Песнь наковальни

ЛЕТОПИСЬ ОРДЕНА ГРИФОНА

(Фрагмент свитка CLXVII, написанный на клочке бересты, который Годфри вырвал из своей сумки, когда понял, что пергамент кончился, а чернила замерзают, и надо писать, пока не замёрзла рука, а рука — такая же старая, как он сам, и такая же трясущаяся, и пальцы не слушаются, и буквы получаются кривыми, как зубы у старой крестьянки, которая всю жизнь жевала чёрный хлеб и не знала, что зубы надо чистить, потому что в её деревне не было ни щёток, ни порошка, ни даже священника, который мог бы объяснить, что чистота — это не только отсутствие грязи, но и забота о теле, которое дано тебе богами, и если ты не заботишься о теле — ты грешишь, а грех надо искупать, но искупать уже некогда, потому что грехов накопилось много, а жизни осталось мало, и ты пишешь, спешишь, торопишься, боишься не успеть, и не успеваешь, но продолжаешь писать, потому что писать — это единственное, что ты умеешь, и если ты перестанешь писать — ты умрёшь, а умирать не хочется, когда вокруг столько всего происходит, и ты хочешь засвидетельствовать, запомнить, записать, чтобы потом, через много лет, кто-то прочитал и сказал: «Ах, вот как это было на самом деле, а не так, как писали придворные летописцы, которые врали, потому что им платили за ложь, и они врали хорошо, потому что хорошо оплачиваемая ложь — это тоже искусство, и в этом искусстве они преуспели больше, чем в правде, которая не оплачивается вовсе, потому что правда никому не нужна, всем нужна ложь, красивая, удобная, приятная, и ты пишешь правду, и тебя за это ненавидят, игнорируют, преследуют, но ты продолжаешь писать, потому что правда — это твоё оружие, и ты не можешь его выбросить, даже когда оно тяжелое, даже когда оно ранит тебя самого, даже когда кажется, что правда бесполезна, и ложь побеждает, и тьма сгущается, и света не будет никогда, а ты всё равно пишешь, потому что писать — это твоя молитва, и ты молишься не богам — ты молишься будущему, и надеешься, что будущее будет лучше, чем настоящее, и что те, кто придёт после, прочитают твои слова и поймут, что ты не врал, не приукрашивал, не боялся, и что ты был честен, даже когда честность стоила тебе жизни, и ты отдал эту жизнь, но отдал не зря, потому что твои слова остались, и они — живые, они — правда, и они — ты, и ты не умер, ты просто перешёл в другое состояние, стал словами, и слова эти будут жить вечно, пока есть кто-то, кто может их прочитать, и пока есть кто-то, кто понимает, что слова — это не просто звуки, это души, и души не умирают, они переходят от одного к другому, и так — до бесконечности, пока существует человечество, и пока существует эльфийство, и пока существует гномийство, и пока существует всё, что существует, и это всё — мы, и мы — это всё, и мы — одно, и это — главное, а остальное — просто буквы, и буквы кончаются, а слова — нет, потому что слова — это не буквы, это смысл, а смысл бесконечен, как бесконечна вселенная, и мы — часть этой вселенной, и мы — её голос, и мы говорим, и нас слышат, и мы не умолкнем, пока живы, а живы мы будем вечно, потому что вечность — это не время, это состояние, и мы в этом состоянии — сейчас, и сейчас — всё, что у нас есть, и сейчас мы пишем, и сейчас мы живём, и сейчас мы дышим, и сейчас мы боремся, и сейчас мы побеждаем, и сейчас — сейчас — мы счастливы, потому что мы делаем то, что должны, и делаем это хорошо, и в этом — наша награда, наше бессмертие, наша жизнь, и мы живём, и будем жить, и будем помнить тех, кто пал, и будем чтить их память, и будем передавать её дальше, и так — до бесконечности, пока мир стоит, а мир будет стоять, потому что мы его удержим, даже если для этого придётся лечь костьми, и мы ляжем, но не сдадимся, и не отступим, и не предадим, потому что мы — те, кто идёт до конца, и конца нет, есть только путь, и мы идём по нему, и мы — путь, и путь — мы, и мы — едины, и это — наша сила, и эта сила — любовь, и любовь — всё, что у нас есть, и этого достаточно.)

