Северный шёлк и южное вино

— Сбежала от парня, который хотел на мне жениться и посадить дома — знаешь, такие итальянские штучки? Только он бразилец, а суть та же. Теперь вот модель. Почти.

— Почти? — переспросила Ада.

— Пока на хлеб с водой хватает. — Татьяна хлопнула ладонью по столу. — Но ничего, прорвёмся! Мы ж девки боевые. Ты главное не паниковать. Завтра первый день?

— Завтра.

— Тогда спать иди. Выспись, а то будешь как рыба. Фотографы таких не любят. Им нужен живой товар, а не сонные мухи.

Ада послушно пошла спать. Легла на жёсткий матрас, укрылась тонким одеялом, пахнущим нафталином, и долго смотрела в потолок. За стеной переговаривались бразильянки их было несколько, и они говорили на португальском, быстром, певучем, похожем на музыку. Где-то играла музыка, пахло дешёвой едой и чужими жизнями. Она была одна в огромном городе, без денег, без связей, без опыта.

Но почему-то не боялась.

Утро началось в шесть. Ледяной душ (горячая вода кончилась через пять минут, как и предупреждала синьора Галли), дрожащими руками натянула джинсы, белую майку, куртку. Волосы высушить не успела пришлось заплести в косу, чтобы не путались. В зеркало в прихожей посмотрела мельком бледная, круги под глазами, но глаза горят.

В офисе Armani надо быть к девяти.

Милан утром оказался другим не вчерашним, серым и промозглым, а светлым, почти праздничным. Солнце пробивалось сквозь облака, витрины сверкали, люди спешили по делам, и даже воздух пах иначе кофе и свежими булочками.

Ада нашла автобус, доехала до Via Borgonuovo. Офис Armani располагался в старом палаццо величественном здании с коваными воротами, мраморными колоннами и строгим охранником на входе. Она назвала своё имя, охранник сверился со списком и пропустил.

Лифт поднялся на четвёртый этаж. Двери открылись и Ада попала в другой мир.

Огромный зал был заставлен вешалками с одеждой. Десятки, сотни вещей костюмы, платья, жакеты, юбки висели плотными рядами, и все они были невероятными. Ткани переливались, струились, мерцали. Цвета от строгого чёрного до нежнейшего серого, от глубокого синего до приглушённого зелёного. Везде сновали люди, ассистенты, стилисты, портные. Кто-то кричал в телефон, кто-то бежал с охапкой вещей, кто-то стоял на коленях перед манекеном и прикалывал булавками подол.

— Синьорина Росси? — К Аде подошла девушка в строгом костюме. — Раздевайтесь. Останетесь в белье. Ваш стилист подойдёт через минуту.

Ада разделась, повесила куртку и джинсы на крючок, осталась в простом чёрном белье, купленном на рынке в Комо за смешные деньги, но чистом, аккуратном. Чувствовала себя ужасно голой посреди этой роскоши.

— Ада?

К ней подошла женщина лет сорока с короткой стрижкой и руками, полными булавок. В зубах у неё было сразу несколько, и говорила она, не вынимая.

— Я Кьяра, твой стилист. Пошли, будем одевать.

Она подвела Аду к стойке с одеждой.

— Это пробная примерка. Будем подгонять всё по твоей фигуре. Стой смирно, не дёргайся.

Ада стояла смирно. Кьяра натягивала на неё вещи жакет, потом другой, потом платье, потом брючный костюм. Закалывала булавками, помечала мелом, что-то бормотала себе под нос. Иногда звала ассистентку, и та записывала пометки в блокнот.

Так прошло четыре часа. Без перерыва. Без обеда. Без возможности присесть.

Ноги гудели. Спина затекла. Есть хотелось зверски. Но Ада стояла, как солдатик, и не жаловалась. Потому что знала: это её шанс.

— Всё, — сказала Кьяра наконец. — На сегодня хватит. Завтра в девять. И не ешь ничего жирного, а то платья не застегнутся.

