Имя сему. Роман

Стул при столе был деревянный, с перекосом на правую ножку. Я сел, придвинул коробку, разложил формуляры стопкой слева от себя — порядок, в котором разбираешь любой случай, усвоенный в ординатуре настолько, что руки выполняют его без участия мысли: сперва протокол поступления, затем анамнез, затем назначения, затем эпикризы. Свет из окна был тусклый, октябрьский, и я включил настольную лампу — единственную в архиве, с латунной ногой и зелёным стеклянным абажуром, вероятно оставшуюся от Ветрова.

Протокол занимал два с половиной листа убористым машинописным текстом с рукописными вставками на полях. Верхнюю часть первого листа я воспроизвожу здесь по памяти и по моим тогдашним выпискам; позднее я перепроверил формулировки по оригиналу — они дословны, кроме домашнего адреса, который я заменяю.

Протокол поступления. Дата: 28.12.2008. Время: 14 ч. 40 мин.

Пациентка Левина Марта Адамовна, 19.03.1978 г. р. (30 полных лет). Доставлена бригадой СМП из ЦРБ Мезенского района, куда переведена из фельдшерского пункта пос. Кулой 22.12.2008. Направление Архангельского облздравотдела No 1247/08 от 24.12.2008.

Паспортные данные установлены по документам, предоставленным сотрудниками фельдшерского пункта (ксерокопия паспорта из архива ФАП, снята при обращении за мед. помощью весной 2008 г., обстоятельства обращения не зафиксированы). Паспорт пациентки при ней не обнаружен. Зарегистрирована по адресу: г. Санкт-Петербург, наб. р. Мойки, д. ХХ, кв. ХХ. В Мезенском районе проживала временно, без регистрации. Адрес временного пребывания установлен приблизительно: дом без номера на ур. Бор, в 4 км юго-восточнее пос. Кулой, по просёлочной дороге в направлении оз. Чёрного.

Обстоятельства поступления. Обнаружена 20.12.2008 жителем пос. Кулой Тютиным Ф. И. на заболоченном участке в 1,2 км от указанного дома, в состоянии ступора. Одета не по сезону (домашняя одежда, без верхней, обувь отсутствует). Температура тела при обнаружении не измерена. При доставке в ФАП — 34,8 °С (аксиллярно). Общее переохлаждение средней степени. Доставлена в ФАП пос. Кулой, стабилизирована, переведена в ЦРБ г. Мезени.

Данные анамнеза (со слов фельдшера ФАП пос. Кулой Горюновой Н. В. и сотрудников ОМВД по Мезенскому р-ну). Пациентка проживала в указанном доме совместно с мужчиной, личность не установлена (предположительно сожитель). Длительность совместного проживания — с весны-лета 2008 г. В начале октября 2008 г. к дому приезжал мужчина на автомобиле. Впоследствии установлено: Левин Сергей Андреевич, 1978 г. р., муж пациентки, причина смерти — политравма вследствие падения с высоты ок. 8 м на каменистый грунт, дело закрыто как несчастный случай (постановление ОМВД от 14.11.2008). По данным фельдшера, со ссылкой на сведения участкового: гибель мужа — первые числа октября. Между гибелью мужа и обнаружением пациентки — ок. десяти-одиннадцати недель.

Сожитель пациентки покинул место проживания в неустановленное время. По опросу ближайших жителей: «ушёл вскоре после случившегося, возвращался, потом уехал совсем». Точные даты установить не удалось. Со слов жительницы д. Заозерье Марковой Т. Е.: «Видала его числа двадцатого, може двадцать второго, шёл от дому к дороге, нёс что-то, не разглядела что» (без уточнения — октября или ноября).

В период между серединой октября и началом ноября 2008 г. (дата не установлена) пациентка родила ребёнка. Срок беременности на момент родов — ок. 8 мес. (по косвенным данным: дата последней менструации неизвестна; срок определён по данным гинекол. осмотра при поступлении, ретроспективно). Ребёнок мёртворождённый. Пол не подтверждён. Тело ребёнка при осмотре дома и прилегающей территории (произведённом сотр. ОМВД в рамках дела о гибели Левина С. Б., а не в связи с родами) не обнаружено. Медицинское свидетельство о рождении и смерти не выдавалось. Акушерская помощь не оказывалась. Обстоятельства родов неизвестны.

