Северный шёлк и южное вино

— Я боюсь.

— Это нормально. Все боятся. Ты главное помни, что ты у меня умница, красавица, и ничего не бойся. Что бы ни случилось, мы тебя любим.

Ада прижалась к матери и почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Глупые, девчачьи слёзы, которые она запрещала себе с детства.

В субботу она встала в пять утра. Автобус до Комо уходил в шесть, оттуда электричка до Милана — ещё час. Она надела самое лучшее, что у неё было: чёрные джинсы, купленные год назад на барахолке, белую блузку, которую мать перешила из старой, и куртку — ту самую, с пятнами, которые не отстирывались. Другой не было.

Мать сунула ей в руку свёрток.

— Возьми. Бутерброды. В Милане всё дорого.

— Мам, не надо, вы сами...

— Бери, говорю. И не спорь.

Ада взяла, поцеловала мать, чмокнула спящих Мартину и Маттео и вышла в темноту.

Автобус был почти пустой. Ада села у окна, смотрела, как проплывают мимо тёмные деревушки, как озеро то открывается, то скрывается за поворотами. Думала о том, что ждёт её в Милане.

Кастинг проходил в огромном лофте в районе Брера. Ада вошла и обомлела: там было не меньше сотни девушек. Все красивые, ухоженные, с идеальными причёсками и макияжем, в дорогой одежде. Они сидели на стульях вдоль стен, листали журналы, говорили по телефонам и не смотрели друг на друга.

Ада почувствовала себя ужасно чужой. Она села на свободный стул у двери, сжала в руках папку с полароидами и старалась не смотреть по сторонам.

Через два часа вызвали её.

— Росси?

Ада встала, вошла в комнату. Там за длинным столом сидели трое: женщина с короткой стрижкой, мужчина в очках и ещё один, молодой, с планшетом. В углу стоял фотограф с камерой.

— Раздевайся до купальника, — сказала женщина.

Ада разделась. В комнате было прохладно, кожа покрылась мурашками. Она стояла в простом чёрном купальнике, купленном на рынке за смешные деньги, и старалась не дрожать.

— Пройдись.

Она пошла. Десять шагов до стены, разворот, десять шагов обратно. Вспомнила, чему учил Риккардо: плечи назад, спина прямая, взгляд перед собой.

— Стоп. Повернись. Профиль. Ещё. Теперь анфас. Смотри в камеру.

Щелчок. Щелчок. Щелчок.

— Достаточно. Одевайся.

Ада оделась. Женщина взяла поляроиды, повертела в руках, что-то записала в блокнот.

— Мы позвоним, — сказала она стандартную фразу.

Ада вышла на улицу и выдохнула. Всё. Первый кастинг позади. Получится или нет, неизвестно, но она сделала это.

В электричке она съела бутерброды, которые дала мать, и думала о том, как странно устроен этот мир. Там, в Милане, девушки с идеальными лицами борются за контракты, а здесь, в Нессо, её мать шьёт ночами, чтобы заработать на жизнь. И она, Ада, оказалась между этими мирами и ни там, ни тут.

Дома её ждал сюрприз. Отец вернулся с работы пораньше и сидел на кухне с матерью. По их лицам Ада поняла: что-то случилось.

— Ада, садись, — сказал отец. Голос у него был усталый, но строгий.

Она села.

— Мать мне рассказала, чем ты по выходным занимаешься. В Милан ездишь, на кастинги какие-то.

— Пап, я...

— Дай договорить. — Он поднял руку. — Я не понимаю, зачем тебе это. У нас семья, у нас проблемы, у нас денег нет. Ты должна помогать, а не по Миланам разъезжать.

— Я и помогаю, — тихо сказала Ада. — Я работаю в баре, в пекарне, все деньги отдаю вам. А это... это мой шанс, пап. Если получится, я смогу зарабатывать больше. Намного больше.

— А если не получится?

— Тогда хотя бы попробую. И буду знать, что не сидела сложа руки.

