Северный шёлк и южное вино

— Он всегда таким был, — улыбнулась Ада. — Помнишь, как он в пять лет по дому бегал и всё ронял?

— Ещё бы! — засмеялась мать. — Ты ему игрушечную машинку привезла из Милана, так он с ней спал, представляешь? Обнимал и спал.

— Передай ему, что я скоро приеду и привезу ту самую форму, которую обещала. Настоящую, американскую.

— Ты обещаешь уже полгода, — мягко упрекнула мать. — Он каждый день спрашивает: «Когда Ада приедет?» Я говорю: скоро. А скоро — это когда? Он уже календарь нарисовал и каждый день крестики ставит.

Ада замялась. Взглянула на ежедневник, открытый на столе: сегодня съёмка, потом ланч с Dior, потом примерка, потом гала-вечер. Завтра — интервью для американского телеканала «Good Morning America», послезавтра — перелёт в Лос-Анджелес на съёмки рекламы, потом две недели на Западном побережье, потом Париж, потом Милан. И так без просвета до самого Рождества.

— Мам, через месяц, наверное. Постараюсь выкроить недельку. Очень постараюсь.

— Через месяц, — эхом повторила мать. — Ну ладно. Ты главное не обещай, если не получится. Он поймёт. Мы все поймём.

— Получится, — твёрдо сказала Ада. — Я приеду. Обязательно.

— Хорошо, доченька. — Мать помолчала. — А как папа? — спросила Ада.

— А что папа? В мастерской своей пропадает. Заказов много, он довольный ходит. Говорит, никогда не думал, что в его возрасте можно работать в удовольствие. Вчера комод заказчице отдал — она чуть не плакала от радости, говорит, лучше нового. Ты бы видела его лицо! Сияет, как медный таз.

— Передай ему, что я горжусь им. И тобой горжусь.

— Ладно-ладно, не раскисай. — Голос матери дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Ты там это… береги себя. И звони чаще, не раз в неделю, а хоть каждый день. Нам пару минут хватит, лишь бы голос твой слышать. Отцу тоже тяжело, он не говорит, а я вижу — переживает.

— Буду, мам. Обещаю. Каждый день.

— Ну, не каждый, — мать смягчилась. — Когда сможешь. Мы понимаем, ты занята. Но хоть иногда.

— Буду, мам. Честно.

— Целую, доченька. Беги, работай. Мы любим тебя.

— И я вас. Целую.

Ада нажала отбой и несколько секунд сидела неподвижно, глядя на погасший экран. В груди разливалось тепло — и тут же сжималось холодом. Дом там, за океаном, живёт своей жизнью. Мартина рисует, Маттео гоняет мяч, отец строгает доски в мастерской, мать печёт пироги. А она здесь, в стеклянной клетке, и между ними — не просто океан, а целая пропасть из съёмок, контрактов, обязательств.

Она тряхнула головой, прогоняя тоску. Встала, подошла к окну. Город внизу кипел, как муравейник. Где-то там, в этой толпе, люди живут обычной жизнью: пьют кофе, опаздывают на работу, ссорятся, мирятся, рожают детей. А она — летит над всем этим в своём стеклянном коконе, и даже не знает, как зовут соседей по площадке.

Ровно в 8:15 пришло сообщение от Джейн, ассистентки:

«Доброе утро! Машина будет в 8:45. Съёмка в Бруклине, студия Industry City, до 14:00. Потом ланч с представителями Dior в Sant Ambroeus на Мэдисон (подтверждено, Паола Рицци будет лично). Потом примерка для вечернего мероприятия в ателье на Мэдисон, 63rd. К 19:00 надо быть в отеле Plaza — гала-вечер фонда борьбы со СПИДом. Платье от Versace уже доставили, висит в гардеробной. Туфли Manolo Blahnik, клатч, украшения — всё в комплекте. Вечером список гостей: будет весь свет, включая Анну Винтур, Донателлу Версаче, нескольких голливудских звёзд. Будь готова к папарацци. Удачи!»

