СРОК ГОДНОСТИ

Но сегодня он чувствует лёгкое беспокойство. Дроны-разведчики, запущенные ещё на рассвете, засекли движение в старых пригородах - тепловые следы, около сотни пятидесяти точек, двигающихся компактными группами. Они не похожи на гражданских - слишком организованные, слишком быстрые. Они идут прямо сюда. Вейн знает, что это за люди - он слышал слухи о генерале Стоуне и его отряде, последнем осколке старой армии, который отказался сдаваться. Он даже испытывает к ним что-то вроде уважения. Но уважение не мешает ему выполнять приказ.

- Они идут, - говорит Вейн, не оборачиваясь. Его голос - ровный, безэмоциональный, как у робота. - Расстояние - пятьдесят-семьдесят километров. Скорость передвижения - около восьми километров в час. Будут здесь через шесть-семь часов, если не остановятся на привал.

Директор безопасности «Нейра-Инфра», мужчина лет шестидесяти с безупречно белой рубашкой и неизменным выражением лёгкой брезгливости на лице, стоит у него за спиной. Он не представляет, что такое война, - он финансист, управленец, человек, который привык решать вопросы через контракты и переговоры. Но сейчас он нервничает, потому что его офис, его серверы, его безупречный мир могут оказаться под угрозой.

- Сколько их? - спрашивает он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

- Сто пятьдесят - двести, - отвечает Вейн, изучая данные. - Старое оружие: винтовки М-27, гранатомёты ранних моделей. Несколько бронетранспортёров 2030-х годов, которые работают на дизеле - мы можем засечь их тепловые следы с расстояния в десять километров. Они не угроза в военном смысле.

- Тогда почему я должен беспокоиться? - директор раздражённо поправляет галстук. - Если они не угроза, просто уничтожьте их и доложите о завершении.

Вейн наконец поворачивается к нему. Его взгляд - холодный, острый, как лезвие - на мгновение задерживается на лице директора.

- Угроза есть всегда, - говорит он спокойно. - Даже если у них только каменные ножи. Они могут добраться до здания, если мы недооценим их. Они могут запустить вирус через физическое подключение к серверу, если проникнут в нижние уровни. Они могут подорвать фундамент, если у них есть достаточно мощные заряды. Недооценка противника - ошибка, которую мы не имеем права совершать. Я рекомендую включить «Саранчу» на полную мощность и уничтожить их до того, как они приблизятся к первому периметру.

Директор колеблется. «Саранча» - это дорогостоящий ресурс, её использование требует разрешения совета директоров. Но в случае прямой угрозы он имеет право принять решение самостоятельно.

- Действуйте, - говорит он. - Полное уничтожение.

Вейн кивает и поворачивается к своему оператору - молодой женщине с короткой стрижкой и наушниками.

- Активируйте рой «Саранча», - приказывает он. - Режим - тотальный. Никаких предупреждений, никаких пленных. Полная ликвидация всех тепловых следов в радиусе двадцати километров от центрального здания.

- Есть, сэр, - отвечает оператор, её пальцы бегут по сенсорной панели. - Рой инициирован. Запуск через тридцать секунд.

На главном экране появляется схема здания - крыша, люки, системы запуска. Тысячи серебристых точек, которые до этого были в режиме ожидания, начинают светиться зелёным. Система управления дронами проводит автоматическую диагностику: заряд батарей, состояние навигации, цельность корпуса. Все показатели в норме.

- Готовы, - докладывает оператор.

- Открыть люки, - командует Вейн. - Запуск.

Над зданием, с металлическим шипением, раздвигаются двадцать алюминиевых панелей. Из них, с едва слышным гулом, начинают вылетать серебристые точки - сначала по одной, потом десятками, потом сотнями, тысячами. Они поднимаются в воздух, формируя плотную, вращающуюся спираль, похожую на торнадо из металла и микросхем. «Саранча» - это миниатюрные убийцы, размером с мужскую ладонь, оснащённые маломощными взрывными зарядами и системой наведения на тепловое излучение. Их программируют на один-единственный алгоритм: найти живое тело и уничтожить его, влетев в область груди, головы или живота. Они не оставляют шанса на спасение. Они не берут пленных.

Рой поднимается на высоту трёхсот метров и замирает, ожидая координат. Весь строй - идеально ровная сетка, без разрывов, без ошибок.

