Северный шёлк и южное вино

Татьяна и Лена помогали с переездом, а потом устроили новоселье с пиццей, вином и громкой музыкой. Соседи снизу стучали по батарее, но им было всё равно.

— Твоя квартира, — сказала Лена, оглядываясь. — Твоя собственная. Круто, да?

— Круто, — согласилась Ада. — Очень круто.

Будни модели оказались гораздо более насыщенными, чем она представляла.

Утро начиналось в шесть. Спортзал был обязательно, каждый день. Тренировки с персональным тренером, который гонял её до седьмого пота. Бег, растяжка, силовые упражнения. Потом бассейн плавание помогало расслабить мышцы после нагрузок.

— Модель должна быть в идеальной форме, — говорил тренер. — Это не прихоть, это работа.

Ада не спорила. Она вкалывала на тренировках, она знала, что, если хочешь результата, надо работать.

После спортзала был душ, завтрак и на съёмки или на примерки, или на встречи с дизайнерами. Дни были расписаны по минутам, и Ада удивлялась, как раньше она вообще успевала жить без этого графика.

Встречи с дизайнерами были отдельным искусством. Каждый из них был уникален, у каждого свои требования, свои капризы, своё видение. Синьор Версаче, например, был громким, экспрессивным, он мог кричать на ассистентов, а через минуту обнимать их и целовать. Донателла, его сестра, была холоднее, расчётливее, но в её глазах горел тот же огонь.

— Ты интересная, — сказала она Аде при первой встрече. — В тебе есть что-то... северное. Суровое. Это хорошо.

Дольче и Габбана были другими, мягче, спокойнее, они говорили тихо и много шутили. С ними было легко, почти как с друзьями.

— Твоя фигура — мечта, — говорил Стефано Габбана, обводя её силуэт руками. — Мы сделаем для тебя что-то особенное.

Ада училась общаться с ними, понимать их язык, чувствовать их настроение. Это было сложно, но интересно.

А ещё был английский.

— Без английского ты никуда, — сказала Бьянка жёстко. — Париж, Лондон, Нью-Йорк везде нужен английский. Нанимай репетитора.

Ада наняла. Молодую девушку, почти ровесницу, которая приезжала к ней три раза в неделю и заставляла учить слова, строить предложения, читать вслух статьи из американских журналов.

— Твой акцент — это очаровательно, — говорила она. — Но надо, чтобы тебя понимали.

Ада учила английский в метро, в перерывах между съёмками, перед сном, расклеивая по квартире стикеры с новыми словами. Это было тяжело, но она знала, что это необходимо.

В свободное время они с Татьяной и Леной гуляли по городу.

Милан открывался им с новой стороны. Они ходили по узким улочкам Бреры, разглядывая витрины маленьких галерей и антикварных лавок. Сидели в кафе на площади Дуомо, пили кофе и смотрели на туристов. Забирались на крыши небоскрёбов, откуда открывался вид на весь город.

— Смотри, — говорила Татьяна, обводя рукой горизонт. — Весь этот город наш. Мы его завоевали.

— Пока только маленькую часть, — смеялась Лена.

— Ничего. Будет и остальное.

По субботам они часто ходили на рынок на Via Fauche. Там можно было купить всё от свежих овощей до винтажной одежды. Ада обожала рыться в старых вещах, искать что-то уникальное, необычное. Она купила там старое бархатное пальто, которое носила с удовольствием, хотя Татьяна смеялась «Ты выглядишь как героиня фильмов Висконти!»

— Это комплимент? — уточняла Ада.

— Конечно!

А по вечерам, когда выпадала свободная минутка, они ходили на вечеринки. Миланская ночная жизнь бурлила. Клубы, закрытые показы, вечеринки у друзей, у дизайнеров, у фотографов. Ада сначала стеснялась, чувствовала себя не в своей тарелке среди этих шикарных, уверенных в себе людей. Но постепенно привыкла. Научилась улыбаться, болтать о пустяках, пить шампанское и не пьянеть.