Ада набрала короткий ответ: «Ок».

Она не любила писать много. За эти годы научилась экономить слова — на съёмках, на интервью, на светских мероприятиях. Слова — это товар, который надо тратить с умом. Как и улыбки. Как и время.

В душе она стояла долго, подставляя лицо горячей воде. Потом крем, лёгкий макияж — только глаза и губы, волосы высушить феном, уложить локонами. Она делала это автоматически, руки двигались сами, а мысли были где-то далеко в Нессо, на кухне, где пахло яблочным пирогом и мать напевала старые песни.

Она оделась просто: джинсы, белая рубашка, пальто бежевое кашемировое, купленное в прошлом году в Милане. Удобные балетки — на съёмках придётся переобуваться в каблуки, так что пока можно позволить ногам отдых.

Ровно в 8:45 лифт доставил её вниз, в холл небоскрёба. Консьерж — пожилой негр в униформе — улыбнулся ей:

— Доброе утро, мисс Росси. Машина уже ждёт.

— Спасибо, Джордж. Хорошего дня.

— И вам удачной съёмки.

Она вышла на улицу. Утро было прохладным, октябрьским, но солнце уже пробивалось сквозь облака. Чёрный джип с затемнёнными стёклами стоял у тротуара. Водитель Майкл — здоровенный детина в тёмном костюме с наушником в ухе — открыл ей дверь.

— Доброе утро, мисс Росси. Кофе в термосе, свежие круассаны от «Balthazar». Всё как вы любите.

— Спасибо, Майкл. Вы ангел.

Он улыбнулся в зеркало заднего вида — за два года они успели привыкнуть друг к другу, насколько это возможно между моделью и водителем. Майкл знал её расписание лучше неё самой, знал, что она любит крепкий кофе с миндальным молоком и круассаны с миндалём, знал, что в машине она обычно молчит и смотрит в окно, пролистывая почту. Он никогда не нарушал её покой, только изредка комментировал пробки или погоду.

— Съёмка в Бруклине, студия «Industry City». Пробок пока нет, будем минут через сорок. Можете поспать, если хотите.

— Не хочу, — покачала головой Ада. — Работаем.

Она забралась на заднее сиденье, достала телефон. Тридцать семь новых писем за ночь. Большинство — от агентов, стилистов, редакторов. Она научилась читать по диагонали, выхватывая главное: где, когда, сколько, кто ещё участвует.

Письмо от Бьянки выделялось жёлтым флажком:

«Ада, по поводу Calvin Klein — продление контракта на следующий сезон. Хотят подписать эксклюзив на лицо, но есть нюансы: требуют, чтобы ты не снималась для конкурентов в сегменте люкс. Надо обсудить. Позвони, когда будет окно. И ещё: поступали запросы от французского Vogue на большую статью, от Harper's Bazaar на обложку декабря, и от Armani — хотят тебя на весеннюю кампанию. Всё серьёзно, надо выбирать. Жду звонка».

Ада вздохнула. Эксклюзив — это деньги, это статус, это ещё больше обязательств. Это значит, что её лицо будет принадлежать одному бренду, и никому больше. Раньше она мечтала о таком. Теперь — не знала. Слишком много «нельзя», слишком много ограничений. А ей всегда нравилась свобода — даже иллюзорная.

Она пролистала дальше. Письма от стилистов с предложениями одежды для мероприятий, от пиарщиков с просьбами об интервью, от фотографов, которые хотели бы с ней поработать. Десятки писем, сотни предложений. Два года назад она бы прыгала от счастья. Теперь это просто рабочий процесс.

Машина нырнула в туннель, вынырнула на мост, и через полчаса они уже были в Бруклине, в районе, где старые склады переделывали под модные студии. Industry City — огромный комплекс из красного кирпича, где пахло кофе из местных обжарочных цехов и слышался стук станков из мастерских художников. Здесь было по-своему красиво: индустриальный шик, высокие потолки, огромные окна, металлические лестницы.

