СРОК ГОДНОСТИ

Доктор Марта Стивенсон, главный исследователь лаборатории генетики старения, стояла над телом Харрисона, изучая его через защитное стекло. Ей было тридцать пять лет, она родилась уже после «Великого Подписания» и никогда не видела мира, где существовали президенты и государства. Для неё слово «Америка» было просто названием территории, которая принадлежала корпорациям. Она не знала, кто такой Джеймс Харрисон. Для неё он был просто образцом - ещё одним телом, которое можно разрезать, изучить, измерить и забыть.

- Докладывайте, - сказала она, не отрывая глаз от планшета.

Ассистент - молодой парень в стерильном костюме - открыл данные на экране:

- Тело бывшего президента США. Пятьдесят третий по счёту, если верить архивам. Умер от рака лёгких с метастазами. Мы взяли образцы всех органов, провели полный генетический анализ. Характерные мутации для человека его возраста. Никаких аномалий, никаких уникальных маркеров. Обычный старик.

Марта кивнула. Её взгляд скользнул по телу - по измождённому лицу, по впалой груди, по рукам, сложенным на животе. Она не видела в нём ничего, кроме сырья.

- Хорошо, - сказала она. - Утилизируйте тело. Кремация по стандартному протоколу. И подготовьте отчёт для архива. Без лишних деталей.

- Да, доктор.

Тело Харрисона убрали. Его вложили в стандартный контейнер и отправили в крематорий, расположенный в подвальном помещении лаборатории. Через час от последнего президента Соединённых Штатов осталась только горстка пепла, которую высыпали в общий контейнер для биологических отходов. Его имя было стёрто из архивов в тот же день, когда система обновляла базы данных. Теперь он числился как «образец № 447-B, утилизирован». Никто не вспомнит его. Никто не напишет о нём книгу. Никто не поставит ему памятник.

Марта Стивенсон стояла у окна, глядя на женевское озеро, сверкавшее под солнечными лучами. Она думала о своей работе, о своём будущем, о том, как её исследования помогут продлить жизнь тем, кто сможет заплатить за это. Она не думала о прошлом. Ей оно не было интересно. Прошлое было мертво. Как и последний президент.

СЦЕНА 5. КОНЕЦ ЭТАПА

Октябрь 2088 года. Штаб-квартира «Солар-Сити». 87-й этаж.

Багровый закат медленно угасал за панорамным стеклом, окрашивая небо над «Нью-Эдемом» в оттенки запёкшейся крови и старого золота. Тени от облаков ползли по бесконечным рядам модульных коробок, превращая город-муравейник в подобие гигантской шахматной доски, где каждая клетка была жизнью, а каждая жизнь - просто статистической единицей в корпоративных отчётах. На 87-м этаже штаб-квартиры «Солар-Сити», в кабинете, который за пятьдесят лет стал легендой, царил полумрак - только голографическая карта мира в центре стола излучала ровное синее свечение, освещая лица собравшихся холодным, безжизненным светом.

Джош Холл сидел во главе длинного стола из чёрного полированного дерева, его фигура казалась почти призрачной в этом искусственном сиянии. Ему было девяносто четыре года - возраст, которого редко достигали даже в эпоху корпоративных медицинских технологий. Его тело, когда-то крепкое и уверенное, теперь было согнуто временем: плечи опущены, спина искривлена, руки, покрытые старческими пятнами, лежали на подлокотниках кресла, слегка дрожа. Его лицо, изрезанное сетью глубоких морщин, напоминало старую карту местности, по которой никто уже не путешествует. Кожа пожелтела и истончилась, под глазами залегли тёмные круги - следы бесконечных ночей без сна и постоянного напряжения, которое не отпускало его даже в моменты триумфа. Но его глаза - те самые стальные глаза, которые заставляли дрожать президентов и директоров, - всё ещё горели холодным огнём. Правда, теперь даже в них можно было заметить проблески усталости, которую невозможно скрыть ни медикаментами, ни имплантами, ни силой воли.

За его спиной, на стене, висел портрет «Нового мира» - гигантская голографическая картина, на которой были изображены все корпоративные территории, объединённые в единую сеть. Она была создана в 2071 году, сразу после «Великого Подписания», и с тех пор ни разу не обновлялась - потому что менять было нечего. Мир оставался неизменным, стабильным, мёртвым. Джош иногда смотрел на этот портрет и вспоминал, как создавал его - как рисовал линии, как стирал границы, как перекрашивал континенты в синий цвет. Тогда он чувствовал себя творцом, богом, художником, который создаёт свой идеальный мир. Теперь он смотрел на своё творение и видел только тюрьму - для всех, включая самого себя.

