уйти домой как можно скорее.

- Доктор Уилсон занят, - ответила она сухо. - У него операция. Он будет через несколько часов.

- Пожалуйста, - умоляюще сказал Харрисон. - Это важно. Очень важно.

Медсестра вздохнула. Она знала, что спорить с умирающими бесполезно - они всё равно не успокоятся, пока не получат своё. Она кивнула и вышла из палаты, пообещав передать просьбу.

Час спустя.

В палату вошёл доктор Уилсон - седой мужчина с усталыми глазами и обвисшими плечами. Он проработал в этой больнице почти сорок лет, с тех самых пор, когда корпорации ещё не полностью контролировали систему здравоохранения. Он помнил времена, когда врачи принимали решения, а не алгоритмы. Он помнил, когда пациент был не просто «пользователем», а человеком. Но это было давно. Слишком давно.

- Господин президент, - сказал он, присаживаясь на край койки. Его голос был мягким, почти отеческим. - Я слушаю. Что вы хотели мне сказать?

Харрисон повернул голову, с трудом фокусируя взгляд на докторе. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и болезненной.

- Доктор, - начал он. - Я умираю. Я знаю это. Вы знаете это. Все знают это. Но я слышал... я слышал, что корпорация «Генезис» разработала экспериментальный препарат. Он может остановить рост опухоли. Может дать мне ещё год. Может быть, два. Я знаю, что он существует. Я слышал, как медсёстры говорили о нём. Пожалуйста, доктор... свяжитесь с ними. Попросите для меня. Я заплачу. У меня есть сбережения. Небольшие, но есть.

Уилсон смотрел на Харрисона с грустью. Он знал, о каком препарате идёт речь - «Регенеракс-7», разработанный «Генезис» в 2085 году. Он действительно мог остановить рост раковых клеток и даже частично восстановить повреждённые ткани. Но он стоил бешеных денег - около трёх миллионов корпоративных кредитов за один курс. Никто из простых Пользователей не мог позволить себе такое лекарство. Оно предназначалось для директоров корпораций, их семей, их приближённых. Не для бывших президентов, которые подписали свою страну на смерть.

- Господин президент, - сказал Уилсон, стараясь говорить как можно мягче. - Я не могу этого сделать. Препарат экспериментальный. Он не одобрен для общего применения. Даже если бы я связался с «Генезис», они не дали бы его просто так. Вы больше не президент. У вас нет статуса. Вы - обычный Пользователь. Ваши сбережения... простите, но их недостаточно. Даже для одного курса.

Харрисон смотрел на него, и его глаза, мутные от болезни, медленно наполнялись слезами.

- Но я был президентом, - прошептал он. - Я служил своей стране. Я отдал ей всё. Неужели это ничего не значит?

- Это значит, - ответил Уилсон, и его голос дрогнул. - Но корпорации не оценивают людей по их прошлому. Они оценивают их по контрактам. Вы подписали Договор 404, господин президент. Вы согласились с тем, что ваши права ограничены. И теперь вы просто ... вы просто пользователь. Как все.

Харрисон закрыл глаза. Его плечи дрожали, но он не плакал. Он плакал внутри.

- Понятно, - сказал он тихо, почти неслышно. - Спасибо, доктор. Вы можете идти.

Уилсон поднялся, положил руку на плечо Харрисона, сжал его на мгновение, затем вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Харрисон снова остался один - один с болью, с воспоминаниями, с пустотой.

Три дня спустя.

Джеймс Харрисон, пятьдесят третий и последний президент Соединённых Штатов Америки, умер в 3:47 утра 17 марта 2088 года. Причина смерти - острая сердечная недостаточность на фоне онкологического заболевания. Рак не убил его. Остановка сердца сделала это быстрее.

В официальном отчёте, составленном корпорацией «Нейра-Инфра», было записано: «Пользователь Харрисон Джеймс, идентификационный номер 446-B-7890, скончался в результате естественных причин. Тело передано в распоряжение корпорации «Генезис» для научных исследований в соответствии с Условиями использования, подписанными пользователем 14 февраля 2071 года».

Никто из его семьи не пришёл попрощаться с ним. Его жена умерла в 2069 году, его дети пропали без вести в 2070-х, его внуки никогда не знали, что их дедушка был президентом - они родились уже в новом мире, где слова «президент» и «Соединённые Штаты» были просто архаизмами из старых книг. Никто из бывших коллег, из тех, кто когда-то работал с ним в Белом доме, не пришёл. Большинство из них давно умерли или исчезли, как и он сам. Только две медсестры пришли забрать его тело - и они сделали это с такой же безэмоциональной аккуратностью, с которой убирали пустую палату после выписки очередного пациента.

Сентябрь 2088 года. Штаб-квартира «Генезис». Женева.

Тело Джеймса Харрисона было доставлено в лабораторный корпус «Генезис» через шесть месяцев после его смерти. За это время оно хранилось в морозильной камере, завернутое в пластиковый мешок, как тысячи других тел, которые корпорации скупали для исследований. Его купили за двадцать тысяч кредитов - сумма, равная годовому заработку среднего Пользователя. Теперь он был просто образцом № 447-B.