Майкл припарковался у входа в нужный корпус.

— Я буду здесь, — сказал он. — Если что — звоните.

— Спасибо, Майкл.

Ада вышла, подхватила сумку с необходимым и направилась внутрь.

Съёмочная площадка встретила её привычным хаосом: кабели под ногами, софиты, направленные в белый фон, люди с кофе в руках, кто-то кричит в телефон, кто-то бежит с вешалкой одежды. Ада любила и ненавидела этот хаос одновременно. В нём была энергия, драйв, но и полное отсутствие покоя. Здесь нельзя расслабиться, нельзя быть собой — ты всегда на работе, всегда под прицелом.

— Ада, детка! — К ней бросилась женщина в чёрном — Мишель, стилист, с которой они работали уже год. Высокая, худая, с короткой стрижкой и вечно озабоченным лицом. — Ты сегодня просто божественна! Иди скорее, Марк уже ждёт и нервничает. У него что-то с освещением, сам не свой.

— Что случилось? — спросила Ада, снимая пальто.

— Ассистент его любимый уволился вчера, теперь новый ничего не понимает. Марк мечется, ругается на всех. Ты его не провоцируй, ладно? Просто делай, что говорит.

— Я всегда делаю, — усмехнулась Ада.

Марк фотограф, молодой, но уже суперзвезда. Ему было двадцать восемь, но он вёл себя как старый ворчун. Снимал для Vogue, для Vanity Fair, для всех, кому надо было, чтобы модель выглядела не просто красиво, а дорого, со смыслом, с историей. Ада его уважала — за профессионализм, за чутьё, за то, что он никогда не позволял себе лишнего. Но работать с ним было тяжело.

Он стоял у монитора, хмурый, с чашкой кофе в руке. Увидел Аду — кивнул, даже не улыбнувшись.

— Раздевайся, — сказал он без предисловий. — Начнём с белья. Свет будет падать так, что нам нужен идеальный силуэт.

Ада кивнула, прошла в угол, где стояли вешалки с одеждой и ширма. Скинула джинсы, рубашку, осталась в крошечном бежевом комплекте, едва прикрывающем тело. На секунду замерла перед зеркалом. Два года назад она бы стеснялась такого белья, такой откровенности. А сейчас — привыкла. Тело — это инструмент, рабочий материал.

На площадке работали кондиционеры, было прохладно. Кожа покрылась мурашками — это даже хорошо, текстура будет интереснее, так Марк говорил.

Она вышла к свету.

Марк оглядел её, чуть склонив голову.

— Хорошо. Встань сюда. Повернись в профиль. Подбородок выше. Нет, ещё выше. Замри.

Щелчок. Щелчок. Щелчок.

Марк работал быстро, почти агрессивно. Он не объяснял, что хочет, просто командовал: «Так. Ещё. Повернись. Смотри на меня. Нет, не так, злее. Ты не девочка из рекламы мороженого, ты женщина, которая знает, чего хочет. Ты завоёвываешь этот город, поняла? Давай это покажи».

Ада подчинялась. Это была её работа — быть объектом, глиной, из которой фотограф лепит образ. Иногда это утомляло, иногда заводило. С Марком было тяжело, но результат всегда получался потрясающим. Она доверяла ему, хотя он редко говорил добрые слова.

— Хорошо, — сказал он через полчаса. — Перерыв. Переодеваемся, следующий образ — вечернее платье.

Ада выдохнула, накинула халат, отошла в угол. К ней тут же подлетела визажистка — поправить макияж, припудрить лоб.

— Ты как? — спросила она, работая кистью. Её звали Стефани, она была молодой, лет двадцати пяти, с татуировками на руках и пирсингом в носу. Ада её любила за лёгкость и отсутствие пафоса.

— Нормально, — ответила Ада, закрыв глаза. — Марк сегодня злой.