— Хорошо, — кивнула Ада. — Спасибо.

Она оделась, вышла на улицу и чуть не упала ноги подкашивались, спина ныла. В маленькой булочной на углу купила самый дешёвый хлеб вчерашний, со скидкой. Села на скамейку в парке, отломила кусок, запила водой. Вкуснее еды она в жизни не ела.

Дни потекли как один длинный, бесконечный день.

Ада вставала в шесть, ледяной душ, хлеб с водой, автобус до Via Borgonuovo. В офисе примерки, бесконечные примерки. Её раздевали, одевали, кололи булавками, крутили, переворачивали. Она стояла часами, пока портные подгоняли вещи по фигуре. Ходила по импровизированному подиуму десятки, сотни раз, пока режиссёр показа не оставался доволен. Училась поворачиваться, замирать, смотреть перед собой невидящим взглядом.

— Спина прямее! — кричал хореограф. — Не сутулься! Ты модель или прачка?

— Голову выше! — добавлял режиссёр. — Ты должна смотреть поверх голов зрителей, как будто их нет!

— Ещё раз пройдись! — командовал хореограф. — Шаг шире, бёдрами работай, но не раскачивайся. Ты женщина, а не лодка на волнах!

Ада ходила. Ещё и ещё. Ноги болели так, что по ночам она не могла уснуть мышцы сводило судорогой, ступни горели огнём. Но она не жаловалась. Потому что знала: если она сейчас сломается, второго шанса не будет.

Денег катастрофически не хватало. Она экономила на всём. Завтракала хлебом с водой в булочной на углу брала вчерашний, самый дешёвый. Обедала яблоком, купленным на рынке поздно вечером если брать подпорченные. Ужинала тем, что удавалось раздобыть иногда Татьяна подкармливала пастой, иногда Лена делилась сыром. Синьора Галли смотрела косо, но пока не выгоняла, Ада платила за комнату вперёд, хоть и с трудом.

Однажды, вернувшись в пансион, она застала Татьяну и Лену на кухне. Те сидели с мрачными лицами, перед ними остывал чай.

— Что случилось? — спросила Ада, вешая куртку.

— У Лены контракт сорвался, — вздохнула Татьяна. — Обещали съёмку для немецкого каталога, а в последний момент передумали. Взяли другую. Теперь у неё денег до конца месяца не хватит.

Ада посмотрела на Лену. Та сидела бледная, сжав губы, и смотрела в одну точку. В глазах застыла обречённость.

— Сколько надо? — спросила Ада.

— Что? — Лена подняла взгляд.

— Сколько тебе не хватает?

— Пятьдесят лир. — Лена усмехнулась горько. — Всего пятьдесят, а хоть плачь. Родителям звонить не могу у них своих проблем хватает. А здесь… здесь никто не поможет.

Ада достала из кармана пятьдесят лир отложенные на еду до конца недели. Протянула Лене.

— Держи.

— Ты с ума сошла! — Лена вскочила, отшатнулась. — Это же твои последние!

— А ты моя подруга. — Ада сунула деньги ей в руку. — Бери. Потом отдашь.

Лена смотрела на неё, и в глазах у неё стояли слёзы. Настоящие, крупные, которые она пыталась сдержать и не могла.

— Спасибо, — прошептала она. — Я верну. Обязательно верну. Всё верну.

— Знаю, — кивнула Ада. — Не переживай.

Татьяна смотрела на Аду с уважением.

— Ты хорошая, — сказала она. — Редко такие встречаются. Здесь, в этом бизнесе, все друг друга грызут. Каждая за себя. А ты нет.

— У меня мама так учила, — пожала плечами Ада. — Делиться надо. Когда есть чем делиться. А когда нет просто быть рядом.