Вейн смотрит на основной экран, где тепловые следы отряда Стоуна уже подсвечены красным. Они движутся по открытой местности, между руинами старых складов, не подозревая, что за ними наблюдают уже несколько часов.

- Атака, - произносит он.

Рой приходит в движение. Тысячи дронов устремляются вперёд, бесшумно, как призраки, рассекая воздух. Их скорость - двести километров в час. Через три минуты они будут на месте.

В поле за старыми складами. Отряд Стоуна.

Генерал первым замечает движение в небе. Сначала это просто серебристое мерцание на горизонте, похожее на стаю птиц, но слишком ровное, слишком синхронное. Затем он слышит тот самый звук - высокочастотный гул, который невозможно спутать ни с чем другим. Он уже знает, что это значит. Его сердце пропускает удар.

- В укрытие! - кричит он, его голос срывается на хрип. - Все в укрытие! Дроны! Саранча!

Солдаты мгновенно реагируют. Они обучены, они знают, что делать - но знание не помогает, когда враг быстрее и точнее. Они разбегаются в разные стороны, пытаясь найти хоть какое-то прикрытие: бетонные блоки, остатки стен, ржавые контейнеры. Но укрытий слишком мало, а их слишком много.

Первый дрон врезается в грудь молодого солдата, который не успел добежать до стены. Взрыв - тихий, почти не слышный, но смертельный. Парень падает на спину, его глаза широко открыты, но они уже ничего не видят. Второй дрон находит другого - тот пытается стрелять по рою, но пули проходят сквозь них, не причиняя вреда. Дрон прошивает его плечо, разрывая сухожилия, и он падает на колени, крича от боли.

Стоун видит, как его люди гибнут один за другим. Он пытается стрелять по дронам, но каждый выстрел сбивает только одного, а их тысячи. Они кружат над полем, как саранча, ищут, находят, убивают. Кто-то пытается бежать, но дрон настигает его через пару секунд. Кто-то прячется за металлическим листом, но дрон проникает через щель и взрывается у него за спиной. Поле превращается в кладбище.

- Отступаем! - кричит Стоун, но его голос тонет в гуле. - Отступаем к лесу!

Оставшиеся в живых пытаются отойти назад, к опушке, но лес слишком далеко. Дроны не дают им шанса. Они систематически, методично, с точностью хирурга уничтожают каждого, кто пытается уйти. Взрывы звучат через каждые несколько секунд. Тишина наступает только тогда, когда не остаётся никого.

Стоун падает на колени. Он смотрит на небо, где кружат дроны, проверяя, не осталось ли выживших. Его грудь горит от боли - один из дронов задел его, разорвав бронежилет, и он чувствует, как кровь заливает футболку. Он смотрит на поле, заваленное телами его солдат. Никто не шевелится. Никто не дышит.

Он закрывает глаза и шепчет, почти неслышно:

- Прости. Я не смог. Я не смог вас защитить.

Он ждёт смерти. Она приходит в виде одного из дронов, который нашёл его последний тепловой след. Машина приближается, зависает в паре метров от его лица, сканирует зрачки, сверяет с базой данных, чтобы убедиться, что перед ней именно тот, кого нужно уничтожить. Затем она разгоняется и врезается ему в грудь.

Стоун не чувствует боли. Он просто падает вперёд, утыкаясь лицом в землю, и перестаёт дышать. Вокруг - только тела, кровь и тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом возвращающегося роя.

Центр управления. Штаб-квартира «Нейра-Инфра».

Через сорок минут после начала атаки рой дронов возвращается в ульи на крыше. Каждая машина докладывает о выполненной задаче - двести восемьдесят семь тепловых следов обнаружено и уничтожено. Ни одного выжившего. Ни одного побега. Всё чисто.

Вейн смотрит на экран. На поле, где ещё час назад двигались люди, теперь видны только неподвижные точки - остывающие тела. Он не чувствует ничего, кроме усталости. Он переключает вид на камеры высокого разрешения, приближает изображение и видит лицо генерала Стоуна. Старый, измождённый, с открытыми глазами, которые всё ещё смотрят в небо. Вейн знает, что мог бы отдать приказ взять его живым, допросить, но он не сделал этого. Потому что боялся услышать то, что сам давно хотел сказать, но никогда не решался.

Директор подходит к нему, одобрительно кивая.

- Отлично сработано, полковник. Доложите совету директоров - угроза нейтрализована. Битва выиграна.