— Ты должна быть в тусовке, — учила Татьяна. — Здесь всё через знакомства. Чем больше тебя видят, тем больше зовут. Это бизнес.

Ада училась. Она знакомилась с фотографами, стилистами, редакторами журналов. Её запоминали, её приглашали снова. Она становилась своей в этом мире.

Однажды вечером, после особенно удачной вечеринки у какого-то известного фотографа, они втроём сидели на крыше дома Татьяны и смотрели на звёзды.

— Знаете, — сказала Лена задумчиво. — А ведь мы это сделали. Мы здесь.

— Сделали, — кивнула Татьяна. — Но это только начало.

— Что дальше? — спросила Ада.

— Дальше — мир. — Татьяна мечтательно улыбнулась. — Париж, Лондон, Нью-Йорк. Мы будем там. Все трое.

— Думаешь?

— Знаю.

Они сидели молча, глядя на огни Милана, раскинувшиеся внизу. Город гудел, жил, дышал. И они были частью его.

— Я люблю этот город, — сказала вдруг Ада.

— Я тоже, — отозвалась Лена.

— А я люблю вас, девчонки, — заявила Татьяна. — Без вас я бы тут пропала.

Они обнялись, сидя на этой крыше, под звёздами, над огромным городом. И Ада почувствовала, что у неё есть не только семья в Нессо, но и семья здесь. Странная, разношёрстная, но настоящая.

Через месяц приехали родители.

Ада встречала их на вокзале и не могла сдержать улыбки. Мать вышла из поезда в новом пальто, которое Ада купила ей в подарок, с сияющими глазами. Отец нёс чемодан и оглядывался по сторонам с любопытством.

— Мама! Папа! — Ада бросилась к ним, обняла обоих сразу.

— Доченька! — Мать прижимала её к себе, гладила по голове. — Какая ты стала... городская, красивая.

— Я такая же, мам. Такая же.

Они провели вместе три дня. Ада показывала им Милан, Дуомо, галерею Виктора Эммануила, парк Семпионе, свои любимые улочки в Брере. Водила в кафе, где подавали лучший кофе, в рестораны, где готовили настоящую итальянскую пасту.

Отец ходил за ней как привязанный, разглядывал небоскрёбы и качал головой:

— Ну и город... огромный. Как вы тут не теряетесь?

— Привыкаешь, пап.

Мать ахала над витринами, рассматривала одежду в магазинах и удивлялась ценам.

— Доченька, это же целое состояние!

— Мам, я теперь могу себе это позволить. И тебе куплю.

— Не надо, у меня всё есть.

Но Ада всё равно купила матери шарф, отцу красивый кожаный ремень. Мелочи, но такие приятные.

Вечером третьего дня они сидели у Ады на балконе, пили вино и смотрели на закат.

— Знаешь, дочка, — сказала мать, глядя на огни города. — Я так рада, что ты уехала. Тогда, в Нессо, я боялась. Думала, пропадёшь. А теперь вижу, что нет. Ты нашла себя.

— Спасибо, мама.

— Это не мне спасибо. Это тебе. Ты сама всё сделала.

Отец молчал, но Ада видела в его глазах гордость. Самую настоящую.

После их отъезда Ада долго сидела на балконе и думала о том, как всё изменилось. Родители счастливы, устроены, не нуждаются. Мартина и Маттео растут в любви и заботе. У неё самой есть друзья, работа, своя квартира. И впереди целая жизнь.

И пошла спать.

Завтра будет новый день. Новая съёмка. Новые встречи. Новая жизнь.

И она была готова к ней.

Октябрь в Милане то время, когда город меняет цвет. Листья на деревьях в парках желтеют, кафе убирают столики внутрь, а воздух становится прозрачным, холодным, с запахом дыма из труб и жареных каштанов на углах. Ада любила октябрь. Но в этом году она почти не замечала его.

Последние две недели были сумасшедшими. Съёмки, интервью, встречи с дизайнерами. После успеха у Armani и публикации в Vogue Italia предложения посыпались одно за другим. Бьянка едва успевала записывать, а Ада металась между студиями, как белка в колесе.