В ту ночь они сидели на кухне допоздна. Пили чай уже без печенья, просто чай, и говорили о жизни. Татьяна рассказывала о Сан-Паулу, о том, где она выросла, о парне, который её бил, о том, как сбежала в Италию с одним чемоданом и билетом в один конец. Лена о маленьком городке в Сибири, где зимы длятся полгода, о родителях, которые не понимают, зачем дочке модельный бизнес, о мечтах, которые кажутся несбыточными. Ада о Нессо, об отце, который сломал ногу на стройке, о матери, которая шьёт ночами, о четырёхстах лирах , которые им должна какая-то стерва, и о том, что она, Ада, должна всё это исправить.

— Мы все одинаковые, — сказала Татьяна, глядя в темноту за окном. — Беглянки. Ищем лучшую долю.

— Найдём, — кивнула Лена. — Обязательно найдём.

До показа оставалась неделя.

Примерки становились всё интенсивнее. Нервы всё острее. Кьяра уже не просто одевала Аду, а разговаривала с ней, объясняла концепцию коллекции, показывала эскизы, рассказывала о тканях.

— Понимаешь, это не просто одежда, — говорила она, поправляя на Аде жакет. — Это философия. Армани — это элегантность без крика. Это когда женщина одета так, что никто не замечает одежды, замечают только её. Ты должна быть не вешалкой, а женщиной.

Ада слушала, впитывала, запоминала.

Хореограф учил её ходить. Не просто ходить, а скользить. Плыть над подиумом. Делать шаг так, чтобы он казался невесомым, но при этом уверенным. Поворачиваться так, чтобы зрители задерживали дыхание.

— Смотри в зал, но не смотри, — объяснял он. — Ты должна видеть всех, но никто не должен поймать твой взгляд. Ты — загадка. Ты — тайна.

Ада тренировалась. Снова и снова. До боли в ногах, до дрожи в коленях, до головокружения.

И в один из дней — за три дня до показа — к ней подошёл он.

Мужчина в строгом костюме высокий, седой, с пронзительными глазами, которые, казалось, видели насквозь. Он появился в зале незаметно, никто не объявлял его прихода, но все вдруг замерли, затихли, уступили дорогу.

— Ада Росси? — спросил он.

У неё подкосились ноги. Она узнала это лицо. Его знал весь мир.

— Да, — выдохнула она.

— Я Джорджо Армани.

Тишина повисла в зале такая, что было слышно, как где-то капает вода из крана. Ада смотрела на живую легенду, человека, чьё имя стало символом элегантности, и не могла вымолвить ни слова.

— Не бойтесь, — улыбнулся он. Чуть заметно, одними уголками губ. — Я просто хотел посмотреть на вас. Мне сказали, у вас интересное лицо.

— Спасибо, синьор Армани, — выдавила она.

Он оглядел её с головы до ног не раздевая, не оценивая пошло, а изучая, как скульптор изучает глину, из которой собирается лепить.

— Хорошая фигура. Хорошая стать. — Он кивнул своим мыслям. — Будете моей музой в этой коллекции.

И ушёл. Так же незаметно, как появился. Не прощаясь, не оглядываясь.

Ада стояла посреди зала, и сердце её колотилось так, что, казалось, слышно всем вокруг. Муза. Он назвал её музой.

Вечером она позвонила домой. Трубку взяла мать.

— Мам! — закричала Ада, забыв, что в пансионе тонкие стены. — Мам, ты не поверишь! Ко мне подходил сам Армани! Сказал, что я буду его музой!

— Доченька! — Мать заплакала в трубку. Сразу, без перехода. — Я так рада! Мы тут все за тебя молимся! И соседи молятся, и синьора Моретти из школы, и даже синьор священник!

— Как папа?

— Лучше! Ходит уже без костылей! На стройку пока не вернулся, но по дому помогает. Вчера крышу лазил смотреть — говорит, пока держится, а там видно будет.

— А Мартина? Маттео?

— Скучают. — Голос матери дрогнул.

— Ада, — голос матери стал тише, — ты там как? Не голодаешь?

— Всё хорошо, мам. Правда.

— Деньги есть?