Отец молчал долго. Потом посмотрел на мать, потом снова на Аду.

— Ты хоть понимаешь, что там, в этом модельном бизнесе, творится? Я читал... Там старики богатые, там порядочных девушек портят.

— Пап, это стереотипы. Не везде так.

— Откуда ты знаешь? Ты там неделю всего.

— Риккардо, фотограф, он хороший человек. Он меня познакомил с агентом, женщиной. Она строгая, но справедливая. Они не дадут меня в обиду.

Отец снова замолчал. Потом встал, подошёл к окну, долго смотрел в темноту.

— Твоя мать за тебя горой. Говорит, отпусти, пусть попробует. А я... я не знаю, дочь. Я боюсь за тебя.

— Я знаю, пап. Я тоже боюсь. Но если не попробую, то никогда себе не прощу.

Он обернулся. В глазах у него стояла усталость глубокая, вековая, как эти горы вокруг озера.

— Делай как знаешь. Только если что сразу возвращайся. Поняла?

— Поняла, пап. Спасибо.

Он подошёл, обнял её крепко, по-мужски, так, что у Ады перехватило дыхание.

— Только матери не говори, что я разрешил. А то она меня совсем за слабака держать будет.

Ада рассмеялась сквозь слёзы.

— Не скажу.

Дальше пошли недели, полные поездок, кастингов, отказов и редких удач. Ада вставала в пять утра, ехала в Милан, целый день бегала по кастингам, вечером возвращалась, падала без сил, а утром снова в школу, потом в бар, потом в пекарню. Денег катастрофически не хватало. Билеты на поезд стоили дорого, а Бьянка предупредила: на первых порах заработка не жди, надо вкладываться.

— Ты вкладываешься в своё будущее, — говорила она. — Потом, когда станешь востребованной, всё вернётся сторицей.

Ада верила. Потому что выбора не было.

Она экономила на всём. Не завтракала, чтобы сэкономить на бутербродах. Обедала раз в день самым дешёвым, что можно было купить в Милане. Ходила пешком, чтобы не тратить на автобус. Мать иногда совала ей деньги тайком от отца, из тех жалких сумм, что оставались после оплаты счетов.

— Мам, не надо, вам самим...

— Бери, говорю. Ты же наше будущее. Если ты выбьешься, мы все выбьемся.

Ада брала и обещала себе, что когда-нибудь вернёт всё сторицей.

В январе позвонила Бьянка.

— Росси, есть работа. Съёмка для каталога. Деньги небольшие, но для начала сойдёт. Справишься?

— Да! — выпалила Ада, не веря своему счастью. — Когда?

— В субботу. Студия в Милане. Записывай адрес.

Съёмка оказалась обычным каталогом одежды не гламурным, не модным, просто вешалкой для тряпок. Но Ада была счастлива. Она стояла перед камерой, улыбалась, поворачивалась, как просили, и чувствовала, что это только начало.

За съёмку заплатили триста лир. Для Ады это было целое состояние. Она приехала домой, положила деньги на стол перед матерью и сказала:

— Это тебе.

Мать расплакалась. Отец, узнав, долго молчал, потом хлопнул Аду по плечу и ушёл в свою комнату. Ада знала, что он не умеет говорить о чувствах, но она ему благодарна.

В деревне между тем начались разговоры. Соседи видели Аду на вокзале, видели, как она садится на поезд до Милана, видели, как возвращается поздно вечером. Сначала шептались за спиной, потом начали спрашивать в лицо.

— Ада, а ты чего это в Милан всё ездишь? Работу там нашла?

— Учусь, — отвечала она. — На курсы езжу.

— На какие курсы?

— На языковые.

Врать было противно, но правду сказать страшно. Если узнают, что она в модельном бизнесе, вообще не отстанут. Начнут рассказывать про то, как порядочные девушки таким не занимаются.

Особенно усердствовала синьора Маркези та самая, что не заплатила матери за костюм. Она встречала Аду на улице и окидывала её презрительным взглядом.