Перед ним сидел совет директоров - новое поколение корпоративных лидеров, те, кто родился уже после «Великого Подписания». Им было по тридцать-сорок лет, они никогда не знали мира без корпораций, без Условий использования, без дронов «Саранча», патрулирующих улицы. Для них слова «свобода» и «демократия» были просто архаизмами из старых книг, которые им не разрешалось читать. Они были продуктами новой системы - эффективными, амбициозными, безжалостными. Они смотрели на Джоша с уважением, смешанным со страхом, потому что знали: этот старик создал мир, в котором они живут. Но они также знали, что его время подходит к концу. И они ждали, когда он передаст им власть - или когда они возьмут её сами.

Джош смотрел на них и видел себя молодого. Таким же амбициозным, таким же безжалостным, таким же готовым на всё ради достижения цели. Он знал, что они не будут ждать, пока он умрёт естественной смертью - они ускорят процесс, если увидят в этом выгоду. Он сам научил их этому. Он не испытывал к ним ни злобы, ни обиды. Только усталое принятие неизбежного.

- Дамы и господа, - начал он, и его голос, слабый и хриплый, как шорох осенних листьев, тем не менее заставил всех замереть. В зале воцарилась абсолютная тишина - даже система кондиционирования, казалось, перестала гудеть, чтобы дать ему возможность говорить. - Мы собрались здесь в последний раз, чтобы подвести окончательный итог. Хроники Падения закончены. Пятьдесят семь лет назад, в 2031 году, когда я был всего лишь молодым стажёром в «Солар-Сити», я начал этот путь. Я видел, как рушились государства, как умирали президенты, как исчезали флаги. Я видел, как города отключали, как людей переименовывали в Пользователей, как свободу заменяли на стабильность. Сегодня, спустя пять десятилетий, мы можем с уверенностью сказать: мир изменился навсегда. Государства мертвы. Границ больше нет. Корпорации правят всем - от продовольствия до идентификации, от энергии до информации. Люди - активы. Клоны - расходный материал. Это именно то будущее, которое мы строили. И оно наступило.

Он сделал паузу, переводя дыхание. Его грудь тяжело вздымалась под тонкой тканью рубашки, и он почувствовал, как сердце начинает биться быстрее - слишком быстро для его возраста. Он сделал глубокий вдох, подождал, пока ритм восстановится, и продолжил:

- Мы победили. Мы создали новый мир. Наш мир. Мир без хаоса, без войн, без голода, без эпидемий. Мир, где каждый знает своё место и доволен им. Мир, который не знает, что такое свобода, потому что свобода - это иллюзия, от которой мы избавили их раз и навсегда. Они больше не страдают, не сомневаются, не бунтуют. Они просто существуют - как часть системы, как клетки в организме, который мы создали. И это - величайшее достижение человечества. Достижение, которым мы можем гордиться.

Он поднялся из кресла, опираясь на трость из чёрного дерева с серебряным набалдашником, и медленно обошёл стол, останавливаясь перед голографической картой. Его отражение, искажённое поверхностью проекции, казалось призраком - старым, уставшим, почти прозрачным. Он коснулся пальцем Северной Америки, и она на мгновение вспыхнула ярче, как будто пульсировала в такт его дыханию.

- Но помните, - сказал он, и его голос стал твёрже, в нём зазвучали те самые стальные нотки, которые когда-то заставляли президентов падать на колени. - Сопротивление не умерло. Где-то, в подвалах старых городов, в шахтах Аппалачей, в джунглях Амазонки, в руинах европейских столиц, собираются те, кто помнит свободу. Они называют себя сопротивлением. Они ждут своего часа. Они верят, что могут вернуть прошлое. Мы должны быть готовы. Мы должны уничтожить их, как уничтожили всех остальных. Каждую искру, каждую надежду, каждую мысль о неповиновении. Мы не можем позволить себе роскошь оставлять им даже иллюзию выбора.