— Есть. — Соврала она легко и естественно. — Мне на днях заплатят за показ. Тогда пришлю вам.

— Не надо, дочка. Себе оставь. Там, в Милане, всё дорого.

— Мам, я пришлю. Обещала же. — Она помолчала. — Мам, я так по вас скучаю.

— И мы, доченька. И мы.

Они поговорили ещё немного о пустяках, о погоде, о том, что у соседской кошки котята, а Маттео просит взять одного, но куда ж его в такую тесноту. Ада слушала материнский голос и чувствовала, как тоска сжимает сердце ледяными пальцами.

Но внутри, глубоко, уже росло другое чувство. Она на правильном пути.

Неделя пролетела как один день. И вот наступило утро показа.

Театр на Via Manzoni. Старинное здание с колоннами, мраморными лестницами, тяжёлыми бархатными портьерами. Ада приехала за пять часов так велела Кьяра. За кулисами царил хаос, который только со стороны кажется хаосом, а на самом деле отлаженный механизм.

Визажисты красили моделей, колдовали над лицами, создавая тот самый знаменитый образ естественный, но совершенный. Парикмахеры завивали локоны, укладывали волосы волнами, фиксировали лаком так, что можно было кирпичом ударить не рассыплется. Костюмеры носились с вешалками, на которых висели платья, костюмы, жакеты все те, что Ада мерила всю неделю, все подогнанные по фигуре, идеальные.

Ада сидела в углу, стараясь не мешаться, и наблюдала. Рядом с ней оказалась высокая брюнетка с идеальным профилем точеные скулы, длинная шея, глаза, как два чёрных алмаза.

— Первый раз? — спросила она с лёгким испанским акцентом.

— Да, — кивнула Ада.

— Не бойся. — Испанка улыбнулась. — Главное не упади. Если упадёшь, то сразу вставай и иди дальше. Как будто, так и задумано. Улыбаться у Армани нельзя, но лицо должно быть живым. Поняла?

— Поняла. — Ада сглотнула. — А если я забуду, куда идти?

— Не забудешь. Хореограф столько раз гонял, что теперь даже во сне пройдёшь. Просто доверься телу. Оно знает.

— Я Мария. — Испанка протянула руку. — Из Мадрида.

— Ада. Из Нессо.

— Это где?

— Озеро Комо. Деревня маленькая.

— О, местная! — Мария улыбнулась шире. — Редкость. Обычно местные не идут в модели слишком тяжёлая работа. Легче замуж выйти за богатого и сидеть дома.

— Я не хочу сидеть дома, — сказала Ада.

— Я вижу. — Мария оглядела её цепким взглядом. — У тебя глаза голодные. Такие глаза камера любит.

Показ начался через час.

Музыка грохнула так, что, казалось, стены зашатались. Басы, синтезаторы, ритм, от которого кровь в жилах закипала. Свет залил подиум белый, холодный, ослепительный.

Первая модель вышла. Вторая. Третья.

Ада смотрела, как они плывут по подиуму, как поворачиваются, как замирают на долю секунды, давая фотографам сделать тот самый кадр. Это было завораживающе. Это было страшно.

— Ада, готовься! — Крикнула Кьяра. — Ты следующая после Линды!

Линда? Та самая Линда Евангелиста? Ада обернулась и увидела её живую легенду, супермодель, лицо, которое знал весь мир. Линда стояла в двух метрах, поправляла платье и даже не взглянула в её сторону.

— Ада! — Кьяра схватила её за руку. — Иди сюда! Стой здесь! Как выйдет Линда, ты сразу за ней. Поняла?

— Поняла.

— Не думай ни о чем. Просто иди.

Линда вышла. Зал взорвался аплодисментами так встречают только звёзд. Ада сделала шаг вперёд, и свет ударил в глаза, ослепил, лишил ориентации.

Подиум. Длинный, бесконечный. Внизу лица. Сотни лиц. Критики, фотографы, знаменитости, просто зрители. Все смотрят на неё.

