СРОК ГОДНОСТИ

Лифт ждал его в конце коридора. Элиас подошёл к дверям, и они с тихим шипением открылись, приглашая его внутрь. Кабина лифта была такой же белой, как и всё остальное - стерильной, безликой, с гладкими стенами, в которых отражалось его лицо. Он шагнул внутрь, и двери закрылись за ним, отрезая его от коридора.

Лифт начал движение вниз. Элиас стоял неподвижно, глядя на своё отражение в металлической стене. Металл был отполирован до зеркального блеска - настолько, что он мог видеть каждую морщину на своём лице, каждый тёмный круг под глазами, каждую седую прядь на висках. Это лицо было ему знакомо, но оно казалось чужим. Как будто он смотрел на кого-то другого.

«Кто я?» - подумал он. - «Я - Элиас Холл. Мне 34 года. У меня искусственное сердце, которое гудит. У меня КЧ 68%. Я убиваю клонов. Я ненавижу свою работу. Я боюсь умереть. Это всё, что я знаю о себе».

Лифт продолжал опускаться. Цифры на панели мелькали одна за другой - 27, 26, 25. Он считал их машинально, как считал каждое утро. Это был его ритуал. Его личный способ сохранять контроль над временем. Даже здесь, в лифте, в этой белой кабине, он пытался чувствовать, что он ещё что-то контролирует.

«Сегодня я убью 12 человек», - думал он. - «Не человеков. Клонов. У них нет имен. У них нет лиц. У них есть только срок годности. Но когда я смотрю в их глаза, я вижу себя. Я вижу то, чем я стану. Я вижу то, что меня ждёт».

Лифт остановился на первом уровне. Двери открылись, впуская свет и звуки города. Элиас шагнул наружу, в большой вестибюль, где уже толпились другие активы, спешащие на работу. Никто не смотрел на него. Он был просто ещё одним серым комбинезоном, ещё одним лицом в толпе.

Он направился к выходу. Экран над входом снова показывал новости - на этот раз о клонах, о новом контракте, о том, как эффективно использовать их ресурс. Элиас не слушал. Он думал о своём дне. О двенадцати клонах. О своей зарплате. О своём КЧ. О том, как он купит синтетический виски, когда вернётся домой.

«Потом я получу 200 кредитов», - продолжал он думать. - «Потом я куплю виски. Потом я усну. И завтра я проснусь и сделаю то же самое. Это моя жизнь. Это моя работа. Это всё, что у меня есть».

Он вышел на улицу. Город встретил его серым небом, голографическими вывесками и дронами, которые бесшумно скользили над головой. Элиас сделал глубокий вдох. Синтезированный воздух пах озоном. Он закрыл глаза на секунду и представил, что дышит настоящим воздухом. Что он стоит в зелёной зоне. Что ветер касается его лица.

Но когда он открыл глаза, он всё ещё был здесь. В «Новом-Токио-3». В мире, где он был активом. Где его существование определялось цифрами на экране. Где его жизнь была не его собственной.

«Но, возможно, - подумал он, - если я буду делать это достаточно долго, я накоплю на новое сердце. Или на новый КЧ. Или просто на то, чтобы не просыпаться однажды. Может быть, однажды я просто не проснусь. И это будет лучше, чем всё, что я делаю сейчас».

Он пошёл по улице. Шаги были ровными, уверенными, механическими. Как у актива, который знает свой путь. Он шёл к сектору D-7, к своим двенадцати клонам, к своей работе. И на его лице не было никакого выражения. Только усталость. Только принятие. Только пустота.

Элиас вошёл в столовую для персонала. Большое, белое помещение с длинными пластиковыми столами, встроенными в пол, и такими же пластиковыми стульями, которые не двигались - они были частью конструкции. На стенах - голограммы с рекламой корпоративных продуктов, которые сменяли друг друга с интервалом в тридцать секунд. «Генезис - забота о вашей жизни», «Агро-Континент - еда для будущего», «Кибер-Фонд - ваш цифровой паспорт в новую эру». Элиас не смотрел на них. Он уже знал эти слоганы наизусть. Они были частью его утра, как звук его сердца.