Она почти не спала. Ложилась за полночь, вставала в пять, пила крепкий кофе, чтобы проснуться, и бежала на очередную съёмку. Денег стало больше, но времени на себя почти не оставалось. Она даже не заметила, как миновал месяц с её последней поездки в Нессо.

Мать звонила каждый вечер.

— Ты как, доченька?

— Устала, мам. Но всё хорошо.

— Ешь нормально?

— Ем, мам.

— А спишь?

— Сплю.

— Не ври мне, я по голосу слышу. — Мать вздыхала. — Ты хоть приедешь скоро? Мартина новый рисунок закончила, хочет тебе показать. Маттео без тебя скучает.

— Приеду, мам. Вот закончу этот проект — и приеду. Обещаю.

— Ну смотри. Мы тут за тебя спокойны, у нас всё хорошо. Ты о себе думай.

Ада улыбалась в трубку. Мать всегда говорила «у нас всё хорошо» и теперь это было правдой. Новый дом, тёплый, просторный, с большим садом. Мать возится с детьми, водит их на кружки, читает книги, которые раньше никогда не успевала читать. Отец в своей мастерской чинит мебель для души, не для денег. Мартина рисует каждый день и мечтает стать художницей. Маттео гоняет в футбол и собирает коллекцию игрушечных машинок.

Ада слушала материнский голос и чувствовала покой. Там, дома, всё хорошо. Значит, и у неё всё получится.

В середине октября позвонила Бьянка. Голос у неё был необычный — взволнованный, хотя она старалась держаться сухо.

— Росси, завтра приедешь ко мне в офис. Дело важное.

— Что случилось?

— Завтра узнаешь.

Ада не спала всю ночь. Гадала, что могло случиться. Может, контракт сорвался? Может, наоборот, что-то хорошее? Бьянка не стала бы вызывать просто так.

Утром она приехала в агентство ровно в десять. Бьянка сидела за своим столом, заваленным фотографиями, и курила — верный признак волнения.

— Садись, — сказала она, кивнув на стул.

Ада села. Бьянка молчала долго, разглядывая её. Потом выдохнула дым и сказала:

— У меня для тебя предложение. От Calvin Klein.

У Ады перехватило дыхание. Calvin Klein. Американский гигант. Мечта любой модели.

— Что именно? — спросила она, стараясь говорить спокойно.

— Рекламная кампания. Весна-лето следующего года. Съёмки в Нью-Йорке. Если всё пройдёт хорошо — возможно, станешь лицом бренда.

— Лицом бренда?

— Да. Ты понимаешь, что это значит?

Ада понимала. Это был взлёт выше, чем она могла мечтать. После такого предложения карьера шла в гору стремительно. Это были деньги, слава, мировая известность.

— Когда? — спросила она.

— Через месяц. Надо улетать в Нью-Йорк минимум на три месяца. Подготовка, съёмки, презентации.

— На три месяца?

— Да. А что, проблемы?

Ада молчала. Три месяца. Три месяца без дома, без семьи, в чужой стране, одной. Но она уже знала ответ.

— Нет, — сказала она твёрдо. — Проблем нет. Я согласна.

Бьянка улыбнулась — впервые так широко, по-настоящему.

— Вот и умница. Я знала, что ты не подведёшь. Готовься, через месяц вылетаем.

Вечером она позвонила домой. Трубку взяла мать.

— Мам, у меня новость.

— Какая, доченька?

— Мне предложили работу в Нью-Йорке. На три месяца. Рекламная кампания Calvin Klein.

Мать ахнула в трубку:

— Господи, дочка! Это же… это же… я даже не знаю, как это называется! Это ж Америка!

— Америка, мам.

— Ты шутишь?

— Нет, мам. Не шучу.

Мать засмеялась и заплакала одновременно:

— Ада! Погоди, я отцу скажу! Отец! — закричала она в сторону. — Иди скорей! Тут Ада такое рассказывает!