— У него личное, — шепнула Стефани. — Говорят, расстался с девушкой. Она его бросила, ушла к какому-то продюсеру. Теперь он бешеный. Не бери в голову, это не про тебя.

— Я и не беру. — Ада вздохнула. — Просто устала немного.

— Устала? Ты? — Стефани усмехнулась. — Ты же машина. Я ещё ни разу не видела, чтобы ты жаловалась. Даже когда три часа под софитами стоишь.

— Жаловаться бесполезно, — пожала плечами Ада. — Работа есть работа.

— Это да. — Стефани закончила с пудрой, отошла на шаг, оценивая результат. — Готово. Иди переодевайся.

Ада пошла к вешалкам. Мишель уже ждала её с платьем — длинным, чёрным, с открытой спиной.

— Это от Versace, — сказала она, помогая застёгивать молнию. — Пробный вариант, для вечера не оно, но для съёмки пойдёт. Сидит идеально.

Ада посмотрела в зеркало. Платье облегало фигуру, как вторая кожа. Дорого, элегантно, сексуально. Она выглядела… идеально. Как картинка из журнала.

— Красиво, — сказала она без эмоций.

— Ты не представляешь, сколько девчонок мечтали бы оказаться на твоём месте, — заметила Мишель. — Ты же лицо сезона, детка. Все хотят тебя.

— Знаю.

— И не радует?

Ада посмотрела на неё.

— Радует, — сказала она, но обе знали — неправда.

Следующие два часа пролетели в том же ритме. Марк командовал, Ада поворачивалась, замирала, смотрела в камеру. Свет менялся, фон менялся, одежда менялась. Она делала свою работу.

В перерыве между образами к ней подошла Стефани с телефоном в руке.

— Слушай, — сказала она тихо, — ты слышала про Марину? Ну, русскую модель, с которой мы работали в прошлом месяце?

Ада нахмурилась, вспоминая. Высокая блондинка с глазами цвета льда, очень худая, очень нервная. Снимались вместе для какого-то каталога.

— Помню. А что?

— Сорвалась. — Стефани понизила голос до шёпота. — В прямом смысле. На неделе была истерика на показе в Париже, её увезли прямо с подиума. Говорят, нервный срыв, анорексия, плюс кокаин. Всё вместе. Сейчас в клинике, врачи говорят, месяц минимум, а может, и больше.

Ада молчала, переваривая информацию.

— Двадцать два года, — продолжала Стефани. — Красивая была девочка. А теперь — если выкарабкается, то уже не модель. Кто возьмёт с таким диагнозом?

— Жалко, — сказала Ада тихо.

— Жалко, — согласилась Стефани. — Но такова жизнь, да? У нас тут многие ломаются. Ты держись.

— Я держусь.

— Я знаю. — Стефани улыбнулась. — Ты крепкая. Я сразу это поняла, когда мы впервые встретились. У тебя стержень есть. А у этих… — она махнула рукой в сторону выхода, подразумевая, видимо, весь мир моды, — у этих стержня нет. Они красивые, но пустые. А ты другая.

Ада не ответила. Она думала о Марине, о той девочке, которую видела всего пару раз, но которая теперь, возможно, потеряет всё. И о себе думала. О том, где кончается работа и начинается жизнь. О том, есть ли у неё самой этот стержень, о котором говорит Стефани, или она просто хорошо его прячет.

— Ада, на площадку! — крикнул ассистент.

Она допила воду, скинула халат и пошла обратно в свет софитов.

Съёмка закончилась в начале второго. Ада устала так, что ноги гудели, а спина затекла от бесконечных поз. Но расслабляться было нельзя — впереди ланч с Dior.

Она быстро переоделась в своё, набросала поверх пальто и вышла. Майкл ждал у входа.

— Как прошло? — спросил он, открывая дверь.

— Нормально. В Sant Ambroeus, пожалуйста.

Машина тронулась. Ада откинулась на сиденье, закрыла глаза. В голове крутились кадры, свет, команды Марка. И ещё — история Марины. Она пыталась не думать об этом, но не получалось.