В столовой было людно. Очередь перед раздаточной стойкой тянулась на десять человек. Элиас встал в конец очереди, чувствуя, как его мышцы ноют после зарядки. Он смотрел прямо перед собой, не встречаясь глазами с другими пользователями. Это было негласное правило: не смотреть. Не задавать вопросов. Не проявлять интереса. Каждый был сам по себе, даже когда стоял в очереди рядом с другими.

Перед ним стояла женщина - средних лет, с короткими рыжими волосами и таким же шрамом на груди, как у него. Он узнал её. Линн. Работала в соседнем секторе. Они иногда пересекались в баре по вечерам, но никогда не говорили о работе. Это было табу. Ты не говоришь о своей работе, потому что твоя работа - это убийство. Ты не говоришь о смерти, потому что она повсюду.

- Холл, - сказала она, не поворачивая головы. - Ты сегодня выглядишь хреново.

- Утро доброе, Линн, - ответил он с той же усталой иронией, которая стала его привычкой. - Ты тоже выглядишь бодрее, чем обычно. Прямо цветёшь.

Она усмехнулась - коротко, без тепла.

- Я не цвету, Холл. Я просто показываю системе то, что она хочет видеть. Если ты делаешь вид, что ты счастлив, система считает, что ты эффективен. Это работает. Попробуй.

- Я уже пробовал. У меня не получается.

- Значит, ты недостаточно стараешься.

Они замолчали. Очередь медленно продвигалась вперёд. Элиас смотрел на раздаточную стойку, где стояли безликие автоматы. Пластиковые тарелки, пластиковые стаканы, пластиковые столовые приборы. Всё синтезированное. Всё безжизненное. Еда, которая пахла пластиком и не имела вкуса.

- Как думаешь, - сказала Линн, всё так же глядя прямо перед собой, - что будет, когда мы станем расходниками?

Элиас помолчал. Он думал об этом часто. Каждую ночь, ложась в свою капсулу, он задавал себе этот вопрос. Что будет, когда его КЧ упадёт ниже критической отметки? Отключит ли его сердце? Отправят ли его в утилизатор? Заставят ли его смотреть, как его разбирают на запчасти?

- Я не знаю, - ответил он честно. - Но я знаю, что это случится раньше, чем я хочу. У всех это случается раньше, чем они хотят.

- Мы - активы, - сказала Линн. - Активы не имеют права хотеть.

Они подошли к раздаточной стойке. Автомат засветился зелёным, и перед ними возникли две пластиковые тарелки. На каждой - порция синтезированной каши, серой и безвкусной, и стакан воды. Той же синтезированной воды, которая была просто жидкостью, но не была мокрой.

Элиас взял свою тарелку и пошёл к свободному столу. Линн села напротив него. Они начали есть молча. Каша была безвкусной, как и вчера, как и позавчера, как и год назад. Она была едой, но она не была пищей. Она была просто топливом для его тела. Топливом, которое позволяло ему продолжать работу.

Элиас жевал медленно, чувствуя, как синтезированная масса превращается в его рту в серую слизь. Он глотал её, потому что должен был. Потому что если он не будет есть, его КЧ упадёт. И тогда он станет расходным материалом.

- Сегодня у меня двенадцать, - сказал он, глядя в тарелку. - В секторе D-7.

- У меня одиннадцать, - ответила Линн. - В секторе D-5. Дети.

Элиас поднял на неё глаза. Она смотрела в свою тарелку, и её лицо ничего не выражало. Но в голосе, когда она сказала «дети», он услышал то же самое эхо, которое каждый день слышал в себе. Эхо, которое не могло заглушить никакое железо.

- Просто делай свою работу, - сказал он. - Не думай о них. Это единственный способ выжить.