— Ада, дорогая, я слышала, ты в Милан ездишь. Будь осторожна, там такие ужасы рассказывают. Девушек вербуют, а потом... — Она многозначительно замолкала.

Ада сжимала кулаки, но молчала. Нельзя скандалить, нельзя привлекать внимание. Надо просто переждать.

Мать переживала больше всех.

— Доченька, может, не надо больше? Люди языками треплют, отцу на работе уже коллеги в глаза тычут.

— Мам, если я сейчас остановлюсь, они победят. Понимаешь? Они хотят, чтобы я осталась здесь, в этой нищете, как они. Чтобы я боялась, как они. А я не хочу бояться.

Мать вздыхала, но не спорила.

В один из дней Аду ждал новый удар. Бьянка позвонила и сказала, что кастинг, на который она очень рассчитывала, провалился. Дизайнер выбрал другую девушку.

— Не расстраивайся, — сказала Бьянка. — Это бизнес. Сегодня нет, завтра да. Главное не сдаваться.

Ада не сдавалась. Но внутри что-то надломилось. Она так устала от бесконечных поездок, от экономии, от сплетен, от вечного чувства вины перед семьёй. Иногда по ночам она лежала без сна и думала: а правильно ли она делает? Может, отец прав? Может, надо было остаться здесь, работать в баре, выйти замуж за какого-нибудь местного парня и жить тихой жизнью?

А потом вспоминала мать, которая плакала. И понимала нет, она не может остановиться.

В феврале случилось то, что всё изменило.

Бьянка позвала её на кастинг к Armani.

— Это серьёзно, Ада. Если пройдёшь, то считай, карьера пошла в гору.

Ада приехала в Милан за час до начала, как учила Бьянка. У офиса Armani уже стояла очередь из девушек модельной внешности, все как на подбор высокие, худые, с идеальными лицами. Ада встала в конец и стала ждать.

Через три часа вызвали её.

— Раздевайся до купальника.

Она разделась. Прошлась. Повернулась. Посмотрела в камеру.

— Спасибо, достаточно.

Всё. Никаких эмоций, никаких комментариев. Ада вышла и побрела к вокзалу. Она не надеялась. Слишком много было отказов, чтобы надеяться.

Но через неделю позвонила Бьянка.

— Росси, ты прошла.

— Что? — Ада не верила своим ушам.

— Ты прошла кастинг. Armani берёт тебя на осеннюю коллекцию. Поздравляю.

Ада заплакала. Прямо посреди кухни, с трубкой в руке, размазывая слёзы по щекам.

— Спасибо, — шептала она. — Спасибо, спасибо, спасибо.

Мать, увидев её, подбежала:

— Что случилось? Ада, что?

— Я прошла, мама. Armani. Меня взяли.

Они обнялись и проплакали весь вечер. А когда пришёл отец, Ада бросилась к нему:

— Пап, у меня получилось!

Он обнял её, прижал к себе и сказал тихо, чтобы никто не слышал:

— Я горжусь тобой, дочка.

В ту ночь Ада долго не могла уснуть. Смотрела в потолок, слушала шум воды за окном и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё полгода назад она была просто девчонкой из Нессо, над которой смеялись в школе. А теперь она модель Armani. Её лицо увидят на показах, в журналах, может быть, на обложках.

Она вспомнила синьору Маркези, которая не заплатила матери. Вспомнила её презрительные взгляды и намёки на "разврат". И улыбнулась в темноте.

— Посмотрим ещё, кто кого, — прошептала она.

Впереди была новая жизнь. Трудная, непредсказуемая, полная взлётов и падений. Но это была её жизнь. И Ада была готова идти в неё с открытыми глазами.

Первый шаг был сделан.

Оставалось сделать второй. И третий. И сотни других.

Но это уже были шаги не из Нессо, а в большой мир.

В мир, где её ждали.