Он обвёл взглядом совет директоров. Их лица были серьёзны, но в глазах некоторых он заметил сомнение. Молодые, они считали, что сопротивление мертво. Они считали, что победили окончательно. Но Джош знал лучше. Он знал, что надежда - это вирус, который невозможно убить полностью. Он знал, что рано или поздно появится кто-то, кто поднимет флаг и скажет «нет». И он знал, что это будет не просто кто-то - это будет тот, кто родился уже в новом мире, но кто унаследовал дух старого. Тот, кого он не сможет контролировать, потому что контроль - это иллюзия, как и всё остальное.

- Это не конец, - добавил он. - Это только начало. Наша задача - сохранить порядок. Наша задача - не дать прошлому вернуться. Пока мы сильны, пока мы едины, пока мы контролируем ресурсы - они не смогут поднять голову. Но как только мы ослабеем, как только появится трещина в нашей системе - они воспользуются этим. Мы не можем позволить себе слабости. Мы не можем позволить себе сострадания. Мы не можем позволить себе ошибок.

Он повернулся к столу, взял хрустальный бокал, наполненный коньяком - тем самым, который он пил на каждом этапе своего пути. Его руки дрожали, когда он поднимал его над головой, и янтарная жидкость слегка колыхалась, отражая свет голографической карты.

- За новый мир, - произнёс он. - За вечный мир. За нас.

Один за другим директора поднимали свои бокалы. Звон стекла разнёсся по залу, как похоронный колокол - чистый, торжественный, холодный. Джош сделал глоток, но не почувствовал вкуса. Внутри него была только пустота - та самая пустота, которая преследовала его на протяжении десятилетий. Он достиг всего, о чём мечтал. Он построил мир, в котором нет места случайностям. Он стёр с лица земли всё, что могло ему противостоять. Но цена, которую он заплатил, была слишком высокой - он потерял себя. И теперь, глядя на этот идеальный, стерильный порядок, он не мог вспомнить, кем был до того, как стал архитектором нового мира.

Он повернулся к панорамному стеклу. Внизу, как и всегда, раскинулся «Нью-Эдем» - его город, его творение, его тюрьма. Миллионы окон, миллионы ячеек, миллионы жизней, которые двигались по расписанию, как части единого механизма. Он видел, как зажигаются огни в модулях - каждый вечер в одно и то же время, каждый день по одному и тому же сценарию. Люди ели синтетическую пищу, смотрели корпоративные новости, ложились спать, чтобы проснуться и повторить всё заново. Они не задавали вопросов. Они не знали, что такое вопросы.

Джош смотрел на этот мир и чувствовал только пустоту. Но в глубине, где-то в той части его души, которую он похоронил много лет назад, мелькнула мысль - иная, чем все остальные. Он подумал о том, что мог бы сделать что-то другое. Что мог бы сказать «нет» в тот самый момент, когда впервые увидел, как корпорации уничтожают город. Что мог бы стать сопротивлением, а не его палачом. Что мог бы умереть свободным, как Стоун, а не жить в золотой клетке, которую сам построил.

Но мысль угасла так же быстро, как и появилась. Он слишком стар, чтобы менять что-то. Его путь завершён. Его дело сделано.

- Конец этапа, - прошептал он, и его слова растворились в тишине.

Он повернулся к столу, поставил бокал и медленно, опираясь на трость, направился к выходу. Директора провожали его взглядами, но никто не сказал ни слова. Они знали, что это - прощание. Они не знали только одного: когда он выйдет за дверь, он уже не вернётся.

ЭПИЛОГ. «ХРОНИКИ ПАДЕНИЯ ЗАКОНЧЕНЫ»

Ноябрь 2139 года. Где-то под Нью-Йорком.

Подземный тоннель, забытый и заброшенный, тянулся на километры вглубь земли, как гигантская артерия мёртвого города. Когда-то здесь проходила линия метро, соединявшая Манхэттен с Бруклином, - поезда сновали туда-сюда, перевозя тысячи пассажиров, спешащих на работу, домой, в театры и рестораны. Теперь поезда не ходили. Станции были затоплены грунтовыми водами, рельсы покрылись слоем ржавчины, а платформы заросли чёрной плесенью и диким плющом, пробивающимся сквозь трещины в бетоне. Тишина здесь была абсолютной - только капли воды, падающие с потолка, нарушали вековой покой. Воздух был сырым и тяжёлым, пахло гнилью, плесенью и старой пылью. Ни один дрон «Саранча» не залетал сюда - их сенсоры были настроены на поиск тепла на поверхности, а под землёй они теряли ориентиры. Ни один спутник не мог заглянуть так глубоко. Это место было невидимым для корпораций. Это место было свободным.