- Я знаю, - ответила Линн. - Я и так не думаю. Я просто констатирую факты.

Они снова замолчали. Еда на тарелках постепенно исчезала. Элиас чувствовал, как его желудок заполняется этим синтезированным топливом. Это было не вкусно, не приятно, не питательно в том смысле, в каком питательна настоящая пища. Это просто утоляло голод. Как вода утоляет жажду, но не даёт жизни.

«Я хочу настоящей еды», - подумал он. - «Я хочу хлеба. Я хочу мяса. Я хочу почувствовать вкус. Хотя бы раз в жизни».

Но он знал, что настоящая еда - только для топ-менеджеров. Для тех, у кого КЧ выше девяноста процентов. Для тех, у кого настоящее сердце. Для тех, кто живёт в зелёных зонах. Для тех, кто не убивает людей по утрам.

Линн доела и отодвинула тарелку. Она посмотрела на Элиаса, и в её глазах мелькнула тень той же усталости, которую он чувствовал.

- Как думаешь, - спросила она тихо, - они чувствуют боль?

Элиас замер. Он знал, что она говорит о клонах.

- Система говорит, что нет, - ответил он. - Система говорит, что их нервная система модифицирована. Что они не чувствуют ничего. Но я видел их лица, Линн. Я видел их глаза. Они чувствуют.

Линн кивнула, не говоря ни слова. Она встала и направилась к выходу.

Элиас остался сидеть за столом, глядя на пустую тарелку. Он думал о двенадцати клонах в секторе D-7. О том, как они смотрят на него, когда он входит. О том, что они чувствуют, когда он поднимает пистолет. О том, что они думают, когда он нажимает на спуск.

«Они такие же, как я», - подумал он. - «Они тоже активы. Они тоже выполняют протоколы. Разница только в том, что их срок годности истёк. А мой - ещё нет. Пока что».

Элиас медленно доедал кашу, пытаясь не думать о том, что он ест. Каша была серой, однородной, с лёгким химическим привкусом, который оставался на языке ещё долго после того, как он проглатывал. Это был вкус пластика. Вкус синтезированной еды, которую производил «Агро-Континент» в своих лабораториях. Еда для активов. Еда, которая не была едой.

Он вспомнил, как в детстве мать давала ему хлеб. Настоящий хлеб. Тёплый, с хрустящей корочкой, которая ломалась в пальцах, оставляя крошки на столе. Он помнил запах - глубокий, насыщенный, который заполнял всю кухню. Он помнил, как отламывал кусок и чувствовал, как мякиш тает во рту. Это было живое. Это было настоящее.

Теперь он ел серую массу, которая не имела ни запаха, ни вкуса, ни формы. Он глотал её, не чувствуя ничего, кроме пустоты. И он знал, что так будет всегда. Пока он не умрёт. Пока его не заменят.

«Помню, как мама пекла хлеб, - подумал он. - Она вставала рано утром, когда ещё было темно. Я слышал, как она возится на кухне, как звенят миски, как шуршит мука. Я просыпался от запаха. Тёплый запах хлеба, который витал по всему дому. Я вставал, шёл на кухню и садился за стол. Мама смотрела на меня и улыбалась. «Доброе утро, мой маленький», - говорила она. И она давала мне кусок хлеба. Горячий, мягкий, с маслом. Я помню этот вкус. Я помню его до сих пор».

Он закрыл глаза. На мгновение он почувствовал, как запах хлеба заполняет его сознание. Он почти мог его попробовать. Почти мог почувствовать, как тёплый мякиш касается его языка. Но это был только мираж. Когда он открыл глаза, он смотрел на свою серую тарелку, и в ней была только синтезированная каша.

- Вкус пластика, - сказал он вслух, ни к кому не обращаясь.

Рядом с ним сидел мужчина, которого он не заметил. Пожилой, с редкими седыми волосами и глубокими морщинами на лице. Он смотрел на Элиаса с тем же усталым выражением, которое было у всех в этой столовой.