— Майкл, — сказала она вдруг, — вы давно водителем работаете?

— Лет пятнадцать, — ответил он, удивлённый вопросом. — А что?

— Видели много моделей?

— Хватало.

— И какие они?

Майкл помолчал, потом ответил:

— Разные. Нормальные есть, как вы. А есть… — Он покачал головой. — Некоторые ломаются быстро. Давление большое, вы же знаете. Конкуренция, диеты, вечно все недовольны. Я одну возил, она в клинику попала, как ваша знакомая, про которую вы говорили. Хорошая девочка была, а не выдержала.

— И что с ней?

— Уехала домой, в Огайо какой-то. Замуж вышла, детей родила. Говорит, это лучшее, что со мной случилось. — Майкл усмехнулся. — Может, оно и правда.

Ада замолчала. Смотрела в окно на проплывающий Бруклин, на мост, на Манхэттен вдалеке. И думала: а что лучше? Слава, деньги, успех — или дом, семья, покой? Раньше она знала ответ. Раньше она рвалась в бой, хотела доказать всем, что она чего-то стоит. А теперь…

Машина домчала её до Sant Ambroeus на Мэдисон-авеню — стильного итальянского ресторана, где любили обедать редакторы журналов и топ-модели. Белые скатерти, хрустальные люстры, официанты в чёрном, пахнет кофе и свежей выпечкой. Ада вошла внутрь, и её тут же узнали — метрдотель улыбнулся, проводил к отдельному столику в углу, где уже сидели двое: элегантная женщина лет пятидесяти в твидовом жакете и молодой человек в очках, похожий на типичного пиарщика.

— Signorina Rossi! — женщина поднялась, протянула руку. — Я Паола Рицци, директор по коммуникациям Dior в США. А это мой коллега, Марк Томпсон, менеджер по работе с талантами.

Ада пожала руки, села. Официант тут же подошёл с меню.

— Минеральную воду без газа и салат с креветками, — заказала Ада. — Заправку отдельно.

Паола одобрительно кивнула:

— Правильный подход. Многие модели позволяют себе лишнее, а потом жалеют.

— Я давно в этом бизнесе, — улыбнулась Ада. — Знаю цену ошибкам.

— Это хорошо, — Паола отпила воды. — Мы смотрели ваши последние работы. Особенно съёмку для Vogue. Это было великолепно. У вас есть то, что мы ищем: элегантность, сдержанность, но при этом характер. Именно такой мы видим женщину Dior.

— Спасибо, — кивнула Ада.

— Мы хотели бы предложить вам сотрудничество, — продолжила Паола, переходя к делу. — Не просто разовые съёмки, а долгосрочный контракт. Лицо Dior для линии косметики и, возможно, для прет-а-порте. Вы будете представлять бренд на показах, в рекламных кампаниях, на мероприятиях. Это серьёзный шаг для вашей карьеры.

У Ады внутри ёкнуло. Dior — это вершина. Это уровень, о котором мечтает каждая модель. Но она уже научилась не показывать эмоции.

— Звучит интересно, — сказала она спокойно. — Какие условия?

Марк Томпсон открыл папку и начал перечислять:

— Эксклюзивность в сегменте люкс на территории США и Европы. Это значит, что вы не можете сниматься для конкурентов — Chanel, Gucci, Prada, Armani. Минимум две съёмки в год для косметической линии, участие в показах (два показа в год, Милан и Париж), обязательное присутствие на ключевых мероприятиях бренда. Гонорар — вот здесь.

Он протянул ей лист бумаги. Ада увидела цифру и чуть не поперхнулась. Сумма была астрономической миллион долларов в год плюс бонусы за дополнительные съёмки. Такую она даже не могла себе представить пару лет назад.

— Я должна посоветоваться с агентом, — сказала она, сохраняя невозмутимость. — Бьянка захочет обсудить детали.