Но в одном из ответвлений, в старом техническом помещении, которое когда-то служило складом для инструментов, горел огонь. Не электрический, не газовый - настоящий огонь, живой и трепещущий, отбрасывающий длинные танцующие тени на бетонные стены. Это была свеча, которую берегли как зеницу ока, потому что свечи стали редкостью в мире, где всё освещалось искусственным светом, управляемым корпорациями. Её пламя колебалось от малейшего движения воздуха, и казалось, что оно вот-вот погаснет - но оно держалось, упрямо и гордо, как и те, кто сидел вокруг него.

Их было двадцать три человека. Мужчины, женщины, подростки, один старик. Они сидели тесным кольцом, плечом к плечу, согревая друг друга дыханием и теплом своих тел. Их одежда превратилась в лохмотья - рваные куртки, протёртые джинсы, старые свитера, которые они находили в руинах. Их лица были испачканы грязью и копотью, волосы спутаны, руки покрыты мозолями от тяжёлой работы. Они не видели солнечного света уже несколько недель - может быть, месяцев. Они питались консервами, которые находили в заброшенных складах, и пили воду, собранную с потолка, где конденсировалась влага. Они спали на бетонном полу, укрываясь рваными одеялами и старыми газетами, которые когда-то были частью другого мира. У них не было оружия - только ножи, которые они выточили из кусков металла. У них не было связи - только старые радиостанции, которые они пытались починить. У них не было ресурсов - только надежда. Та самая искра, которую корпорации пытались погасить, но не смогли.

Лидером этой группы был молодой человек по имени Марк. Ему было двадцать пять лет, он родился уже после «Великого Подписания», после того, как мир перестал быть миром и превратился в корпоративный концлагерь. Он никогда не видел свободной Америки - только руины, только модули «Нью-Эдема», только равнодушные лица Пользователей, которые брели по улицам, не поднимая глаз. Он вырос среди бетона и металла, среди алгоритмов и Условий использования. Но он слышал рассказы от стариков - тех, кто ещё помнил время до корпораций, кто держал в руках настоящие деньги, кто голосовал на выборах, кто смотрел на флаг США и чувствовал гордость. Его дед, который умер в 2103 году, рассказывал ему о том, как в 2020-х годах люди выходили на улицы, чтобы протестовать против несправедливости. Как они верили, что могут изменить мир. Как они боролись. Марк слушал эти рассказы и чувствовал, что внутри него зажигается огонь - тот самый огонь, который корпорации считали потушенным. Он верил в эти рассказы так же сильно, как верил в то, что солнце взойдёт завтра утром. Он знал, что свобода - это не просто слово из старых книг. Это то, что принадлежит каждому человеку по праву рождения. И он был готов умереть, чтобы вернуть это право.

Он стоял перед своими товарищами, держа в руках старый флаг, найденный в руинах Белого дома. Он нашёл его три года назад, когда вместе с небольшой группой пробирался через Вашингтон, пытаясь найти припасы. Флаг был спрятан в подвале, в герметичном контейнере, который когда-то использовали для хранения документов. Он был выцветшим, рваным, с прорехами от времени, но звёзды и полосы всё ещё были узнаваемы. Марк хранил его как святыню - как напоминание о том, что когда-то существовала страна, где люди были свободны. Он поднял флаг над головой, и в тусклом свете единственной свечи он казался призраком из прошлого - символом всего, что было потеряно.

- Мы не сдались, - сказал Марк, его голос звенел в бетонной тишине, отражаясь от стен и возвращаясь к нему эхом. - Мы не сдадимся. Они думают, что победили. Они думают, что мы мертвы. Но они ошибаются. Мы ещё вернём свободу. Мы вернём то, что принадлежит нам по праву.

Он обвёл взглядом своих товарищей. В их глазах - уставших, голодных, но горящих - он видел то, что корпорации не могли уничтожить. Человечность. Надежду. Волю. Они смотрели на него так, как когда-то солдаты Стоуна смотрели на своего генерала. Они верили ему. Они верили в то, что он говорил. И эта вера была сильнее любого оружия.

- Сегодня - начало, - сказал он. - Мы - искра. Мы зажжём пожар.