Ада сделала первый шаг. Второй. Третий.

Ноги ватные. Сердце колотится где-то в горле. Дыши, дура, дыши. Четвёртый шаг. Пятый. Она идёт, она не падает. Она считает шаги, чтобы не сбиться. Десять до конца подиума. Разворот.

Она развернулась и вдруг поймала взгляд.

В первом ряду, в центре, сидел Армани. Смотрел на неё. И улыбался.

Ада пошла обратно. Шаг свободнее, увереннее. Она не думала больше о шагах, не считала, не боялась. Она плыла. Как учил хореограф. Как Кьяра говорила: не вешалка, а женщина.

За кулисы она влетела на подгибающихся ногах, и кто-то сунул ей в руки бутылку воды. Она пила, не чувствуя вкуса, и вдруг поняла, что она это сделала.

— Молодец! — Кьяра хлопнула её по плечу. — Отлично! Теперь переодевайся, у тебя ещё три выхода!

Три выхода. Ада не помнила, как переодевалась, как снова выходила, как позировала. Всё слилось в одно расплывчатое пятно свет, музыка, лица, аплодисменты.

Первый выход был строгий брючный костюм цвета песка. Ада выходила под спокойную, плавную музыку, чувствуя, как ткань струится по телу. Второй вечернее платье цвета ночного неба, глубокого синего, с мерцающими вставками. Она поворачивалась медленно, давая зрителям рассмотреть каждую деталь. Третий лёгкое шифоновое платье, почти невесомое, которое развевалось при каждом шаге, делая её похожей на облако.

И финал.

Все модели вышли на подиум. Десятки женщин в потрясающих нарядах чёрные костюмы, струящиеся платья и среди них она, Ада из Нессо.

Армани вышел на подиум под овации зала. Кланялся, улыбался, махал рукой. А потом сделал жест, от которого у Ады сердце остановилось.

Он протянул руку — ей.

— Иди сюда, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Моя муза.

Ада вышла вперёд. На ней было то самое финальное платье, которое Кьяра показывала ей в первый день, но Ада и мечтать не могла, что будет его носить. Потрясающее платье из струящегося шёлка цвета слоновой кости, расшитое тысячами крошечных кристаллов, которые переливались в свете софитов, словно звёзды. Длинное, почти до пола, с открытой спиной и лёгким шлейфом, оно делало её похожей на античную богиню. Ада взяла Армани под руку, и зал взорвался.

Вспышки фотокамер слепили глаза, аплодисменты гремели, кто-то кричал "Браво!", кто-то свистел. Ада стояла рядом с великим кутюрье, чувствуя, как по щекам текут слёзы, и не могла их остановить.

Она сделала это.

Вечером в пансионе её ждал сюрприз.

Татьяна и Лена накрыли стол в кухне дешёвое просекко, купленное в супермаркете, сыр, фрукты, хлеб. Даже синьора Галли выглянула из своей каморки и кивнула одобрительно.

— За тебя, звезда! — провозгласила Татьяна, поднимая пластиковый стаканчик. — За нашу Аду! За то, что теперь мы можем говорить, мы с ней жили!

— За нас! — ответила Ада. — За то, что мы все здесь. И за то, что у нас всё получится.

Они пили, ели, смеялись. Татьяна рассказывала байки о кастингах, Лена показывала фотографии из Сибири, Ада рассказывала о Нессо, о водопаде, о родителях.

— Ты теперь знаменитость, — сказала Лена, глядя на неё с уважением. — К тебе сам Армани под ручку выходил. Забудешь нас тут?

— Никогда, — ответила Ада. — Вы мои первые подруги в Милане. Это навсегда.

Ночью она лежала на жёстком матрасе, смотрела в потолок и улыбалась. За стеной переговаривались бразильянки, где-то играла музыка, пахло дешёвой едой и чужими жизнями. Но теперь это была и её жизнь тоже.

Впереди была новая жизнь. Трудная, непредсказуемая, полная взлётов и падений.