Состояние при поступлении в НИИ. Общий вид: астенизирована, пониженного питания. ИМТ 16,2. Рост 168 см, масса тела 45,7 кг. Кожные покровы бледные, сухие, тургор снижен. Следы обморожения I ст. на пальцах обеих рук и обеих стоп. Множественные поверхностные ссадины и заживающие царапины на предплечьях и голенях, предположительно от передвижения по заболоченной и кустарниковой местности. Волосы тёмно-русые с обильной ранней сединой. Гигиеническое состояние неудовлетворительное (частично скорректировано в ЦРБ).

Гинекологически: состояние после родов давностью ок. 2 мес., инволюция матки замедлена, лактация отсутствует. Выделения скудные, серозные. Признаков послеродовых осложнений, требующих хирургического вмешательства, не выявлено.

Неврологически: без грубой очаговой симптоматики. Рефлексы с конечностей симметричны, живые. Менингеальных знаков нет.

Психический статус. Сознание формально ясное. Ступорозное состояние с элементами кататонии: восковая гибкость (flexibilitas cerea) верхних конечностей, мутизм, отсутствие реакции на обращённую речь, периодическая застываемость в неудобных позах (при попытке изменения положения тела — кратковременное пассивное сопротивление с последующим подчинением). Ориентировку проверить не удалось. Контакту недоступна. Взгляд фиксирован в точке перед собой, не прослеживает объекты. Эмоциональные реакции не определяются. Аутоагрессии, ге-тероагрессии не выявлено. Галлюцинаторное поведение на момент осмотра отсутствует (оценка ограничена в условиях мутизма).

Предварительный ds: Кататонический синдром в рамках (1) острого стрессового расстройства / (2) диссоциативного расстройства / (3) дебюта шизоаф-фективного расстройства. Дифф. диагностика. Рекомендовано: наблюдение, нейролептики в min дозе, контроль соматического статуса, восполнение дефицита питания.

Дежурный врач: Степанова Е. А. [подпись] И. о. главного врача: Ветров Б. А. [подпись]

Я прочёл протокол дважды. Поставил на полях дату чтения — 3 октября 2025 года — и начал отмечать карандашом то, что требовало перепроверки.

Первое. Хронология. Муж погиб в начале октября. Роды — предположительно вторая-третья декада октября. Обнаружение — 20 декабря. Поступление сюда — 28 декабря. Между родами и обнаружением — около двух месяцев. Женщина провела этот срок в нежилом доме, в начале полярной зимы, после мертворождения и без медицинской помощи, при массе тела сорок пять килограммов. Протокол фиксировал это в том же ряду, что и адрес, — ровным строем рубрик, без изменения шрифта.

Второе. Тело ребёнка не обнаружено. Не осмотрено. Пол не подтверждён. Свидетельство не выдано. Фельдшер, по-видимому, не осматривала дом сама — данные записаны со слов сотрудников полиции, которые обследовали территорию в рамках дела о гибели Левина С. Б., а не в связи с родами. Искали следы падения, а не следы ребёнка. На обороте второго листа, в левом верхнем углу, мелким почерком, отличным и от почерка Степановой, и от почерка Ветрова, было вписано: «Реб. фельдшеру не передавался. Тело не осматр. Захоронение, если производилось, произведено неуст. лицом». Кто оставил эту пометку, когда и на каком основании — я не установил ни тогда, ни после.

Третье. Формулировка «сожитель пациентки». Без имени. Без фамилии. Ни фельдшер, ни участковый не записали. Жители посёлка описали его одной фразой — высокий, худой, малоразговорчивый. Показание жительницы деревни Заозерье — «шёл от дому, нёс что-то» — было единственным свидетельством его присутствия после гибели Левина, и оно не имело ни точной даты, ни точного содержания. В протоколе полиции, который лежал в третьей коробке и который я в тот день ещё не открывал, этот человек значился как «неустановленное лицо, предположительно знакомый пострадавшего и его супруги».

Я записал в рабочую тетрадь: «Проверить хронологию. Степанова — доступна? Горюнова — жива? Заозерье — Маркова Т. Е. — уточнить». Это были профессиональные вопросы. Я задавал их себе тем же тоном, каким задавал бы по любому другому архивному делу, а их в ординатуре через мои руки прошло шестьдесят с лишним.