Он опустил флаг, и его товарищи подошли ближе. Один за другим они клали руки друг другу на плечи, образуя круг. Старик, который сидел в углу, поднялся и присоединился к ним. Подросток, который дрожал от холода, вытер слёзы и встал в круг. Женщина с жёстким лицом, которая потеряла всю свою семью во время отключения, сжала зубы и положила руку на плечо Марка. Они стояли в кругу, как их предки стояли в кругу на протяжении тысячелетий - от древних племён до борцов за гражданские права. Они чувствовали, что они не одни. Что по всему миру есть такие же, как они - в Европе, в Азии, в Австралии, в руинах старых городов и шахтах Аппалачей. Они ждут сигнала. Они ждут, когда кто-то скажет им: «Время пришло».

Марк посмотрел на флаг в своих руках. Звёзды и полосы - символ страны, которой больше не существовало. Но для него это был символ надежды. Символ того, что свобода - это не просто слово. Это право каждого человека жить по своим правилам. И он был готов умереть за это право. Он не боялся смерти. Он боялся только одного - что его жизнь пройдёт зря, что он умрёт, так и не увидев, как мир снова становится свободным.

- Мы вернём всё, - сказал он тихо, но твёрдо. - Мы вернём нашу страну. Мы вернём нашу свободу. Мы вернём себя.

Он повернулся к стене, где были вырезаны имена тех, кто погиб в борьбе. Список был длинным - сотни имён, от генерала Стоуна до безымянных солдат, павших на поле боя в Силиконовом ущелье. Марк знал некоторые из них по рассказам стариков. Другие были просто именами - символами тех, кто отказался сдаваться. Он провёл пальцем по одному из имён, вырезанному глубоко в бетоне, и прошептал:

- Мы продолжим ваше дело. Мы не дадим вам умереть зря.

Он повернулся обратно к товарищам. Его глаза горели тем же огнём, что и глаза его предшественников. Он поднял флаг ещё раз и произнёс слова, которые его дед сказал ему в последний раз перед смертью:

- Свобода - это не дар. Это право, которое нужно отстаивать. Каждое поколение платит свою цену. Наша цена - сейчас.

Он сделал паузу, глядя на каждого из своих товарищей по очереди.

- Мы заплатим её, - сказал он. - Мы заплатим её, чтобы наши дети и внуки никогда не узнали, что такое жить в клетке. Мы заплатим её, чтобы они могли смотреть на небо и видеть не дронов, а звёзды.

В тоннеле повисла тишина. Слышно было только, как потрескивает свеча, как капает вода с потолка, как бьются сердца двадцати трёх человек, которые решили, что лучше умереть стоя, чем жить на коленях.

Под землёй, в темноте и тишине, зарождалась новая история. История, которую корпорации не смогут стереть, потому что её будут писать не словами, а делами. История, которая начнётся с одной свечи, одного флага и двадцати трёх человек, которые отказались сдаваться. Потому что пока есть те, кто помнит свободу, свобода не может умереть. Она просто ждёт. Она всегда ждёт.

За стенами подземелья мир продолжал жить - спокойный, упорядоченный, мёртвый. Над «Нью-Эдемом» горели огни, дроны «Саранча» бесшумно патрулировали улицы, фиксируя каждое движение, каждое слово, каждый вздох. Пользователи вставали по сигналу, ели синтетическую пищу, шли на конвейеры, выполняли алгоритмы и ложились спать, не подозревая, что под их ногами, в глубине земли, бьётся живое сердце сопротивления. Оно было слабым, почти незаметным - всего двадцать три удара в минуту. Но оно билось. И оно было готово к бою.

Где-то далеко, в штаб-квартире «Солар-Сити», новый директор смотрел на мониторы, где мелькали данные о стабильности. Он видел только цифры: уровень потребления, индекс удовлетворённости, показатели контроля. Он не видел свечи в подземелье. Не видел флага. Не видел глаз двадцати трёх человек, которые смотрели в будущее и не боялись.

Но он узнает. Рано или поздно. Потому что искра уже зажглась. И пожар неизбежен.

ГЛАВА 1. «Утро чистильщика»

Элиас Холл не просыпался - его вырывали. Не было мягкого перехода из сна в явь, не было той драгоценной секунды, когда разум еще дрейфует в тёплых водах забытья, цепляясь за обрывки снов, которые никогда не запоминались. Вместо этого - удар. Короткий, болезненный импульс, который нейроинтерфейс посылал прямо в височную долю, минуя все естественные барьеры и защиты, которые природа предусмотрела для человеческого организма. Это было похоже на то, как если бы кто-то щёлкнул резинкой по оголённому нерву, только сильнее - в сотню раз сильнее, потому что резинка была сделана из чистого электричества. Каждое утро, без права на отсрочку, без кнопки «отложить», без снисхождения к усталости или болезни. Система не терпела опозданий. Система не знала слова «завтра». Система требовала здесь и сейчас.