- Ты что-то сказал? - спросил мужчина.

- Нет, - ответил Элиас. - Ничего важного.

Мужчина кивнул и вернулся к своей тарелке. Элиас посмотрел на его руки - они дрожали. Лёгкая дрожь, которую он сам чувствовал каждое утро. Мужчина был стар. Ему было лет шестьдесят - или больше. Он был активом, который давно превысил свой срок годности. Но почему-то его ещё не списали.

- Ты долго работаешь? - спросил Элиас, нарушая молчание.

Мужчина поднял на него глаза. В них была та же пустота, что и у всех.

- Тридцать лет, - ответил он. - Тридцать лет я работаю на корпорацию. Мне обещали зелёную зону. Мне обещали настоящую еду. Мне обещали пенсию. Ничего не дали.

- Почему ты всё ещё здесь? - спросил Элиас.

Мужчина усмехнулся - криво, безрадостно.

- А куда мне идти? - спросил он. - В Серые Зоны? Там я умру через неделю. Здесь я умру через месяц. Разница только в том, что здесь я могу умереть в тепле. И есть эту кашу.

Он поднял свою тарелку.

- Знаешь, - сказал он, - когда я был молодым, я думал, что смогу всё изменить. Я думал, что если я буду хорошо работать, система наградит меня. Я был идиотом. Система не награждает. Система берёт. Она берёт твою жизнь, твои силы, твоё время. И когда ты ничего не можешь дать - она выбрасывает тебя. Как мусор.

Он положил ложку на тарелку и встал.

- Мой совет тебе, парень, - сказал он, глядя на Элиаса сверху вниз. - Не надейся. Надежда убивает. Если ты перестанешь надеяться, тебе будет легче. Ты станешь частью системы. Ты станешь как все. И ты не будешь страдать.

Он повернулся и ушёл, оставив Элиаса одного за столом. Элиас смотрел на его удаляющуюся спину - сутулую, медленную, старую. И он думал: «Я не хочу стать таким. Я не хочу дожить до шестидесяти и всё ещё есть эту кашу. Я не хочу умирать в тепле, зная, что моя жизнь была пустой. Я хочу что-то изменить. Я хочу вырваться».

Но он знал, что это невозможно. Что это просто мечта. Ещё одна ложь, которую он сам себе рассказывает, чтобы продолжать вставать по утрам.

Он доел кашу и отодвинул тарелку. Голограмма на стене снова показала лицо Айрис Вос. Она улыбалась, и её рыжие волосы сияли на фоне серой столовой. «Предательница», - гласила подпись. «Беглый клон». Элиас смотрел на неё и чувствовал, как его сердце бьётся быстрее. Не от страха. Не от тревоги. От чего-то другого. От того, что он не мог объяснить.

«Ты - предательница, - подумал он. - Ты рискнула всем ради клона. Ты сделала то, что я не могу сделать. Ты сказала системе «нет». Ты ушла. Ты сбежала. Ты свободна».

Он смотрел на её улыбку и думал: «Я никогда не буду свободным. Я умру здесь. В этой столовой. С этой кашей. С этим пластиковым вкусом во рту. И никто не вспомнит меня».

Он встал и вышел из столовой. Коридор встретил его белизной и тишиной. Он шёл к выходу, к своему рабочему месту, к своим двенадцати клонам. И на его лице не было никакого выражения. Только усталость. Только принятие. Только пустота.

Элиас шёл по коридору, когда услышал голоса. Они доносились из бокового прохода, где находились подсобные помещения. Он замедлил шаг, прислушиваясь. Это был не разговор - это был прощальный ритуал. Тот, который он слышал уже много раз. Тот, который всегда заканчивался тишиной.