Четвёртое — и я заметил это только при повторном чтении: в паспортных данных упоминалась ксерокопия паспорта из архива фельдшерского пункта, снятая «при обращении за мед. помощью весной 2008 г.». Обстоятельства обращения не зафиксированы. Это означало, что весной 2008 года Левина М. А. уже находилась в Мезенском районе, или, по крайней мере, проезжала через посёлок Кулой, и обратилась к фельдшеру за помощью, характер которой не известен. Она была тогда, по-видимому, в первом триместре. Я поставил на полях вопросительный знак. Потом ещё один. Потом зачеркнул оба, потому что два вопросительных знака — это уже не клиническая помета, а что-то другое, чему я тогда ещё не давал названия.

Тридцатилетняя женщина. Кататонический синдром на фоне острого стресса, отягощённый со-матически. Семнадцать лет в учреждении. По классификации, которой я тогда пользовался, это укладывалось в рубрику длительного течения с хронификаци-ей и вторичной институционализацией, и рядом с датой чтения я поставил сокращение, которым обозначал подобные случаи ещё в Сербского.

В нижней части протокола, под подписью Степановой, стояла виза — «И. о. главного врача Ветров Б. А.» Почерк мелкий, ровный, наклон вправо. Тогда эта подпись значила для меня то, что и должна была значить: регламентная виза руководителя при поступлении. Степанова дежурила. Ветров подписал. Пациентка принята. Из карты назначений, подшитой следом, я увидел, что Ветров перевёл пациентку под своё ведение через четырнадцать дней — без записки Степановой, без визы Стрельникова, без единого слова объяснения в журнале. Запись от 11 января 2009 года: «Принимаю ведение. Б. В.» Три слова. Я отметил их, потому что они нарушали процедуру: перевод пациента от одного врача к другому в государственном учреждении требует обоснования, хотя бы формального. Ветров обоснования не оставил. По привычке я вписал рядом: «Нарушение протокола — намеренное или небрежность?», — и поставил пометку «вернуться».

Я отложил протокол и начал перебирать остальные формуляры первого тома. Их было одиннадцать: три эпикриза, две выписки из журнала назначений, карта динамического наблюдения, справка из ЦРБ, акт гинекологического осмотра, два рапорта дежурных медсестёр и сопроводительное письмо из ОМВД. Я разложил их по датам и приступил к чтению в том порядке, в каком привык работать.

Я закрыл коробку — первую из шести, с протоколами поступления и выписками за 2008—2009 годы — и сложил свои пометы на листе, который положил сверху. Пометы были аккуратными: номера страниц, где обнаружились несовпадения дат, знак вопроса напротив заключения дежурного фельдшера, три расхождения между показаниями скорой и приёмным листом, которые могли быть ошибками переписчика, а могли быть чем-то ещё. Я привык так работать: прежде чем читать дело, я читал его ошибки, потому что ошибки рассказывали о том, как дело составлялось, а по тому, как составлялось, можно было судить, насколько торопились, насколько были небрежны, насколько им было не до того.

Лампа гудела. Окно было чёрным, и за ним стоял октябрь, но я не мог сказать, какой час; телефон я оставил в квартире, часов в архиве не было. Я убрал коробку на полку, проверил, что обе картонные папки с пометкой «личное Б. А.» стоят так, как я их нашёл, и выключил лампу. Несколько секунд глаза привыкали. Потом я нащупал дверь и вышел на площадку.

Лестница в башне шла винтом, каменные ступени были стёрты посередине — четыреста лет хождения. Я спускался, держась за стену, потому что перил не было, а единственная лампочка горела только на нижней площадке. На последней ступени я остановился, потому что от каменной кладки несло холодом, который имел вес и толщину, как если бы воздух в башне был слоистым: внизу — четыре-пять градусов, наверху, в архиве, где работал обогреватель, — около двенадцати.