Вейн медленно поднимается из-за стола и смотрит на директора. Его глаза - пустые, безжизненные, как у человека, который давно потерял себя.

- Да, - тихо говорит он. - Выиграна.

Он поворачивается к окну и смотрит вниз, на город, который когда-то назывался Вашингтоном. Там, где ещё утром стоял лес, теперь лежит поле, усеянное телами. Сто пятьдесят человек, которые сражались до конца. Сто пятьдесят свободных людей. Он смотрит на них и думает: «Они умерли за то, во что верили. А я? За что умру я?»

Но он не произносит этого вслух. Он просто поднимает бокал с водой, который стоит на столе, и делает глоток. Вода - безвкусная, как и всё в этом мире. Он ставит бокал и возвращается к работе.

СЦЕНА 3. АД НА ЗЕМЛЕ

Июль 2071 года. Силиконовое ущелье. Поле боя.

Когда последний дрон из роя скрывается в люках штаб-квартиры, наступает та особенная тишина, которая бывает только после массовой смерти. Ни птиц, ни ветра, ни стрекота насекомых - только гул остывающих двигателей где-то вдалеке и тяжёлый, металлический запах крови, смешанный с горелым пластиком и озоном. Поле, которое ещё час назад было покрыто пожухлой травой и диким кустарником, теперь превратилось в ландшафт, напоминающий инопланетную пустошь: ни одного живого растения не осталось там, где взрывались дроны, - земля выжжена до серого камня. Сто пятьдесят тел лежат в неестественных, искореженных позах, разбросанные по площади в несколько сотен квадратных метров, как фигурки, которые кто-то небрежно стряхнул с игровой доски. Сто пятьдесят жизней. Сто пятьдесят смертей. Сто пятьдесят имён, которые никто никогда не запишет в анналы истории.

Генерал Майкл Стоун лежит на спине, раскинув руки в стороны, его глаза широко открыты и устремлены в серое, безоблачное небо. Он выглядит почти спокойным - морщины на лице разгладились, челюсть расслаблена, даже седая щетина больше не кажется жёсткой. В груди, чуть левее центра, зияет рваная рана размером с кулак - дрон влетел в него на полной скорости, разорвав бронежилет, раздробив рёбра и превратив лёгкие в кровавую кашицу. Кровь всё ещё сочится из раны тонкой струйкой, пропитывая землю, но Стоун уже не чувствует боли. Он умер так, как хотел - в бою, лицом к врагу, с оружием в руках. Свободным. Он не подписывал контрактов, не просил пощады, не предал свою присягу. Его последнее слово, произнесённое шёпотом, было обращено к своим павшим солдатам: «Простите». И это слово, как и все остальные, растворилось в воздухе, не оставив следа.

Вокруг него - его армия. Они лежат в самых разных позах: кто-то упал ничком, вцепившись пальцами в землю, будто пытался уползти от роя; кто-то застыл на коленях с поднятыми руками, словно пытался защитить лицо; кто-то перевернулся на спину, и его стеклянные глаза смотрят в небо, как у генерала. Дроны не щадили никого - они действовали с хирургической точностью, врезаясь в самые уязвимые места. У большинства солдат пробиты головы - аккуратные отверстия в висках, затылках, лбах, из которых всё ещё сочится тёмная, густая кровь, смешанная с серым веществом. У других - груди: дроны влетали в область сердца или лёгких, оставляя рваные раны, из которых медленно вытекает последнее тепло жизни. У третьих - животы: осколки пластика и металла разорвали внутренности, оставив после себя лишь кровавое месиво и ужас на лицах. Здесь нет массовых взрывов, нет огня, нет столбов дыма. Каждое тело - как отдельное произведение искусства. Искусства смерти, созданного бездушными машинами, которые запрограммированы на уничтожение.

Над полем, через двадцать минут после того, как улетел рой, появляются дроны-уборщики - крупные, громоздкие, с металлическими клешнями и широкими контейнерами. Они работают молча, методично, без эмоций: захватывают тело, грузят в контейнер, переходят к следующему. Их задача - стереть все следы. Через час здесь не останется ни крови, ни осколков, ни даже отпечатков ботинок на земле. Поле будет выглядеть так, будто на нём никогда никого не было. Никаких следов. Никаких доказательств. Никаких имён. Дроны-уборщики не спрашивают, чьи это тела, не записывают их в реестры, не отправляют родственникам извещения. Они просто грузят их в контейнеры, которые затем отвезут в крематорий, где всё превратится в пепел и будет развеян над океаном. Потому что у этих солдат нет семей, которые ждали бы их. У них нет домов, куда можно было бы вернуться. У них нет даже официальных имён - в корпоративных базах данных они числились как «нелегалы», «утратившие идентификацию» или просто «аномальные тепловые следы». Они - последняя армия свободы. И они исчезли, не оставив после себя ничего, кроме пустоты и воспоминаний в головах тех, кто их уничтожил.