В один из дней Ада сидела на кухне и смотрела в окно в руках у неё была кружка с цикорием. Мать ушла в ателье рано утром, отец на стройке, младшие в школе. Ада должна была быть в лицее, но сказалась больной не могла, просто не могла сегодня видеть чужие лица, слышать чужие голоса.

После новости о кастинге у Armani прошло три недели. Три недели она жила как на иголках: ждала звонка, боялась, что передумают, что найдут кого-то получше, что всё сорвётся. Бьянка успокаивала: «Не дёргайся, если взяли — значит взяли. Теперь дело за тобой». Но Ада не могла не дёргаться. Слишком многое стояло на кону.

Телефон зазвонил, когда она допивала цикорий. Ада подскочила, чуть не опрокинув кружку, бросилась в прихожую.

— Pronto?

— Росси? — голос Бьянки звучал как всегда сухо, без эмоций. — Через две недели начинаются примерки. Осенняя коллекция Armani. Ты должна быть в Милане каждый день с девяти утра до шести вечера. Жить будешь где?

— Я... не знаю. Наверное, буду ездить.

— Исключено. Ты будешь валиться с ног после первого же дня. Найди жильё в Милане. Самый дешёвый вариант. У тебя есть деньги?

— Есть, — соврала Ада. У неё было ровно двести лир, отложенных с работы в баре и пекарне. На две недели жизни в Милане этого могло не хватить.

— Хорошо. Через две недели, в понедельник, в девять утра, в офисе Armani. Адрес знаешь. Не опаздывай.

— Не опоздаю.

— И купи нормальную обувь. Ту, в которой ты была на кастинге, выброси.

Ада посмотрела на свои старые балетки, купленные два года назад на барахолке. Подошва на одной отклеилась, она заклеила её суперклеем. Да, такие действительно стоило выбросить.

— Хорошо, синьора Бьянка.

— Всё. Удачи.

Гудки. Ада стояла посреди прихожей с трубкой в руке и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Через две недели. Милан. Armani. Настоящая работа.

Вечером, когда вся семья собралась за ужином, она объявила новость.

— Меня взяли на показ Armani. Осенняя коллекция. Через две недели начинаются примерки, надо будет жить в Милане.

Мать всплеснула руками:

— Доченька! Поздравляю! Это же замечательно!

Отец молчал, уткнувшись в тарелку.

— Пап? — осторожно позвала Ада.

— Я слышал, — буркнул он, не поднимая глаз.

— Ты не рад?

Он отложил вилку, посмотрел на неё. Глаза у него были усталые, красные — последнее время он плохо спал, мучила спина.

— Рад, дочь. Конечно, рад. Только... как ты там будешь одна? В Милане этом? Денег у нас нет, помочь мы тебе не можем...

— Я справлюсь, пап. Честно.

— А если не справишься? Если что случится?

— Ничего не случится. Я буду осторожна.

Он покачал головой, но спорить не стал. Только спросил:

— Деньги у тебя есть?

— Есть. Две лир.

— Двести лир? — переспросил он с иронией. — Доченька, на эти деньги ты в Милане дня не проживёшь.

— Я найду дешёвый пансион. Буду экономить.

Мать встала из-за стола, подошла к старому шкафу, достала из-под стопки белья конверт.

— Вот, — сказала она, протягивая Аде. — Тут триста лир. Откладывала на чёрный день.

— Мам, ты что! Это ваши деньги, вам самим нужны!

— Молчи. Бери. Мы справимся как-нибудь. А ты там не пропади.

Ада взяла конверт дрожащими руками. Триста лир целое состояние для их семьи. Мать копила их, наверное, полгода, отрывая от себя, от детей, от всего.

— Спасибо, мама. Я верну. Всё верну, обещаю.

— Знаю, доченька. Знаю.

Через три дня случилось то, что перевернуло всё.

Ада вернулась из школы и застала мать на кухне в слезах. Та сидела за столом, сгорбившись, и смотрела в одну точку. Перед ней лежало письмо.

— Мам? Что случилось?