Он завернул за угол и увидел их. Трое клонов-уборщиков стояли у входа в техническую комнату. Их униформа была старой, потёртой, с выцветшими логотипами «Агро-Континента». Они были похожи друг на друга - бледные, худые, с пустыми глазами и одинаковыми шрамами на запястьях. Но один из них выделялся. Он стоял в центре, и его руки дрожали. На его шее красовалась повязка - не медицинская, а маркировочная. Жёлтая. Цвет, который означал «истёкший срок годности».

Элиас остановился. Он не должен был вмешиваться. Это не было его делом. Клоны - это расходный материал. Когда их срок заканчивается, их утилизируют. Это работа кого-то другого, не его. Но он не мог уйти. Он смотрел на них и чувствовал, как его сердце бьётся быстрее.

- Прощай, Рудольф, - сказал один из клонов, молодой парень с редкой щетиной на лице. - Ты был хорошим напарником.

- Спасибо, - ответил Рудольф. Его голос был тихим, хриплым, с лёгкой дрожью. - Я всегда буду помнить вас.

- Куда ты пойдёшь? - спросил третий клон, женщина с короткими тёмными волосами.

Рудольф усмехнулся.

- В утилизатор, - сказал он. - Куда же ещё?

Они замолчали. Никто не знал, что сказать. Слова были бесполезны. Как и надежда. Как и сожаления. Как и всё остальное в этом мире.

Элиас смотрел на них и чувствовал, как его тело начинает напрягаться. Он знал, что должен уйти. Что не имеет права на это смотреть. Что это слишком личное, слишком болезненное. Но он не мог отвести взгляд.

- Ты тоже когда-нибудь будешь на его месте, - сказал тихий голос у него за спиной.

Он обернулся. Рядом с ним стояла Линн. Она смотрела на клонов с тем же выражением, что и он - смесь усталости и боли.

- Я знаю, - ответил он. - Я каждый день об этом думаю.

- Мы все об этом думаем, - сказала Линн. - Мы просто не говорим вслух.

Они стояли и смотрели, как клоны прощаются. Рудольф обнял каждого из них - долго, крепко, как будто хотел запомнить их тепло. Потом он отошёл и направился к выходу, где уже ждали два охранника в чёрной униформе.

Они забрали его. Один из них взял Рудольфа за руку, другой - за плечо. Они не были жестокими - они были механическими. Они делали свою работу. Как и все остальные.

- Скажите моей семье, - сказал Рудольф, когда его вели мимо, - что я умер быстро. Без боли. И что я любил их.

- Мы скажем, - ответил один из клонов.

Рудольф посмотрел на них в последний раз. В его глазах мелькнула улыбка - последняя искра жизни, которая оставалась в нём.

- Удачи вам, - сказал он. - Живите.

Он исчез за углом. Охранники увели его к лифту, который вёз в утилизатор. Элиас стоял и смотрел, как закрываются двери.

- Сколько ему было? - спросил он.

- Восемь лет, - ответила Линн. - Он был клоном. Восемь лет - стандартный срок для уборщиков.

Элиас промолчал. Восемь лет. Он работал в корпорации десять лет. Он был старше Рудольфа. Он был эффективнее. Но он знал, что однажды он будет на его месте. Что однажды за ним придёт охрана, и его коллеги будут стоять и смотреть, как его уводят.

- Я не хочу умирать в утилизаторе, - сказал он.

- Никто не хочет, - ответила Линн. - Но мы все там будем.

Они разошлись. Линн пошла в сторону своего сектора, а Элиас остался стоять в коридоре. Он смотрел на дверь, за которой исчез Рудольф. Он думал о том, как клоны прощались друг с другом. Как они обнимали его. Как они говорили ему, что он был хорошим напарником. Он думал о том, что у него нет таких отношений. Что у него нет никого, кто скажет ему: «Ты был хорошим напарником». Что он умрёт в одиночестве, как и жил.

- Я не хочу умирать один, - прошептал он.

Но его слова потонули в шуме вентиляции. Никто не услышал их. И никто не ответил.

Он пошёл дальше. К своему рабочему месту. К своим двенадцати клонам. К своей смерти, которая ждала его в конце этого пути.