Двор был пуст. Я пересёк его — двадцать, по-видимому, тридцать метров до Поморского корпуса, — и вошёл через боковой вход, потому что центральный к этому времени запирал кто-то из персонала. Коридор второго этажа был освещён дежурным светом: по две лампы в каждом конце, жёлтые, маломощные. Палата М. А. — последняя по правой стороне — была закрыта. Под дверью лежала полоса света, узкая, ровная, без мерцания, — я отметил это машинально, как отмечал всё, что касалось ночных привычек пациентов: горит ли свет, в какое время гаснет, есть ли признаки нарушений сна. Полоса не двигалась. Я прошёл мимо.

Квартира в корпусе Ветрова была холоднее, чем я ожидал; батарея работала, но в спальне, которую я использовал как кабинет, — слабо. Я поставил чайник. Достал тетрадь — стандартную, клетчатую, купленную в канцелярии института, — и сел за стол Ветрова, то есть за тот стол, который мне достался вместе с кабинетом и квартирой, вместе с его книжными полками и его пациенткой, и который я, за неимением другого, называл своим.

Служебный дневник я завёл в первую неделю — практика, которую рекомендовал мой руководитель в ординатуре: не для отчётности, а для фиксации собственных впечатлений, которые впоследствии могут оказаться клинически значимыми, а могут и нет, но которые в любом случае полезно зафиксировать, пока они не обработаны. До этого вечера в тетради были три записи: две о пациентах общего отделения, одна — краткая — о предварительном осмотре архива. Четвёртую запись я сделал так.

Дело 09-КП-1147. Пациентка М. А. Адамова-Эриксон, 1977 г. р. Поступление 28.12.2008. Диагноз при поступлении: кататонический ступор на фоне аффективно-шоковой реакции. Анамнез: гибель мужа (С. А. Левин, падение с обрыва, октябрь 2008), преждевременные роды на 34-й неделе, мёртворождение (девочка). Обнаружена соседями в болотном массиве к северу от дома, без сознания, гипотермия. Доставлена скорой медицинской помощью, переведена из районной больницы через трое суток. Срок непрерывного стационирования: семнадцать лет. Ведущий врач — покойный Б. А. Ветров. Текущая фармакоте-рапия: оланзапин 10 мг, вальпроевая кислота, на ночь — доксепин 25 мг.

Предварительная оценка: длительно текущее диссоциативное расстройство с шизоаффективным компонентом, не вполне укладывающееся в рамки DID по DSM-5. Грамматический сдвиг в речи (использование мужского рода) отмечен в карте с 2009 года, трактовка неоднозначна. Прогноз: стабильная хроника, терапевтические задачи ограничены поддержанием текущего уровня функционирования. Клинически — случай тяжёлый, но не уникальный.

Я закрыл тетрадь. Допил чай. Вымыл кружку, поставил её на сушилку, вышел в коридор, выключил свет на кухне и лёг. Кровать была узкая, институтская. В стене за изголовьем что-то тикало — по-видимому, трубы отопления, по-видимому, воздух в системе. Я лежал и думал о том, что протокол поступления был составлен небрежно, что три даты в нём не совпадали друг с другом, что фельдшер написал «гипотермия средней степени», а через два листа терапевт написал «тяжёлая», и что это нужно было уточнить, и о том, что дело, в сущности, было понятным, в том смысле, в каком бывают понятны дела, которые длились слишком долго и с которыми ничего нового уже не сделаешь, кроме как вести.

Я пишу это в сентябре двадцать седьмого года, и единственное, что я могу сказать об этом вечере сейчас, — что на него приходилось последнее моё суждение, вынесенное из уверенности в собственном аппарате.

Потом я заснул. Или не заснул. Во всяком случае, утром я обнаружил, что лежу одетым, а свет на кухне, который я точно выключил, горит.

ГЛАВА V

В первый раз я увидел её на третий день. До этого я читал её историю — то, что счёл нужным прочесть из шести коробок: краткий анамнез, протокол поступления, первые три месяца ведения, два эпикриза, — и готовился к ней так, как готовился к любому длительно текущему случаю, то есть старательно, последовательно, с карандашными пометами на полях и ощущением, что моя подготовленность каким-то образом относится к делу. Мне было тридцать лет, я только что из Сербского, я был уверен, что диссоциа-тивное расстройство с шизоаффективным компонентом при хронифицированном течении — это нечто, с чем я уже встречался и что неплохо описано в литературе, и что описание в литературе каким-то образом заменяет описываемое. Я не понимал ничего.