— Конечно, — улыбнулась Паола. — Мы не торопим. Но, скажем так, предложение действует до конца месяца. Потом, возможно, придётся рассмотреть других кандидатов. У нас есть ещё две модели на примете, но вы — наш приоритет.

Ада кивнула. Она знала эту игру: создавать иллюзию дефицита, заставлять соглашаться быстрее.

— Я понимаю. Думаю, мы сможем дать ответ в ближайшие две недели.

— Прекрасно. — Паола откинулась на спинку стула. — А теперь расскажите о себе. Мы знаем вашу официальную биографию, но мне интересно, что вы за человек. Откуда вы родом?

— Из маленькой деревни на озере Комо, — ответила Ада. — Нессо. Там даже супермаркета нет, только маленькая лавка.

— Правда? — Паола удивилась. — А я думала, вы из Милана или Рима. Как вы попали в модели?

— Случайно. Фотограф заметил меня в баре, где я работала. Предложил попробовать. Я согласилась, потому что нужны были деньги. Семья жила бедно.

Паола смотрела на неё с интересом.

— И вы не стесняетесь этого?

— А чего стесняться? — пожала плечами Ада. — Это моя жизнь. Я горжусь тем, что сама всего добилась.

— Это правильно, — кивнула Паола. — Именно такие люди нам и нужны. Те, кто знает цену труду.

Ланч продолжался ещё час. Они говорили о коллекциях, о трендах, о планах на следующий сезон. Паола оказалась приятной собеседницей — умной, острой, без пафоса. Марк больше молчал, только записывал что-то в блокнот. Ада вежливо улыбалась, кивала, задавала правильные вопросы. Но внутри крутилось одно: Dior. Это всё меняет.

Выходя из ресторана, она поймала себя на мысли, что даже не попробовала еду. Салат так и остался почти нетронутым. Она вздохнула — вечная история.

Майкл уже ждал у входа.

— Куда теперь?

— Примерка на Мэдисон, 63-я.

Примерка в ателье заняла ещё два часа. Платье от Versace, в котором она должна была появиться вечером, оказалось настоящим произведением искусства: чёрный шёлк, глубокое декольте, разрез до бедра, расшитый тысячами крошечных кристаллов, которые переливались при каждом движении. Оно сидело идеально, но Ада всё равно стояла смирно, пока портниха закалывала булавками несуществующие складки.

— Вы будете королевой вечера, — прошептала ассистентка, поправляя подол.

Ада посмотрела на себя в зеркало. Из отражения на неё глядела незнакомка — красивая, дорогая, чужая. Идеальная картинка, за которой ничего нет.

— Спасибо, — ответила она автоматически.

После примерки она заскочила домой — принять душ, переодеться, собраться с мыслями. В квартире было тихо, только город шумел за окном. Она постояла под горячей водой минут двадцать, пытаясь смыть усталость и напряжение. Потом долго смотрела на платье, висящее на дверце шкафа.

Стефани прислала сообщение: «Удачи вечером! Ты будешь бомба!»

Ада улыбнулась, набрала в ответ: «Спасибо».

Потом позвонила Бьянке. Коротко пересказала разговор с Dior.

— Миллион? — голос Бьянки дрогнул, хотя она старалась держаться профессионально. — Ада, это серьёзно. Я изучу контракт, но, кажется, нам стоит соглашаться.

— Я тоже так думаю.

— Только помни про эксклюзив. Armani придётся отдать. Они расстроятся.

— Знаю. — Ада вздохнула. — Но Armani было два года назад. А Dior — это сейчас.

— Верно. Ладно, работай. Вечером удачи. И не пей много.

— Не пью вообще.

— Умница.

Ада нажала отбой и начала собираться.

Визажист и парикмахер приехали в шесть. Час колдовали над её лицом и волосами, пока Ада сидела смирно, позволяя себя раскрашивать. Результат был впечатляющим: глаза стали огромными, глубокими, губы — чувственными, кожа — сияющей. Волосы уложили мягкими волнами, спадающими на плечи.