«Я, Годфри, старый дурак, который всю жизнь просидел в библиотеке и думал, что знает о мире всё, потому что прочитал все книги, которые только были в Империи, включая те, которые запрещены церковью и хранятся в подвалах под замком, а ключ от подвала — у архиепископа, и никто, кроме него, не может войти туда, потому что если войдёт — умрёт, не от проклятия, а от правды, которая лежит на полках и ждёт своего читателя, и читатель придёт, откроет, прочитает, умрёт, и никто не вспомнит его имени, потому что правда — она как яд, она убивает не тело, а душу, и душа, отравленная правдой, не может жить в мире, где правду заменяют ложью, и она умирает, исчезает, испаряется, и от неё не остаётся ничего, даже памяти, и ты стоишь посреди библиотеки, смотришь на полки, и понимаешь, что все эти книги — ложь, и правда есть только в одной книге, и ты её не нашёл, и не найдёшь никогда, потому что её нет, или она есть, но спрятана так хорошо, что даже боги не могут её найти, а если боги не могут — тем более не может человек, и ты сидишь в библиотеке, смотришь на пыльные корешки, и плачешь, потому что ты потратил всю жизнь на поиски того, чего нет, и жизнь прошла, а ты ничего не понял, ничего не узнал, ничему не научился, и теперь ты стар, болен, бесполезен, и единственное, что ты можешь — это писать на клочках бересты о том, что видишь своими глазами, а видишь ты кузнеца, который спас эльфийскую княжну, прижигая её рану калёным железом, и видишь эльфов, которые не знают, благодарить его или убить, и видишь Изабель, которая смотрит на кузнеца с любопытством, и это любопытство — опаснее, чем любовь, потому что любовь можно контролировать, а любопытство — нет, оно само ведёт тебя туда, куда не надо, и ты идёшь, и падаешь, и разбиваешься, и лежишь на дне, и смотришь вверх, и видишь тех, кто остался наверху, и они машут тебе руками, но ты уже не можешь ответить, потому что ты — на дне, а дно — это конец, и конца нет, есть только дно, и ты лежишь на нём, и ждёшь, когда вода смоет тебя, или песок засыплет, или кто-то придёт и вытащит, но никто не приходит, потому что всем плевать на тех, кто на дне — они смотрят наверх, на звёзды, и думают, что звёзды — это их будущее, а на самом деле звёзды — это просто камни, которые горят, и они сгорят, и от них останется только пепел, и пепел упадёт на землю, и земля станет плодородной, и на этой земле вырастут новые леса, и в этих лесах будут жить новые эльфы, и они будут смотреть на звёзды и думать, что звёзды — это их будущее, и так — до бесконечности, пока кто-то не скажет: «Хватит».

Сегодня я понял: книги не учат главному. Книги не учат, как прижигать рану калёным железом, когда под рукой нет ни святой воды, ни магии, ни даже чистого бинта, а есть только грязный молот и угли, которые тлеют в костре, и ты смотришь на этот молот и думаешь: «Если я сейчас прижгу — она может умереть, а если не прижгу — она умрёт точно», — и ты выбираешь первое, потому что первое — это шанс, а второе — это гарантия, и ты не хочешь гарантий, ты хочешь шанса, даже если шанс — один на миллион, даже если шанс — это только надежда, а надежда — это не то, на что можно положиться, это то, что может обмануть, предать, убить, и ты всё равно надеешься, потому что без надежды — нет жизни, а жизнь — это то, ради чего ты встаёшь утром, идёшь в бой, бьёшь демонов, спасаешь эльфов, идёшь дальше, не оглядываясь, не боясь, не сомневаясь, и сомнения — это враг, и враг — внутри, и ты борешься с ним каждый день, каждый час, каждую минуту, и иногда проигрываешь, но никогда не сдаёшься, потому что сдаться — значит умереть, а ты не хочешь умирать, ты хочешь жить, и ты живёшь, и ты дышишь, и ты идёшь, и ты бьёшь, и ты спасаешь, и ты — кузнец, и ты — герой, и ты — просто человек, и этого достаточно.

Книги не учат, как смотреть в глаза умирающему эльфу и не отводить взгляд, когда ты понимаешь, что твои действия могут убить его быстрее, чем демонская порча, и ты всё равно делаешь, потому что делать — это единственное, что ты умеешь, и ты делаешь, и эльф выживает, и ты смотришь на неё, и она смотрит на тебя, и вы оба понимаете, что между вами что-то изменилось, что-то, чего нельзя выразить словами, что-то, что можно только почувствовать, и ты чувствуешь, и она чувствует, и это чувство — тепло, и оно разливается по всему телу, от груди до кончиков пальцев, и ты улыбаешься, и она улыбается, и вы — одни, в этом мире, который рушится, горит, умирает, и вы — не одни, вы — вместе, и это «вместе» — важнее, чем все битвы, все победы, все поражения, потому что «вместе» — это то, ради чего стоит жить, и ты живёшь, и она живёт, и вы будете жить, пока есть это «вместе», а оно будет всегда, потому что «вместе» — это не то, что можно потерять, это то, что можно только забыть, а если забыл — можно вспомнить, и если вспомнил — можно жить дальше, и вы живёте, и идёте, и бьёте, и спасаете, и надеетесь, и верите, и в этой вере — всё, что у вас есть, и этого достаточно.

Книги не учат, как держать молот, когда руки трясутся, а внутри всё кричит: «Беги, беги, беги!» — но ты не бежишь, ты стоишь, и бьёшь, и побеждаешь, потому что бегство — это смерть, а стояние — это жизнь, и ты выбираешь жизнь, даже если жизнь — это боль, даже если жизнь — это страх, даже если жизнь — это бесконечная борьба с тем, что сильнее тебя, и ты борешься, и иногда проигрываешь, но никогда не сдаёшься, потому что сдаться — значит умереть, а ты не хочешь умирать, ты хочешь жить, и ты живёшь, и ты дышишь, и ты идёшь, и ты бьёшь, и ты спасаешь, и ты — кузнец, и ты — герой, и ты — просто человек, и этого достаточно.