В трубке послышался топот, потом голос отца:

— Что случилось? Пожар?

— Лучше! — Мать смеялась сквозь слёзы. — Аду в Америку зовут! Работать!

Отец взял трубку. Помолчал секунду, потом сказал:

— В Америку, значит?

— В Нью-Йорк, пап. На три месяца.

— Ну, — он кашлянул, — ты там это… не теряйся. Америка то большая.

— Не потеряюсь, пап.

— Я знаю. — Голос у него стал мягче. — Ты у нас сильная. Мы тобой гордимся.

— Спасибо, папа.

— Когда улетаешь?

— Через месяц.

— Приехать успеешь?

— Обязательно.

— Ну, ждём. Мартина без тебя с ума сходит. Рисунки тебе готовит.

— Я тоже подарки везу. Много.

— Ты главное себя вези. — Отец помолчал. — Ладно, давай, работай. Мы любим тебя.

— И я вас люблю. Очень.

На следующий день она встретилась с Татьяной и Леной в их любимом кафе на Via Brera.

— Ну, рассказывай, — потребовала Татьяна, как только Ада села за столик. — Что за тайны? Бьянка тебя вызывала?

— Вызывала.

— И?

— Calvin Klein. Нью-Йорк. Три месяца.

Татьяна замерла с чашкой на полпути ко рту. Лена выронила ложку.

— Ты… ты шутишь? — выдохнула Татьяна.

— Нет.

— Calvin Klein? Нью-Йорк?

— Да.

Татьяна взвизгнула так, что официант подпрыгнул на месте. Лена замахала руками, пытаясь что-то сказать, но слова не шли.

— Ты звезда! — заорала Татьяна, перегибаясь через стол и обнимая Аду. — Ты настоящая звезда!

— Я просто модель, — попыталась возразить Ада, но её уже не слушали.

— Какая модель! Ты теперь мировая знаменитость! — Татьяна схватила меню и начала обмахиваться им, как веером. — Боже, я сижу в одном кафе с человеком, который будет лицом Calvin Klein!

— Пока ещё не лицом, — улыбнулась Ада. — Просто рекламная кампания.

— Это начало, — тихо сказала Лена. — Ты же понимаешь, это начало.

— Понимаю.

Они заказали шампанского, хотя было только три часа дня, и сидели до вечера, болтая, смеясь, строя планы. Татьяна мечтала, что тоже когда-нибудь поедет в Нью-Йорк, Лена, что откроет своё агентство, а Ада просто слушала и улыбалась.

— Мы же сёстры, — сказала Лена. — Что бы ни случилось, мы всегда будем друг у друга.

— Всегда, — кивнули Ада и Татьяна.

Через неделю она поехала в Нессо. В поезде смотрела в окно на знакомые с детства пейзажи, на озеро, на горы, и думала о том, как всё изменилось.

На вокзале в Комо её встречал отец на новой машине, которую Ада помогла купить.

— Пап! — она бросилась к нему, обняла.

— Дочка! — Он прижал её к себе крепко, по-медвежьи. — Похудела опять. Не кормят там в вашем Милане?

— Кормят, пап. Просто работы много.

— Работа работой, а есть надо. Мать вам с Мартиной пирог испекла. С яблоками. Твои любимые.

Дом встретил её теплом и запахом выпечки. Мать стояла на пороге, улыбалась, вытирая руки о фартук.

— Доченька!

— Мама!

Они обнялись, и Ада почувствовала, как хорошо стало на душе. Мать выглядела отлично отдохнувшая, с румянцем на щеках, без вечной усталости в глазах.

— Проходи, проходи! Мартина! Маттео! Тётя Ада приехала!

Из дома вылетели двое Мартина, уже почти подросток, высокая, стройная, с копной тёмных волос, и Маттео, всё такой же вихрастый, только ещё больше.

— Ада! — заорал Маттео и повис на ней.

—Ада, — Мартина подошла, улыбнулась, обняла. — Я тебе рисунок приготовила.