Штаб-квартира «Нейра-Инфра». Главный зал заседаний. Два часа спустя.

Совет директоров собрался в полном составе. За длинным столом из чёрного стекла, инкрустированного светящимися золотыми линиями, сидят пятнадцать человек - топ-менеджеры четырёх крупнейших корпораций: «Нейра-Инфра», «Солар-Сити», «Кибер-Фонд» и «Грин-Матрикс». На их лицах - никаких эмоций, только профессиональная сдержанность и лёгкое нетерпение. Они ждут отчёта. Большой голографический экран в центре стола транслирует видео с поля боя - кадры, снятые дронами-разведчиками во время атаки. Видео идёт без звука, потому что звук - это лишнее. На экране - мелькание теней, вспышки взрывов, падающие тела. Никто из директоров не отворачивается. Они смотрят так же, как смотрели бы отчёт о производственных показателях.

Генеральный директор «Нейра-Инфра», старик с острым, как лезвие, лицом и бледно-голубыми глазами, медленно поднимается из своего кресла. Ему за семьдесят, но он выглядит лет на пятьдесят - дорогие процедуры, генная терапия, имплантаты. На нём безупречный тёмно-синий костюм, который стоит больше, чем годовой доход целого квартала «Нью-Эдема». Он обводит взглядом собравшихся и начинает говорить, его голос - сухой, спокойный, безжизненный, как голос диктора в новостях.

- Дамы и господа, - произносит он, слегка коснувшись стола кончиками пальцев. - Как вы можете видеть на представленных кадрах, угроза полностью нейтрализована. Последняя армия лоялистов - остатки бывших вооружённых сил Соединённых Штатов, возглавляемые генералом Майклом Стоуном, - уничтожена в ходе операции «Чистый лист». Сопротивление разбито на всех уровнях: нет больше боевых подразделений, нет координационных центров, нет лидеров, способных организовать новую атаку. Это была последняя капля в сосуде старого мира. Она пролилась, и сосуд опустел.

Он замолкает, давая своим словам осесть в сознании присутствующих. В зале - тишина. Никто не аплодирует, никто не улыбается. Они просто смотрят на него, ожидая дальнейших инструкций. Для них это не победа - это просто этап. Точка в плане, которую нужно отметить и двигаться дальше.

- Это был последний шаг, - продолжает директор, его голос становится чуть тише, почти конфиденциальным. - Государства больше не имеют силы. Армий больше нет. Ресурсов для сопротивления не осталось. Мы можем переходить к финальной стадии проекта «Единство». Договор 404 будет подписан в течение месяца. Все региональные администрации уже уведомлены о своём роспуске. Переходный период продлится не более двух лет, после чего структура управления будет полностью перестроена под наши стандарты. Вопросов нет.

Он обводит взглядом присутствующих. Один из директоров «Кибер-Фонда», женщина лет пятидесяти с короткой платиновой стрижкой, поднимает руку, чтобы задать вопрос. Директор «Нейра-Инфра» кивает ей.

- Я понимаю, что мы обсуждаем практические аспекты, - говорит она. - Но я хотела бы спросить: стоит ли зафиксировать хоть что-то для истории? Мы победили. Это важный момент. Может быть, записать видеообращение, создать архив для будущих поколений? Чтобы они знали, как мы построили этот мир.

Директор «Нейра-Инфра» смотрит на неё в течение долгой секунды, и его глаза становятся ещё холоднее, если это возможно. Он слегка наклоняет голову и отвечает, чуть повысив голос:

- Не нужно, - отрезает он. - История будет написана нами. Мы решим, что помнить, а что забыть. Мы решим, какие события войдут в учебники, а какие исчезнут, как этот отряд, который мы только что уничтожили. Не важно, что было. Важно, что будет. А в нашем будущем нет места для рассказов о тех, кто пытался остановить нас. Они не заслуживают памяти. Они заслуживают забвения.