Она надела платье, туфли десятисантиметровые шпильки от Manolo Blahnik, клатч, украшения серьги с бриллиантами и браслет, взятые напрокат у ювелирного дома. В зеркало смотрела уже не Ада из Нессо, а Ада Росси, мировая звезда.

— Вы готовы, — объявила визажистка. — Идите и покоряйте.

Майкл ждал внизу. Когда Ада вышла из лифта, он присвистнул:

— Ничего себе. Вы сегодня просто огонь.

— Спасибо, Майкл. Поехали.

Отель Plaza встретил её морем огней. Старое здание с позолоченными колоннами и красной ковровой дорожкой, по которой уже ступали туфли на высоченных каблуках. Вспышки фотокамер ослепили, когда Ада вышла из машины. Она улыбнулась привычной улыбкой — не широкой, а сдержанной, загадочной, той, которой научилась за годы перед объективами. Сделала несколько шагов, давая себя сфотографировать, потом скользнула внутрь, где было тепло, пахло дорогими духами и звенели бокалы.

Огромный зал сиял хрустальными люстрами. Столы, накрытые белоснежными скатертями, ломились от цветов и серебряных приборов. Официанты в ливреях разносили шампанское на подносах. Гости — мужчины в смокингах, женщины в вечерних платьях, сверкающие драгоценностями, — перетекали от одной группы к другой, обменивались улыбками, воздушными поцелуями, дежурными фразами.

Ада взяла бокал с шампанским, просто чтобы занять руки, и пошла вдоль столов, здороваясь со знакомыми лицами. Вот главный редактор американского Vogue — Анна Винтур, величественная, в солнцезащитных очках, хотя уже вечер, в своём неизменном платье-футляре и с идеальным каре. Она кивнула Аде — высшая степень одобрения.

— Ада, дорогая, — сказала Анна своим ровным голосом, — отличные снимки в прошлом месяце. Продолжайте в том же духе.

— Спасибо, Анна. Для меня честь.

— Не расслабляйтесь. — Анна чуть улыбнулась. — Индустрия не прощает остановок.

— Я помню.

Дальше — Донателла Версаче, яркая, экспрессивная, в облегающем золотом платье. Она обняла Аду, расцеловала в обе щеки.

— Bambina! Ты сегодня божественна! Это моё платье? Да?

— Ваше, Донателла. Я счастлива его носить.

— Ты должна прийти на мой показ в Милане. Обязательно. Я пришлю приглашение.

— Буду ждать.

Потом фотограф, снимавший её для обложки, какой-то актёр, чьё лицо Ада знала, но имя забыла, пара дизайнеров, редактор французского Vogue. Все улыбались, все говорили приятные слова, но Ада чувствовала: это игра. Маскарад, где каждый играет свою роль.

Она уже собиралась найти свой столик и просто переждать вечер, когда услышала голос за спиной. Голос, от которого почему-то побежали мурашки по коже.

— Ада Росси? Не может быть.

Она обернулась.

Перед ней стоял мужчина. Высокий, чуть выше неё, даже на каблуках, с тёмными волосами, аккуратно уложенными, и глазами такого глубокого карего цвета, что в них хотелось смотреть бесконечно. Лет тридцати двух, в идеально сидящем смокинге, с бабочкой, завязанной явно не руками официанта, а собственными — с лёгкой небрежностью, выдающей привычку к таким нарядам. Он улыбался — не той дежурной улыбкой, которой здесь улыбались все, а искренне, удивлённо, как будто встретил старого друга.

— Простите, — сказал он с лёгким итальянским акцентом, который делал его голос ещё приятнее. — Я не хотел вас напугать. Просто я видел столько ваших фотографий, что мне показалось, будто мы знакомы. А вживую вы… — Он сделал паузу, словно подбирая слова. — Вы совсем другая.

— Другая? — переспросила Ада, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. — В каком смысле?