Элиас вышел из столовой и направился к транспортной станции. Его шаги были ровными, уверенными, как у актива, который знает свой путь. Но внутри него всё дрожало. Воспоминание о Рудольфе, о его прощании, о его улыбке - всё это застряло в его голове, не давая покоя.

«Восемь лет», - думал он. - «Он жил восемь лет. Он работал уборщиком. Он не знал, что такое настоящая еда. Он не знал, что такое свобода. Он просто существовал, пока его срок не истёк. И теперь он в утилизаторе. Как мусор».

Он остановился у входа на станцию. Над ним висел экран, который транслировал новости. На этот раз на нём было лицо Маркуса Воса - старого человека с холодными голубыми глазами и седыми волосами.

«Дорогие пользователи, - говорил Маркус. - Мы строим будущее для всех. Наша корпорация - это ваша безопасность, ваше благополучие, ваша жизнь. Следуйте протоколам, и вы будете защищены. Нарушайте правила - и вы станете расходным материалом. Выбор за вами».

Элиас смотрел на его лицо и чувствовал, как в груди закипает гнев. Впервые за много лет он почувствовал настоящую злость. Не на систему. Не на протоколы. На себя. За то, что он позволил этому случиться. За то, что он не сопротивлялся. За то, что он был таким же, как все.

«Я не хочу быть активом, - подумал он. - Я не хочу быть расходным материалом. Я хочу быть человеком».

Но он знал, что это невозможно. Что система не позволит ему вырваться. Что он умрёт здесь, в «Новом-Токио-3», как и все остальные.

Он зашёл в вакуумный поезд. Вагон был почти пустым - только несколько пассажиров сидели в углах, уставившись в свои терминалы. Элиас сел на свободное место и закрыл глаза. Поезд плавно тронулся, и он почувствовал, как его тело погружается в полузабытьё.

Сердце билось ровно. Вж-вж-вж. Этот звук стал его колыбельной. Каждое утро он слышал его, когда ехал на работу. И каждое утро он чувствовал, как ненависть к этому звуку становится всё сильнее.

«Я ненавижу своё сердце, - подумал он. - Я ненавижу это тело. Я ненавижу эту жизнь. Я ненавижу всё».

Но он знал, что ненависть не спасёт его. Она только сделает его слабее. Она только снизит его КЧ. Она только приблизит его к смерти.

Он открыл глаза и посмотрел в окно. Город «Новый-Токио-3» проносился мимо - небоскрёбы, голограммы, дроны. Всё было серым. Всё было мёртвым. Всё было одинаковым.

«Кейн-39, - вспомнил он. - Айрис Вос. Они сбежали. Они рискнули. Они сделали то, что я не могу сделать».

Он подумал о том, что было бы, если бы он оказался на их месте. Если бы он встретил кого-то, ради кого стоило рискнуть. Если бы он нашёл свободу.

«Но я не найду её, - сказал он себе. - Я слишком устал. Я слишком слаб. Я просто актив».

Поезд остановился на станции. Элиас вышел из вагона на платформу станции «Центральная-3». Платформа была огромной - десятки путей, сотни пассажиров, которые спешили в разные стороны. Все в серых комбинезонах, все с одинаковыми лицами, все с одинаковым выражением пустоты. Никто не смотрел друг на друга. Никто не разговаривал. Каждый был занят своим делом - или притворялся, что занят.

Элиас направился к выходу, но на полпути замедлил шаг. Над платформой висел огромный экран - один из тех, которые транслировали корпоративные новости. Он обычно не смотрел на них. Но сегодня что-то заставило его поднять глаза.