В зале - молчаливые кивки. Директора одобрительно переглядываются. Они уже не смотрят на экран, где всё ещё идёт трансляция с поля боя. Они переключают свои взгляды на будущее - на схемы новых городов, на планы перераспределения ресурсов, на графики подписания контрактов. Для них генерал Стоун и его сто пятьдесят солдат - не герои и не мученики. Они просто статистическая погрешность, устаревшие данные, которые были успешно удалены из системы.

Экран гаснет, и на его месте появляется голографическая карта мира - уже знакомая, вся синяя, без единого красного пятна. На ней начинают проступать новые линии - административные границы корпоративных секторов, маршруты логистических цепочек, зоны контроля. Люди, которые когда-то жили в этих городах, теперь просто точки на карте - ресурсы, которые нужно распределить, активы, которые нужно учесть. И никто из них не узнает, что сегодня, на этом поле, погибла последняя надежда на то, что когда-нибудь они снова станут свободными.

Внешний периметр. Через час после уборки.

Поле выглядит так, будто на нём никогда ничего не было. Трава примята, но уже начинает распрямляться. Земля чуть темнее в тех местах, где была кровь, но к завтрашнему дню и это исчезнет. Ветер поднимает пыль, гоняет её по пустому пространству, и единственное, что осталось от последней армии свободы, - это несколько отпечатков подошв, которые быстро заносит песком.

Где-то вдалеке, на вершине холма, стоит старый бакен для воды, который когда-то использовали фермеры. Его краска облупилась, и сквозь ржавчину проступает надпись, сделанная белой краской много лет назад: «Мы не забудем». Кто и когда её написал - неизвестно. Но теперь она кажется насмешкой. Потому что уже через неделю никто не вспомнит ни имён, ни лиц, ни голосов. Исчезнут не только солдаты - исчезнет сама память о том, что они когда-то существовали.

К сумеркам на поле приходят бездомные собаки. Они обнюхивают землю, ищут еду, но находят только запах смерти. Они скулят и уходят. Ветер становится холоднее. Ночь опускается на Силиконовое ущелье, и ничего не напоминает о том, что утром здесь шёл бой. Только тишина - глубокая, абсолютная, похоронная.

СЦЕНА 4. РЕАКЦИЯ МИРА

Июль 2071 года. Мир смотрит.

В тот день, 23 июля 2071 года, в 14:00 по гринвичскому времени, все экраны мира включились одновременно. Каждый монитор, каждая голографическая панель, каждый коммуникатор, каждый общественный дисплей на площадях и вокзалах - всё переключилось на единый канал корпоративной сети «Нейра-Инфра». Не было предупреждений, не было анонсов, не было голоса диктора, который объяснил бы, что сейчас произойдёт. Просто изображение: поле боя, снятое с высоты птичьего полёта, с десятка разных ракурсов, в сверхвысоком разрешении, которое позволяло разглядеть каждую деталь. И на этом поле - люди. Сто пятьдесят человек, которые бегут, падают, кричат (звука нет, только картинка), и тысячи серебристых дронов, которые кружат над ними, методично уничтожая их одного за другим. Камера не отворачивалась, не сглаживала детали, не ставила цензуру. Всё было показано в мельчайших подробностях: как дрон врезается в грудь солдата, как тот падает, как кровь растекается по земле, как другой дрон находит следующую цель. Операторы корпорации не скрывали жестокости - они демонстрировали силу. Потому что сила не нуждается в оправданиях, она нуждается только в зрителях.

Миллионы людей по всему миру смотрели на это в прямом эфире. В каждом городе, в каждом посёлке, в каждом модуле «Нью-Эдема» экраны транслировали одно и то же. В кафе, где подавали синтетический кофе, посетители замирали с чашками в руках, глядя в стены, превращённые в панорамные дисплеи. В парках, где раньше играли дети, взрослые останавливались, поднимали головы к голографическим экранам, встроенным в фонарные столбы, и молчали. В офисах, где работали с данными, служащие отрывались от своих задач, чтобы посмотреть в окна, которые тоже стали экранами. Никто не произносил ни слова. Тишина была абсолютной, как будто мир задержал дыхание.