За два дня в архиве я составил то, что в ординатуре мы называли предварительным портретом: пол, возраст, год поступления, основной диагноз, сопутствующие, медикаментозная схема — действующая и отменённая, — динамика по годам, отметки лечащих врачей, из которых Ветров был последним и единственным постоянным. Портрет был полным в том смысле, в каком бывают полны протоколы: он содержал всё, что поддавалось записи, и ничего из того, что записи не поддаётся. Я спустился из башни по каменной лестнице с этим портретом в голове и с убеждением, что знаю, к кому иду. Я знал её возраст, её рост, её вес, последнюю температуру тела — тридцать шесть и два в апреле, — длительность госпитализации, число суицидальных эпизодов, дату последнего из них — семь лет назад, 2018, кратковременный, купированный, — и мне казалось, что между этими цифрами и человеком, сидящим в библиотеке, существует связь, которую я способен прочесть.

Утро было обычным кулойским утром конца сентября: пасмурно, безветренно, около семи градусов, горизонт над болотами закрыт, река не видна из-за тумана, но слышна — ровный, едва различимый шум воды по камням. Я прошёл через двор. Двор между новым корпусом и Поморским — метров семьдесят на сорок, вымощен булыжником, в трещинах которого ещё держалась зелёная трава, сентябрьская, последняя. Поморский корпус стоял вплотную к восточной стене: двухэтажное здание 1690-х, перестроенное в тридцатые, с толстыми стенами из местного камня, облицованными побелкой, которая местами отошла и обнажала кладку — рыжевато-серую, неровную, ручной работы. Лестница на второй этаж — справа, сразу за входом, с деревянными перилами и железными перекладинами, установленными, по всей видимости, уже в советское время. Я поднялся, прошёл по коридору до конца и повернул налево.

Библиотека располагалась в последней комнате левого крыла, и само её существование было одной из тех странностей института, которые Стрельников упоминал вскользь и без охоты, как упоминают об архитектурном излишестве, которое стыдно убрать и невозможно оправдать: библиотека для пациентов, с фондом в несколько сотен томов, по большей части историческим, — наследие Ветрова, устроенное им, по-видимому, в начале десятых и сохранённое персоналом не столько из уважения к его памяти, сколько из привычки, которая здесь заменяла и уважение, и память. Параскева Петровна, когда я спросил её накануне, где можно найти пациентку Левину, посмотрела на меня тем коротким взглядом, который я уже начинал узнавать как единственный знак поморского удивления, — не расширение глаз, не поднятие бровей, а одно быстрое движение зрачков вправо и обратно, — и сказала: «В библиотеке. Она там с утра. Каждый день». Больше ничего не добавила, и я не спросил, потому что у Параскевы Петровны не спрашивают того, что она не сочла нужным сказать.

Дверь была открыта. Я постучал в косяк и вошёл.

Комната была невелика — метров двадцать, может быть, двадцать два. Два ряда стеллажей вдоль боковых стен, деревянных, некрашеных, каждый в шесть полок; книги стояли неплотно, с пробелами, так что местами были видны задние стенки — фанера, потемневшая. Один стол посередине, простой, столовый, на четырёх ножках, с видимыми следами варенья на левом углу и продольной царапиной через всю столешницу — вероятно, ножом. Четыре стула, одинаковых. Восточное окно было единственным. Оно стояло без занавесок; рама была деревянной, двойной, с запотевшим внутренним стеклом и чистым наружным. Свет входил низко и плоско, потому что в конце сентября солнце над Кулоем к полудню уже начинает забирать к югу, и свет в восточных комнатах к десяти часам делается серым, цвета нестираного льна. Этот свет лежал на полу — плитка, а не доска, казённая, советская, коричнево-жёлтая, с выбоиной у порога — и упирался ей в колени.