На экране, в ярких голубых тонах, мелькал заголовок: «ВНИМАНИЕ! РОЗЫСК ПРЕДАТЕЛЕЙ». И ниже - две фотографии. Мужчина и женщина. Мужчина был высоким, мускулистым, с короткими тёмными волосами и жёсткими чертами лица. На его груди, чуть ниже ключицы, была татуировка - цифра «39» и сердце с женским именем внутри. Женщина была другой - хрупкой, с яркими рыжими волосами, которые выделялись на фоне серого мира. Её глаза были большими и зелёными, с той отчаянной решимостью, которая появляется у людей, которым нечего терять.

Элиас замер. Он смотрел на фотографии, не веря своим глазам. Он никогда не видел этих людей. Но он чувствовал, что он должен знать их. Что их судьба связана с его судьбой. Что они - часть чего-то большего, чем просто новости.

Голос диктора продолжал вещать:

- Граждане-пользователи! Корпорация «Генезис» объявляет в розыск двух опасных преступников. Первый - Кейн-39, беглый клон-солдат, который покинул корпоративное содержание без разрешения. Второй - Айрис Вос, внучка главы корпорации, которая помогла ему сбежать и скрывается вместе с ним. За информацию о местонахождении Кейна-39 объявлена награда в размере 50 000 кредитов. За информацию о местонахождении Айрис Вос - 10 миллионов кредитов при условии захвата живой. Желающие сотрудничать должны обратиться в ближайший центр безопасности «Генезиса». Помните: предатели не заслуживают пощады. Коэффициент Чистоты - это наше общее будущее.

Элиас продолжал смотреть на экран. Фотографии исчезли, и на их месте появилась новая реклама - «Агро-Континент» рекламировал новый синтезированный завтрак с «натуральным вкусом ягод». Он не слушал её. Он смотрел туда, где только что были лица этих двух людей.

Кейн-39. Беглый клон. Айрис Вос. Внучка главы корпорации. Они сбежали вместе. За ними была объявлена охота. И он, Элиас, - чистильщик, который убивает таких же клонов каждое утро, - теперь должен был искать их, если хотел выжить.

- Ты слышал? - раздался голос за его спиной.

Элиас обернулся. Рядом с ним стоял коллега - мужчина по имени Дэниел, с которым он иногда пересекался в баре. Дэниел был старше, с седой щетиной и стеклянным глазом, который ему поставили после неудачной операции. Он смотрел на экран с той же смесью страха и любопытства, что и Элиас.

- Слышал, - ответил Элиас. - Кейн-39. Айрис Вос. Предатели.

- Говорят, они влюблены, - сказал Дэниел, понижая голос. - Клон и внучка босса. Представляешь? Они целовались под камерами. Пять минут. Прямо в лаборатории. Им удалось отключить систему слежения на целых пять минут. Идиоты. Зачем рисковать ради такого?

Элиас промолчал. Он не знал, что ответить. Любовь. Это слово звучало в его голове странно, почти чужеродно. Любовь - это роскошь. Для клонов - запрещена. Для таких, как он, - недостижима. Он уже давно перестал думать о чувствах. Они были просто ещё одной функцией, которая снижала его КЧ.

- Зачем им это было нужно? - спросил он наконец.

- Понятия не имею, - ответил Дэниел. - Может быть, они были безумны. Или просто не думали. Но теперь их ищут. И если они попадутся, их ждёт утилизация. Обоих.

Они замолчали. На экране снова появились фотографии, но на этот раз крупным планом. Лицо Кейна-39 было жёстким, но в его глазах Элиас увидел ту же боль, которую чувствовал каждый день. А глаза Айрис Вос - они смотрели на него с экрана с такой мольбой, что у него сжалось сердце.

«Я знаю тебя», - подумал он, глядя на её фотографию. - «Я не знаю, откуда я тебя знаю. Но я знаю».

Он не мог объяснить это чувство. Оно было иррациональным, нелогичным, опасным. Эмпатия. Та самая эмпатия, которая снижала его КЧ. Та самая эмпатия, которая убивала его каждый день. Он должен был забыть её лицо. Должен был сосредоточиться на своей работе. На двенадцати клонах в секторе D-7. На своём КЧ, который падал с каждым днём.