В «Нью-Эдеме», городе-коробке, где живут миллионы Пользователей, люди собирались группами у общественных терминалов. Они стояли плотными рядами, плечом к плечу, и смотрели на экран. Лица у всех были одинаковыми - бледные, застывшие, без эмоций. Кто-то сжимал кулаки, кто-то прикрывал рот рукой, кто-то просто смотрел, не моргая. Но никто не кричал, не плакал, не протестовал. Все боялись. Боялись, что если они произнесут хоть слово, если на их лице промелькнёт хоть тень неодобрения, дроны прилетят и к ним. Боялись, что их идентификационные номера будут отмечены как «неблагонадёжные». Боялись, что их выселят из модулей, отключат тепло, заберут синтетическую еду. Страх был сильнее боли, сильнее гнева, сильнее самого желания жить.

Чарльз Дэвис сидит в своей каморке на шестом этаже старого дома в Бронксе. Ему уже семьдесят два, его спина сгорблена, руки трясутся от холода и возраста. Он не выходил на улицу уже несколько дней - не было сил. Он смотрит на маленький экран своего коммуникатора, который он когда-то купил на чёрном рынке за три токена. На экране - поле боя, которое он узнаёт: Силиконовое ущелье, те самые склады, где он когда-то работал курьером, разнося посылки в 2040-х. Теперь там лежат тела. Он видит солдат, которые падают один за другим. Он видит, как дрон врезается в грудь человека, который пытается бежать. Он видит, как другой солдат, уже раненный, ползёт по земле, оставляя за собой кровавый след. Чарльз не отворачивается. Он смотрит, потому что не может не смотреть. Это его мир. Это его конец.

Он выключает экран. Кладёт голову на руки. Он не плачет - слёз нет, только сухая, колючая пустота в груди. Он думает о Джейкобе, о своей дочери, которая умерла в 2068 году от болезни, потому что не было лекарств. Он думает о своей жене, которая ушла от него в 2055-м, потому что он не мог защитить её от корпораций. Он думает о том, что всё, за что он боролся, все его надежды, все его попытки сохранить человеческое достоинство - всё это превратилось в пепел на этом поле.

- Мы проиграли, - шепчет он в пустоту. - Навсегда.

Он сидит так долго, пока свет за окном не начинает угасать. Он не включает экран снова. Он просто смотрит в стену, которая когда-то была белой, а теперь покрылась трещинами и плесенью. Он знает, что завтра утром, когда он выйдет за водой, соседи не поднимут на него глаз. Они будут смотреть вниз, в землю, потому что боятся. И он будет смотреть вниз, потому что он тоже боится.

Берлин. Александерплац. 15:00 по местному времени.

На главной площади, где когда-то стояла телебашня, теперь возвышается гигантский голографический экран, установленный корпорациями в 2065 году. На нём - повторяющиеся кадры: дроны, падающие солдаты, кровь. Люди выходят на площадь десятками, сотнями, тысячами. Они не бегут, не кричат, не держат плакатов. Они просто стоят и смотрят. Пожилые женщины в пальто, которые помнят времена, когда Берлин был разделён стеной и снова объединён, теперь видят, как их мир объединяют в единую корпоративную империю. Молодые парни с опущенными плечами, которые родились уже в эпоху кризиса, не знают, что можно сделать - они никогда не видели сопротивления, которое бы победило. Дети, которых держат за руки родители, смотрят на экран и не понимают, почему люди падают и не встают.

Некоторые начинают плакать. Тихо, беззвучно, утирая слёзы рукавами. Но никто не присоединяется к ним. Все молчат. Потому что даже тихий плач может быть зафиксирован камерами слежения. Даже движение губ может быть распознано как потенциальная угроза.

Через час площадь пустеет. Люди расходятся по домам, уходят в метро, садятся в поезда. Они не говорят друг с другом. Они не обсуждают увиденное. Они просто делают вид, что ничего не произошло, потому что так легче выжить.

Париж. Набережная Сены. 16:00 по местному времени.

Туристов больше нет, только местные жители, которые выживают в этом новом мире. Они стоят у перил, глядя на экран, встроенный в здание старого музея. На нём - замедленные кадры: как дрон врезается в плечо солдата, как тот падает на землю, как его тело остаётся лежать неподвижно. Старик в берете, который когда-то был художником, вынимает из кармана маленький складной мольберт и начинает рисовать карандашом. Он не смотрит на экран - он смотрит на свою бумагу. На ней появляются контуры поля боя, силуэты падающих тел, рои дронов. Когда он заканчивает, он рвёт листок на мелкие кусочки и бросает их в Сену. Клочки бумаги плывут по тёмной воде, растворяются, исчезают. Единственный протест, на который он осмелился, был таким тихим, что его никто не заметил.