Мать подняла на неё глаза красные, опухшие.

— Заказ сорвался, дочка. Тот самый, на который я так надеялась. Свадебное платье для дочери Маркези. Она узнала, что ты... что ты в модельном бизнесе, и сказала, что не хочет, чтобы её платье шила мать такой девушки.

У Ады внутри всё оборвалось. Маркези. Опять Маркези. Та самая, что не заплатила за костюм, та самая, что распускала сплетни по всей деревне. Теперь она добралась и до матери.

— Мам, прости... это я виновата...

— Ты не виновата, — мать вытерла слёзы. — Ты ничего плохого не делаешь. Это они злые, а ты не виновата.

Но Ада знала: виновата. Если бы она не поехала в Милан, если бы не ввязалась во всё это, мать получила бы заказ и деньги. А теперь... теперь у них ничего нет.

В ту ночь она не спала. Лежала, смотрела в потолок и думала. Может быть, отец прав? Может быть, не надо было лезть в этот модельный бизнес? Может, остаться здесь, работать, помогать семье, и пусть всё идёт как идёт?

А утром пришла новая беда.

Отец не вернулся с работы. Мать звонила на стройку, трубку никто не брал. Ада побежала на автобусную остановку, бесполезно прождала два часа. К вечеру позвонили из больницы в Комо.

— Синьора Бьянки? Ваш муж в больнице. Травма на стройке. Перелом ноги и ушиб позвоночника. Приезжайте.

Ада и мать помчались в Комо. В больнице было холодно, пахло лекарствами и страхом. Отец лежал в палате с ногой в гипсе, бледный, осунувшийся.

— Пап! — Ада бросилась к нему.

— Живой, — прошептал он, криво улыбнувшись. — Ногу сломал, спину ушиб. Месяца два минимум не работать.

— Ничего, пап. Мы справимся. Ты главное поправляйся.

Но внутри у неё всё похолодело. Два месяца без зарплаты. Мать без заказа. Коммуналка. Еда. Лекарства для отца.

Она посмотрела на мать. Та стояла у койки, бледная, сжав губы, и Ада вдруг увидела, как она постарела за эти дни. Морщины стали глубже, глаза потухли.

Домой они вернулись поздно ночью. Ада сидела на кухне, смотрела на календарь. Через десять дней — Милан. Примерки. Показы. Её шанс. Её мечта.

А рядом разорённая семья, больной отец, мать без работы.

Она зажмурилась и заставила себя думать холодно, расчётливо. Если она останется, то сможет работать в баре и пекарне, приносить домой немного денег. Этого хватит на еду. Если уедет, то сможет заработать на контракте. Сколько пока неизвестно, но Бьянка говорила, что за показы платят хорошо. Может быть, даже очень хорошо.

Но если уедет, оставит мать одну с больным отцом и двумя детьми. А если останется, то потеряет шанс, который выпадает раз в жизни.

Утром она пошла к матери.

— Мам, нам надо поговорить.

Мать сидела за столом, пила цикорий и смотрела в стену.

— Говори, дочка.

— Я не знаю, что делать. Если я уеду в Милан, вы тут... Если останусь, мы не вылезем из долгов.

Мать посмотрела на неё долгим взглядом.

— Ты должна ехать, Ада.

— Но как вы тут без меня?

— Мы справимся. Я найду работу. Соседи помогут. Твой отец мужик крепкий, через месяц встанет. А ты... ты не должна упускать этот шанс.

— Мам...

— Слушай меня. — Мать взяла её за руку. — Я всю жизнь прожила в этой деревне. Всю жизнь боялась, экономила, отказывала себе во всём. И для чего? Чтобы мои дети жили так же? Нет, дочка. Ты должна вырваться. Должна попробовать. Если не попробуешь, то будешь всю жизнь жалеть. А я себе этого не прощу.

— Но папа...

— С папой я поговорю. Он поймёт. Он мужик, он злится сейчас от бессилия, но поймёт. Ты езжай.