Элиас дернулся. Его тело, ещё не успевшее проснуться, инстинктивно сжалось, мышцы спины свело судорогой. Веки распахнулись, но перед глазами была только белая крышка капсулы - гладкая, стерильная, с едва заметными микротрещинами от времени. Он смотрел на неё уже четыре года. Тысяча четыреста шестьдесят дней. Тысяча четыреста шестьдесят утренних импульсов. Тысяча четыреста шестьдесят раз, когда его вырывали из сна. Он знал каждый изгиб пластика, каждую царапину, оставшуюся от предыдущих пользователей, которых он никогда не видел. Иногда ему казалось, что он может различить на поверхности капсулы следы чужих пальцев - тех, кто лежал здесь до него, кто тоже просыпался под этот импульс, кто тоже ненавидел этот белый потолок. Он не знал, что с ними случилось. Может быть, они ушли на повышение. Может быть, их понизили до «Расходного материала». Может быть, они умерли прямо здесь, в этой капсуле, и система просто стёрла их данные и загрузила новые. Ему не говорили. Ему не нужно было знать.

Капсула была его гробом по ночам и его тюрьмой по утрам. Она пахла дезинфекцией и холодным металлом, с едва уловимым привкусом озона, который вырабатывали очистители воздуха. Этот запах въелся в его одежду, в его кожу, в его лёгкие. Он не чувствовал его по-настоящему - просто знал, что он есть, как знал о собственном сердцебиении. Запах стал частью его, как и белые стены, и синтезированный воздух, и звук собственного сердца.

Нейроинтерфейс снова пульсировал, на этот раз тише, но настойчивее, заставляя его сфокусироваться на внутренней поверхности крышки. Там, на встроенном дисплее, загоралась привычная голограмма. Яркий, неестественный синий цвет резал глаза. Элиас щурился каждое утро, но системный протокол не имел настроек яркости. «Для вашей же безопасности», - гласила инструкция. Он и не пытался оспаривать. Оспаривание системы было зафиксировано как «нелояльное поведение» и вело к понижению Коэффициента Чистоты. Он уже проверял.

Голограмма сложилась в слова, и голос, синтезированный до такой степени, что в нём не осталось ничего человеческого, начал монотонное вещание. В этом голосе не было интонаций, не было эмоций, не было даже намёка на то, что его создатель когда-либо испытывал усталость, боль или страх. Он был просто механизмом, который произносил заранее заготовленный текст. Каждое утро один и тот же текст. Каждое утро одни и те же слова. И каждое утро Элиас чувствовал, как его желудок сжимается от тошноты.

«Доброе утро, Элиас Холл. Идентификационный номер: EH-4492-Гамма. Статус: активный сотрудник, категория «Чистильщик», 3-й уровень. Ваш Коэффициент Чистоты: 68%. Предупреждение: критический уровень Коэффициента Чистоты составляет 65%. Снижение показателя ниже допустимой нормы в течение 72 часов приведёт к автоматической переклассификации в категорию «Расходный материал» с аннулированием всех социальных гарантий, медицинской страховки и права на проживание в зоне «Бета-7». Дополнительное уведомление: аннулирование страховки влечёт за собой отключение всех неэкстренных медицинских функций, включая обслуживание имплантированных устройств. Отказ от обслуживания имплантированных устройств в течение 30 дней классифицируется как «добровольная эвтаназия».

Элиас моргнул. Шестьдесят восемь процентов. Вчера было шестьдесят девять. Месяц назад - семьдесят два. Год назад, когда он только начал работать, было восемьдесят три. Он падал. Медленно, неумолимо, как ртуть в старом термометре, сантиметр за сантиметром приближаясь к красной отметке, за которой начиналась смерть. Ещё немного, и он станет таким же, как те, кого он «чистил». Расходный материал. Слово, которое в устах системы звучало как приговор, но в устах его коллег - как мрачная шутка. «Расходник», - говорили они в баре, поднимая стаканы с синтезированным алкоголем. «Мы все когда-нибудь станем расходниками. Вопрос времени». Они смеялись, но в их смехе не было веселья. Только страх, замаскированный под цинизм.