И Ада была готова к ней.

Глава 4. Огни Милана

Март в Милане пахнет весной и надеждой. Воздух становится мягче, на деревьях в парках набухают почки, а по утрам уже не так холодно ждать автобус на остановке. Ада любила это время. Любила выходить из пансиона и вдыхать этот воздух городской, пахнущий бензином и выпечкой из ближайшей булочной, но такой живой, такой настоящий.

После показа Armani её жизнь изменилась. Сначала робко, потом всё быстрее, как снежный ком, катящийся с горы.

Первая статья появилась через три дня. Ада сидела на кухне пансиона, пила дешёвый чай, когда влетела Татьяна с газетой в руках.

— Ада! Смотри! — закричала она, тыча пальцем в страницу.

На пятой полосе Corriere della Sera была небольшая заметка и фотография та самая, с показа. Ада в чёрном платье, с холодным взглядом, с идеальной осанкой. Подпись гласила: «Новое лицо Armani: дебют Ады Росси произвёл фурор за кулисами миланской недели моды».

Ада смотрела на своё лицо, напечатанное на газетной бумаге, и не веря своим глазам. Это она. Её лицо. В главной газете страны.

— Ты теперь звезда! — Татьяна обнимала её, прыгала вокруг. — Звезда, понимаешь?

— Это просто заметка, — пыталась остудить её пыл Ада, но внутри всё пело от счастья.

Через неделю позвонила Бьянка.

— Росси, поздравляю. Тобой заинтересовались. Есть предложение от Vogue Italia. Съёмка для майского номера.

— Vogue? — Ада не верила своим ушам. — Вы шутите?

— Я никогда не шучу. В пятницу, в десять утра, студия на Via Tortona. Не опаздывай.

Ада положила трубку и заорала. Так громко, что прибежали Татьяна с Леной, думая, что случилось что-то ужасное.

— Vogue! — кричала Ада. — Меня зовут в Vogue!

Они обнимались, прыгали, визжали, и даже суровая синьора Галли выглянула из своей каморки и проворчала что-то про сумасшедших девиц, но улыбнулась.

Съёмка для Vogue оказалась испытанием похлеще показа Armani. Ада приехала в студию за два часа боялась опоздать. Её встретил фотограф, знаменитый, с мировым именем, которого она видела только на обложках журналов. Он был сух, немногословен и требователен.

— Ты новая? — спросил он, оглядывая Аду с головы до ног. — Раздевайся. Начнём с белья.

Ада разделась. В студии было прохладно, кондиционеры работали на полную, и кожа покрылась мурашками. Она стояла посреди белого фона, чувствуя себя ужасно голой и неуверенной.

— Не дёргайся, — сказал фотограф. — Дыши ровно. Смотри в камеру. Представь, что ты одна. Что никого нет. Только ты и я.

Ада закрыла глаза на секунду, выдохнула, открыла. Посмотрела в объектив.

Щелчок.

— Хорошо. Ещё.

Четыре часа съёмки. Сто двадцать кадров. Десять переодеваний. Три стилиста, два визажиста, один парикмахер. К концу дня Ада валилась с ног, но была счастлива.

Через месяц вышел номер. Ада купила его в газетном киоске на вокзале и долго рассматривала разворот, где была она. Не та Ада из Нессо, которую дразнили жердью, а другая красивая, уверенная, настоящая красавица.

Она отправила журнал домой, матери. С запиской: «Это я, мама. У меня получилось».

Мать позвонила через два дня, плакала в трубку и говорила, что все соседи уже видели, что синьора Моретти, учительница, прислала поздравления, что отец гордится, хоть и молчит.

— Только ты береги себя, доченька, — говорила мать сквозь слёзы. — Там, в этом вашем Милане, береги себя.

— Берегу, мама. Как вы там?

— Всё хорошо. Крышу починили, деньги твои помогли. Отец на стройку вышел, потихоньку. Мартина в школе отличница, Маттео по тебе скучает, всё спрашивает, когда тётя Ада приедет.