— Покажешь?

— Вечером. Это сюрприз.

Они сидели на кухне, пили чай с пирогом, болтали. Мать рассказывала про свои дела про то, как вступила в местный книжный клуб, как ходит на йогу для пожилых, как они с отцом ездили на выходные в горы.

— Ты представляешь, мы первый раз в жизни просто так куда-то поехали! Не по делам, не к врачам, а просто отдыхать. Стояли на озере, смотрели на закат, и я думала: Господи, как же хорошо жить!

Ада слушала и улыбалась. Это было то, ради чего она работала. Ради этого спокойствия в материнских глаза, ради этого тепла, ради того, чтобы они могли жить, а не выживать.

Отец рассказывал про мастерскую. Дела шли отлично заказов много, люди приезжают даже из Комо. Он взял помощника, молодого парня, которого учит ремеслу.

— Я теперь как настоящий бизнесмен, — хвастался он. — Сижу, заказы принимаю, зарплату плачу.

Мартина показывала рисунки они стали намного лучше, профессиональнее. Ада смотрела и поражалась таланту сестры.

— Мартина, это гениально. Ты должна учиться дальше. В художественную школу поступать.

— Думаешь?

— Я знаю. Я всё устрою.

Маттео таскал её за руку, показывал свои машинки, новые игрушки, футбольный мяч, с которым теперь гонял во дворе.

— Ада, а в Америке есть футбол? Настоящий?

—Я уверена, что есть.

— А ты привезёшь мне настоящую американскую форму?

— Привезу. Обещаю.

Вечером они сидели на веранде. Озеро внизу тихо плескалось, где-то шумел водопад, небо было звёздным, прозрачным, осенним.

— Не боишься? — спросила мать. — Одна, в чужой стране, языка не знаешь.

— Немного боюсь. Но это хороший страх. Как перед прыжком в воду.

— Ты всегда смелой была, — сказал отец. — С детства. Помню, как ты в пять лет с обрыва в озеро прыгнула, а мы с матерью чуть инфаркт не получили.

— А я помню. Вода холодная была, но я выплыла.

— Выплывешь и теперь, — кивнул отец. — Ты у нас такая.

Мать вздохнула:

— Только ты там осторожнее. Нью-Йорк — город большой, всякое бывает.

— Буду осторожна, мам. Обещаю.

— И звони каждый день. Хотя бы пару минут, чтобы мы знали, что ты жива.

— Каждый день, мам.

Маттео прибежал с улицы, запыхавшийся, раскрасневшийся.

— Ада, ты ещё не уехала?

— Нет, маленький. Я здесь.

— Хорошо. — Он уткнулся ей в колени. — А когда уедешь, ты правда вернёшься?

— Правда. Обязательно вернусь.

— И привезёшь форму?

— И форму.

— И шляпу ковбойскую?

— И шляпу.

— И конфеты?

— И конфеты. Много.

Маттео задумался, потом спросил:

— А можно я с тобой?

— Не сейчас, малыш. Ты ещё маленький. Но когда вырастешь, то обязательно.

— Я быстро вырасту. Я уже почти большой.

— Почти, — согласилась Ада. — Почти.

Последние дни перед отъездом пролетели как один миг. Ада металась между Миланом и Нессо, между съёмками и поездками домой. Упаковывала чемоданы, покупала подарки, отвечала на звонки.

Татьяна и Лена устроили прощальный ужин. Сняли столик в хорошем ресторане, оделись по-праздничному, заказали шампанское.

— За нашу подругу! — провозгласила Татьяна. — Которая теперь будет сиять в Америке!

— За нас всех! — ответила Ада. — За то, что мы есть друг у друга.

Они болтали, смеялись, строили планы. Татьяна мечтала о Париже, Лена о Лондоне. Ада обещала, что они обязательно встретятся где-нибудь в мире и будут вспоминать этот вечер.