Она сидела у окна, в стуле с подлокотниками, и читала. Стул был деревянный, казённый, но с подушкой, подложенной под спину, — серой, больничной, с двумя ушитыми разрывами. Том у неё на коленях я опознал не сразу — обложка была перевёрнута, и мне виден был только обрез, потёртый, с характерным потемнением внизу, какое бывает у книг, которые читают много лет одни и те же руки. Позже я рассмотрел: Костомаров, «Русская история в жизнеописаниях», том второй, издание шестидесятых или семидесятых, с библиотечным штампом архангельской областной. Книга, по всей вероятности, была одной из тех, что появились здесь по записке из Осло, но тогда я этого ещё не знал; я не знал ни об Осло, ни о записках, ни о том, что существует человек, который семнадцать лет посылает сюда книги и деньги, и этот человек не появляется в карте, не появляется в анамнезе, не появляется нигде, кроме нескольких строк в личных папках Ветрова, до которых я ещё не добрался.

Я знал, что ей сорок восемь. Это было в карте. В карте также было: рост сто шестьдесят два, вес сорок девять — последнее взвешивание апрель 2025-го, за пять месяцев до моего приезда. Сорок девять килограммов при ста шестидесяти двух сантиметрах роста — это конституциональная худоба, переходящая в клинически значимую, и я помню, что отметил это карандашом в архиве, и помню, что пометка была аккуратная, профессиональная, и что я, ставя её, думал об алиментарном статусе и ни о чём другом. Здесь, у окна, карточная запись ничего не объясняла. Она была худа так, как бывают худы люди, которые давно перестали думать о теле как о чём-то, что нуждается в их внимании: не болезненно, не демонстративно, а просто — как факт, как температура в комнате, как цвет стены. Свитер на ней был шерстяной, тёмно-серый, крупной вязки, явно не её размера — на два, может быть, на три размера больше, так что рукава были подвёрнуты на запястьях двойной складкой, и я видел только пальцы. Они лежали на книге. Длинные, сухие, с утолщениями в фалангах, с ногтями, стриженными коротко, без лака, — руки, которые делали что-то одно и то же очень долго. Что именно — я не знал. Потом узнал: она рисовала карты.

Седина была полной, ровной, без остатков прежнего цвета, — и это, в сочетании с худобой и прямой, напряжённо прямой осанкой, создавало впечатление не старости, а какой-то ранней, преждевременной завершённости, как если бы биологический возраст остановился не потому, что его задержали, а потому, что ему стало некуда двигаться.

Лица я не видел. Она сидела вполоборота к окну, и мне был виден только край скулы, тонкий, резко очерченный, и линия от скулы вниз — к подбородку, который она чуть опустила к книге. Лоб, глаза, рот — всё это было обращено к странице. Она не подняла головы, когда я вошёл.

— Здравствуйте, — сказал я. — Меня зовут Андрей Глебович Карцев, я новый врач-психиатр отделения. Я хотел бы с вами познакомиться, если вы не возражаете.

Это была стандартная формулировка первого контакта, рекомендованная для пациентов с длительной госпитализацией: представиться по имени и должности, обозначить цель визита, оставить пациенту право на отказ — и всё это ровным голосом, без нажима, с профессиональной мягкостью, которую нам ставили в Сербского на третьем году ординатуры и которая работала почти всегда. Я стоял у двери и ждал. Она не шевельнулась.

Я прошёл к столу и сел напротив неё — не ближе полутора метров, не дальше двух, на стул, который я чуть развернул, чтобы сидеть к ней лицом, а не боком, — и это разворачивание стула было, как я теперь понимаю, первым движением в комнате, которое принадлежало мне, а не протоколу. Стул подо мной скрипнул, и этот скрип был единственным звуком в комнате, потому что в библиотеке Поморского корпуса не было ни батарей (отопление шло по полу, трубами, оставшимися от дореволюционной системы, которую Аким поддерживал каким-то немыслимым образом), ни часов, ни радиоприёмника, ни сквозняка — только низкий, на грани слышимости, гул, который я уже начинал узнавать как гул звонницы при юго-западном ветре.

Я сидел и смотрел на её руки. Она продолжала читать. Страница, по-видимому, была длинной; я различал мелкий шрифт на обороте — двести сорок третья или двести сорок четвёртая, что-то о Великом Новгороде, по-видимому, о XVI веке, о падении республики, — впрочем, я мог ошибаться, потому что расстояние не позволяло читать текст, а только угадывать. Она читала медленно. Палец не двигался по строчке, глаза — мне не было видно глаз.

— Марта Адамовна, — сказал я, выдержав, по моим подсчётам, около двух минут, — как вы себя чувствуете сегодня?