Ада обняла мать и заплакала. Впервые за долгое время по-настоящему, навзрыд, как в детстве.

— Спасибо, мама. Я всё верну. Обещаю.

— Знаю, доченька. Знаю.

Отец вернулся из больницы через неделю на костылях, злой, молчаливый. Ада боялась подходить к нему, боялась говорить про Милан. Но на третий день он сам позвал её на кухню.

— Садись, — сказал он, кивнув на табурет.

Ада села. Отец долго молчал, смотрел в окно.

— Мать мне рассказала, что ты уезжаешь.

— Пап, я...

— Дай сказать. — Он поднял руку. — Я злился сначала. Думал, бросаешь нас, уезжаешь в свою жизнь, а мы тут пропадай. А потом понял: не бросаешь. Ты для нас стараешься. Для нас.

— Пап...

— Я знаю, дочка. — Он повернулся к ней. Глаза у него были усталые, но уже не злые. — Я тобой горжусь. Ты смелая. Сильнее меня. Я бы в твои годы побоялся. А ты нет.

Ада бросилась к нему, обняла, прижалась.

— Я вернусь, пап. С деньгами. Мы всё починим, всё купим. Обещаю.

— Знаю. — Он погладил её по голове. — Только будь осторожна. И звони. Каждый день звони.

— Буду. Обещаю.

В понедельник утром Ада стояла на вокзале в Комо с одной сумкой старой, потрёпанной, купленной ещё на барахолке. В сумке лежали самые необходимые вещи и конверт с тремястами тысячами лир, которые дала мать. Свои двести лир она оставила дома на лекарства отцу и еду.

Перед отъездом она зашла в бар к синьоре Розе и сказала, что уезжает на месяц.

— Надолго? — спросила синьора Роза.

— Не знаю. Может, на месяц, может, больше.

— Ну, удачи тебе, девочка. Возвращайся, если что место твоё всегда здесь.

Ада поблагодарила и вышла. В кармане у неё лежала визитка Бьянки и адрес пансиона, который нашла для неё Татьяна, девушка из агентства. Самый дешёвый в Милане, но чистый и недалеко от центра.

Поезд тронулся. Ада смотрела в окно на проплывающие мимо деревушки, на озеро, которое постепенно исчезало за поворотами, и чувствовала, как внутри поднимается странное чувство смесь страха и надежды, тоски и предвкушения. Она ехала в новую жизнь.

Глава 3. Показ Armani

Март 1997 года. Милан.

Город встретил её дождём. Не тем ласковым весенним дождём, который пахнет цветами и надеждой, а холодным, моросящим, промозглым таким, что проникает под воротник, забирается в рукава, заставляет вжимать голову в плечи и бежать, не разбирая дороги. Ада выскочила с вокзала Централе, подхватила чемодан и на секунду замерла, оглушённая.

Милан гудел.

Огромный вокзал выбрасывал из себя толпы людей, и все они куда-то бежали, спешили, толкались, говорили по телефонам, размахивали руками. Такси сигналили, автобусы пыхтели выхлопными газами, где-то играла уличная музыка, а над всем этим висело серое, тяжёлое небо, низкое, как потолок в подвале.

Ада подняла воротник старой куртки и побрела к автобусной остановке. В кармане лежала бумажка с адресом: Via Spiga, пансион синьоры Галли. Сто двадцать тысяч лир в неделю. Последние деньги.

Автобус был набит битком. Ада втиснулась с чемоданом между какой-то толстой синьорой и студентом с рюкзаком, вцепилась в поручень и смотрела в окно. Милан проплывал мимо серый, мокрый, но невероятный. Высокие дома с коваными балконами, витрины магазинов, где стояли манекены в таких нарядах, что дух захватывало, кафе, из которых пахло кофе и свежей выпечкой. Город жил. Дышал. Пульсировал.