— Знаешь, — сказала Лена, когда шампанское уже почти закончилось, — я сначала не верила, что у нас получится. Думала, поездим немного и вернёмся обратно. А теперь смотрю на тебя и понимаю: всё возможно. Всё.

— Всё возможно, — согласилась Ада. — Главное — верить и работать.

— И чтобы подруги были, — добавила Татьяна. — Настоящие.

— И чтобы подруги, — кивнула Ада. — Самые лучшие.

Они обнялись прямо в ресторане, и никто на них не смотрел косо — в Милане привыкли к разным проявлениям чувств.

Утром она улетала.

Аэропорт Мальпенса был огромным, шумным, чужим. Ада тащила за собой чемодан один, самый нужный, с вещами и документами. В руке билет до Нью-Йорка. Первый раз в жизни она летела на самолёте.

Она прошла регистрацию, таможню, вышла в зал ожидания. Сидела на пластиковом стуле, смотрела на взлетающие самолёты и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё год назад она мыла стаканы в баре и мечтала просто поехать в Милан. А теперь летит в Америку. На три месяца. По контракту с Calvin Klein.

Телефон завибрировал — сообщение от матери: «Взлетела уже?»

Ада набрала ответ: «Ещё нет. Скоро».

Сразу пришло новое: «Мы тебя любим. Ты справишься».

И от Татьяны: «Звезда, Нью-Йорк твой! Покажи им там!»

И от Лены: «Удачи. Я верю в тебя».

Ада улыбнулась, убрала телефон в карман.

Объявили посадку. Она встала, поправила куртку, подхватила чемодан и пошла к выходу на взлётную полосу. В туннеле, ведущем к самолёту, она на секунду замерла, глубоко вздохнула и пошла дальше.

Самолёт был огромным, белым, с рядами кресел, уходящими вдаль. Ада нашла своё место у окна, пристегнулась, прижалась лбом к холодному стеклу.

Самолёт долго рулил по взлётной полосе, потом разогнался и взлетел. Ада смотрела в иллюминатор, как Милан становится маленьким, крошечным, исчезает в облаках. А потом были только облака и бесконечное синее небо.

Она думала о доме. О том самом, где сейчас мать, наверное, сидит на кухне с чашкой чая, отец возится в мастерской, Мартина рисует, а Маттео гоняет мяч во дворе. О том доме, который она помогла построить — не камнями, а любовью и заботой.

Они были там, за тысячи километров. А она здесь, в самолёте, летит в новую жизнь.

И на душе было спокойно и радостно.

Потому что она знала: там, дома, всё хорошо. А значит, и у неё всё получится.

Самолёт набирал высоту, и Ада закрыла глаза.

Впереди была новая жизнь. Новая страна. Новые люди. Новые испытания.

Но корни её навсегда остались там — в Нессо, у водопада, где пахнет озером и всегда ждут.

Всегда.

Глава 5. Встреча на закате

Нью-Йорк встретил её привычным грохотом.

Ада открыла глаза за минуту до того, как зазвонил будильник. Тело уже не спрашивало, хочет ли оно вставать — оно просто вставало, потому что так надо. Семь утра. За окном её квартиры на пятьдесят третьем этаже небоскреба на Манхэттене только начинало светлеть, но город уже гудел — где-то далеко внизу сигналили такси, выли сирены, перекликались мусорщики.

Она села на кровати, обхватила колени руками и несколько минут просто сидела, глядя на панораму города через огромное стеклянное окно. Эту квартиру она снимала уже полтора года — три спальни, две ванные, огромная гостиная с видом на Центральный парк. Дизайнер обставлял её со вкусом: бежевые тона, мягкая мебель, абстрактные картины на стенах. Всё идеально. Всё чужое.

Она провела рукой по простыне — египетский хлопок, тысяча нитей на дюйм, как любят говорить в журналах. Раньше она и не знала, что такое бывает. Спала на жёстком матрасе в пансионе синьоры Галли, где простыни пахли хлоркой и были такими старыми, что в середине ночи просились наружу. А теперь вот — египетский хлопок, шёлковое одеяло, подушки, которых так много, что половину приходится убирать на пол, чтобы освободить место.