— Скоро приеду. Обещаю.

Деньги начали появляться. Сначала небольшие суммы за съёмку в Vogue заплатили миллион лир. Для Ады, привыкшей считать каждую копейку, это было целое состояние. Она отправила домой семьсот тысяч матери на крышу и лекарства отцу. Себе оставила триста на жизнь, на пансион, на еду.

Потом были новые предложения. Реклама для косметического бренда. Съёмка для испанского Vogue. Каталог для немецкого универмага. Деньги потекли ручьём, и Ада отправляла почти всё домой. Мать сначала отказывалась, говорила: «Ты себе оставь, доченька, тебе там надо», но Ада настояла.

— Это для вас, мама. Я обещала.

Через полгода родители переехали в новый дом. Не просто новый, а большой, красивый, с просторными комнатами, новой крышей, тёплыми стенами и большим садом. Ада настояла, чтобы они взяли самый лучший вариант из тех, что нашлись в Нессо. Мать плакала, когда въезжала в этот дом. Отец молча обошёл все комнаты, потом подошёл к Аде, обнял её и долго не отпускал.

— Спасибо, дочка, — сказал он тихо. — Ты нам такую жизнь сделала.

— Это вы мне жизнь сделали, пап. Я просто отдаю долги.

Мать, по настоянию Ады, наконец-то оставила работу. Совсем. Ада сказала твёрдо: «Хватит, мама. Ты своё отработала. Теперь отдыхай». И мать послушалась. Она занималась домом, детьми, садом. Впервые в жизни у неё появилось время на себя. Она ходила к соседкам пить кофе, читала книги, которые раньше никогда не успевала читать, и каждый день звонила Аде.

Отец тоже оставил стройку. Не сразу он долго упирался, говорил, что не может сидеть без дела. Но Ада нашла выход: помогла ему открыть маленькую мастерскую, где он чинил мебель, дело, которое он любил и которое приносило удовольствие, а не боль в спине. Он работал, когда хотел, брал заказы, которые нравились, и чувствовал себя нужным.

Мартина и Маттео расцвели. В новом доме у каждого была своя комната. Мартина развесила по стенам свои рисунки, Маттео устроил в своей комнате настоящий гараж для игрушечных машинок. Мать возила их в школу, забирала, водила на кружки. Мартина ходила на рисование, Маттео — на футбол. Жизнь наладилась.

И теперь Ада приезжала домой не с чувством вины, а с радостью. Она привозила подарки, обнимала всех, слушала рассказы о школьных делах, смотрела новые рисунки Мартины, играла с Маттео в машинки. И уезжала обратно в Милан с лёгким сердцем, зная, что там, дома, всё хорошо.

В Милане её ждала другая жизнь. Работа, друзья, новые возможности.

Татьяна получила контракт с Versace и летала от счастья. Лена снялась для французского Elle и тоже была на подъёме. Они по-прежнему жили в пансионе синьоры Галли, но уже поговаривали о том, чтобы снять квартиру на троих.

— Надо искать что-то попросторнее, — говорила Татьяна. — Надоело в тесноте. Давайте снимем трёшку где-нибудь в центре.

— Дорого, — вздыхала Лена.

— Заработаем, — отвечала Татьяна. — Мы теперь звёзды, детка.

Ада слушала и улыбалась. Она уже присмотрела себе небольшую квартирку недалеко от пансиона студию с большими окнами и видом на крыши. Но пока не решалась съезжать. Слишком привыкла к этому сумасшедшему дому, к шуму на кухне, к вечным разговорам о кастингах и съёмках.

Но в один прекрасный день она всё-таки решилась.

Квартира оказалась идеальной, светлая, уютная, с высокими потолками и маленьким балкончиком, куда помещался только стул и горшок с цветами. Ада подписала договор, купила мебель в IKEA, сама собирала стеллажи и вешала полки. Это было странное, почти детское счастье делать что-то своими руками, обустраивать свой угол.