На Via Spiga она вышла через полчаса. Улица оказалась тихой, даже сонной — в двух шагах от модных бутиков, но сама по себе незаметная, жилая. Дом номер двенадцать был старым, пятиэтажным, с облупившейся штукатуркой и тяжёлой деревянной дверью. Лифта не было. Ада поднялась на четвёртый этаж пешком, чемодан грохотал по ступеням, и на каждый этаж выходили любопытные соседи посмотреть, кто это там шумит.

Дверь открыла сухая пожилая женщина с пронзительными глазами и седыми волосами, собранными в тугой пучок. Синьора Галли оглядела Аду с головы до ног, задержалась на потёртой куртке, на старых кедах с отклеившейся подошвой, на лице, которое пыталось казаться уверенным.

— Та самая Ада? — спросила она голосом, скрипучим, как несмазанная дверь. — Мне о тебе Татьяна рассказывала. Иди, покажу комнату.

Комната оказалась крошечной. Кровать, стол, шкаф и окно во внутренний дворик, где росли чахлые деревья и сушилось бельё на верёвках. Обои в цветочек, выцветшие, с тёмными пятнами в углах. Пахло сыростью и старыми вещами.

— Туалет и душ в конце коридора, — отчеканила синьора Галли. — Общие на всех. Горячая вода есть только утром и вечером, по часу. Стирать в подвале, машинка платная, пять тысяч за раз. Курить в комнатах нельзя. Гостей водить нельзя. Мужчин водить нельзя вообще.

— Я не курю, — тихо сказала Ада. — И мужчин у меня нет.

— Это хорошо. — Синьора Галли чуть смягчилась. — Плата за неделю вперёд. Сто двадцать лир. Если задержишь вылетишь без разговоров. У меня очередь из желающих.

Ада отсчитала деньги. Осталось сто восемьдесят лир. На две недели жизни, если экономить так, как она умеет — хлеб, вода, иногда фрукты с рынка под закрытие, когда продавцы отдают за бесценок.

— Завтракать можешь на кухне, — добавила синьора Галли уже в дверях. — Продукты подписывай. Чужое не бери. Ужин готовь тоже там. И не шуми ночью, соседи жалуются.

Дверь закрылась. Ада осталась одна.

Она села на кровать, матрас оказался жёстким, пружины впивались в спину, и вдруг улыбнулась. Впервые за весь день. Это была её комната. Крошечная, дешёвая, с сырыми углами и ободранными обоями, но её. Её личное пространство. Первое в жизни.

Вечером она познакомилась с соседками.

Они ворвались без стука, высокая смуглая девушка с копной чёрных кудрей и громким голосом, а за ней вторая, блондинка с серьезными глазами и идеальной кожей, которая, казалось, светилась изнутри.

— Ада! — заорала черноволосая, влетая в комнату. — Приехала! Ну наконец-то! А это Лена, она русская.

Блондинка улыбнулась тихо, чуть грустно.

— Привет. Добро пожаловать в наш сумасшедший дом.

— Привет, — растерянно ответила Ада.

— Пойдём чай пить! — скомандовала Татьяна. — Знакомиться будем. Бросай вещи, потом разберёшь.

Кухня оказалась такой же маленькой, как комната Ады, но уютной. Стол, застеленный клеёнкой в цветочек, старый холодильник, газовая плита с обгоревшими конфорками, полка с чашками и все разные, видимо, свои у каждой. Татьяна разлила чай по кружкам, выставила на стол печенье в надорванной пачке.

— Ешь, — кивнула она Аде. — Не стесняйся. Мы тут все свои. Деньги потом отдашь, если хочешь, а пока угощаю.

Ада взяла печенье, откусила кусочек. Вкус детства такое же она ела в Нессо, запивая цикорием.

— Ты откуда? — спросила Лена, помешивая чай.

— С озера Комо. Деревня Нессо.

— О, деревенская! — усмехнулась Татьяна. — Будешь тут у нас самой честной. Я из Сан-Паулу, Лена из Сибири. А ты из итальянской глубинки. Колоритно.