Она усмехнулась своим мыслям и встала.

Кофемашина зашипела, выпуская пар. Ада достала из холодильника миндальное молоко — коровье она не пила уже два года, диета — и налила себе большую кружку. Подошла к окну, обхватила кружку ладонями и снова уставилась на город.

Где-то там, за тридевять земель, сейчас Нессо просыпается под шум водопада. Мать уже на ногах, наверное, готовит завтрак Мартине и Маттео. Отец возится в мастерской, хотя ещё слишком рано для стука молотка. А она здесь, в стеклянной коробке над облаками, и кажется, что между ними не просто океан, а целая жизнь.

Ровно в восемь утра, как по расписанию, завибрировал телефон. Экран засветился именем, которое заставило её улыбнуться: «Mamma❤️».

— Pronto, mamma, — ответила Ада, отставляя кружку.

— Доченька! — голос матери прозвучал так громко и радостно, что Ада невольно отодвинула трубку от уха. — Ты уже встала? Я не разбудила?

— Нет-нет, мам, я уже на ногах. Кофе пью.

— Опять кофе на пустой желудок? — мать тут же перешла в режим заботы. — Ты хоть завтракаешь нормально? Небось, опять круассан схватила на бегу и побежала. Я же знаю вашу модельную жизнь — вечно на голодном пайке.

— Мам, я нормально ем, не волнуйся. — Ада сделала глоток кофе. — Правда. Вчера вот пасту ела.

— Пасту? — мать явно не поверила. — Какую пасту? Из целлюлозы?

— Мам, — рассмеялась Ада, — нормальную пасту. С томатным соусом. В итальянском ресторане.

— Ну, если в итальянском, тогда ладно. — В голосе матери послышалось удовлетворение. — А то я смотрю твои фотографии в журналах — ты худая совсем, как щепка. Глаза огромные, скулы торчат. Красиво, конечно, но я же мать, мне страшно.

— Мам, это моя работа. Так надо.

— Знаю-знаю, — вздохнула мать. — Ладно, рассказывай лучше, как ты там? Что нового?

Ада задумалась. Что нового? Контракты, съёмки, встречи, перелёты. Всё одно и то же, день сурка.

— Работаю, мам. Много. Вчера была съёмка для американского Vogue, завтра лечу в Лос-Анджелес на рекламную кампанию.

— Господи, дочка, — мать ахнула, — ты когда отдыхать будешь? Так и сгореть можно.

— Потом отдохну, — отмахнулась Ада. — Сейчас надо работать. У меня, знаешь, сколько предложений?

— Знаю, — мать вздохнула. — Только ты береги себя. Здоровье дороже денег.

— Берегу, мам. — Ада перевела разговор: — А вы как? Рассказывай.

— Ой, доченька, у нас столько новостей! — Голос матери зазвенел гордостью. — Мартина выиграла конкурс! Студенческий, во Флоренции. Её работу отобрали из пятисот, представляешь? Ей диплом дадут и стипендию на поездку в Париж.

— Мам, это же потрясающе! — Ада искренне обрадовалась. — Я же говорила, у неё талант. Она сама тебе рассказала?

— А кто ж ещё? Звонила вчера вечером, вся светилась. Говорит, хочу, как Ада, чтобы вы гордились. А мы и так гордимся, обеими вами. Знаешь, она твои фотографии собирает, все журналы с тобой у неё на стене висят. Подружкам хвастается: это моя сестра.

У Ады защипало в глазах. Она моргнула, прогоняя слёзы.

— Передай ей, что я тоже горжусь. Очень.

— Передам, — пообещала мать. — А Маттео! Ох, этот бандит! Вчера на тренировке два гола забил, тренер говорит, прямой путь в молодёжку. Носится по дому с мячом, чуть вазу не разбил, отцу пришлось прятать все ценные вещи в шкаф. Я говорю: поставь мяч в угол, а он: «Я же тренируюсь!»