Кузнец спас эльфийскую княжну. Он сделал это не потому, что она красивая — хотя она красивая, и даже в крови, с закрытыми глазами, с перекошенным от боли лицом, она прекрасна, как прекрасен лес после дождя, когда всё блестит, и пахнет свежестью, и ты стоишь и смотришь, и не можешь налюбоваться, и боишься моргнуть, чтобы не пропустить ни мгновения, потому что мгновения пролетают быстро, и ты не успеваешь их запомнить, а они уходят, и ты остаёшься с пустыми руками и с чувством, что ты что-то потерял, что-то важное, что-то, без чего жизнь — не жизнь, а просто существование, и ты существуешь, существуешь, существуешь, пока не умрёшь, и в смерти — покой, и ты ищешь покой, но не находишь, потому что покой — это не то, что можно найти, это то, что нужно заслужить, а ты не заслужил, ты просто жил, и жил плохо, и не сделал ничего важного, и теперь ты умираешь, и в смерти — пустота, и ты боишься этой пустоты, потому что в ней нет ничего, кроме тебя, и ты — это всё, что есть в этой пустоте, и ты слишком мал, чтобы заполнить её, и ты растворяешься, исчезаешь, перестаёшь быть, и от тебя не остаётся даже имени, потому что имя — это то, что дают другие, а другие забыли тебя, или не знали, или знали, но не захотели запомнить. Но кузнец спас эльфийскую княжну не потому, что он ждал награды или благодарности, а потому, что она встала между ним и демоном, и в этом жесте — закрыть собой другого, даже не думая о последствиях, — было что-то, что он не мог оставить без ответа, потому что если он оставит — он перестанет быть собой, а он хотел быть собой, хотел остаться тем, кто он есть — кузнецом, который бьёт демонов, и заложником, который носит в груди проклятие, и человеком, который умеет любить, даже когда любовь — это боль, даже когда любовь — это страх, даже когда любовь — это бесконечное ожидание того, кто, может быть, никогда не придёт.

Это называется любовь? Не знаю. Может быть. Я не понимаю в любви. Я понимаю в свитках и пергаменте, в чернилах и пере, в буквах и словах. Но сегодня я увидел что-то, что не вписывается ни в один свиток, ни в один пергамент, ни в одни чернила. Я увидел, как человек прижигает рану эльфийке калёным железом, и она не кричит — она молчит, и в этом молчании — больше смысла, чем в любых словах, и я стоял и смотрел, и не мог отвести взгляд, потому что это было красиво — по-своему, по-страшному, по-человечески, и я понял, что любовь — это не когда тебе дарят цветы, и не когда тебе читают стихи, и не когда тебе говорят: «Я тебя люблю». Любовь — это когда тебе дарят жизнь. А потом ты отдаёшь её обратно, не раздумывая, не торгуясь, не надеясь на то, что тебе вернут долг с процентами. Ты просто отдаёшь, потому что не можешь иначе. Потому что если ты не отдашь — ты умрёшь. Не телом — душой. А душой умирать страшнее, чем телом, потому что тело — это просто оболочка, а душа — это ты, и если душа умирает — ты перестаёшь быть собой, становишься кем-то другим — мёртвым внутри, но живым снаружи, и ты ходишь, говоришь, ешь, пьёшь, спишь, но ты уже не ты, ты — пустота, и эту пустоту никто не заполнит, даже любовь, даже надежда, даже вера, потому что пустота — это отсутствие всего, и в этом отсутствии — конец.

Эллана теперь должна Михелю. Но, кажется, он должен ей больше. Он должен ей то, чего не вернуть — что-то внутри себя, какую-то часть своей души, которую он отдал, когда прижигал её рану, и эта часть осталась с ней, и она будет носить её в себе, как носят память о тех, кто когда-то был рядом, и эта память будет греть её в холодные ночи, когда демоны воют за стенами, а звёзды гаснут одна за другой, и кажется, что тьма победила, и света больше не будет, и ты лежишь на земле, смотришь в небо и думаешь: «Может быть, я умру сегодня? Может быть, это — мой последний день? Может быть, я не успею сделать то, что хотел, и всё, что я сделал, будет забыто, и моё имя исчезнет, как исчезают имена тех, кто не оставил после себя ничего, кроме камня на могиле, и камень этот — простая глыба, на которой ничего не написано, и никто не знает, кто лежит под ним — мужчина или женщина, старик или ребёнок, герой или трус».

Годфри. Летописец, который научился смотреть на людей, а не на книги, и понял, что люди интереснее, чем книги, потому что книги можно переписать, а человека — нет, человек остаётся таким, какой он есть, даже если его пытать, даже если его уговаривать, даже если его любить, и он не изменится, не станет другим, не превратится в того, кем хочет его видеть кто-то другой, и в этом — его сила, и в этом — его слабость, и в этом — его жизнь, и я пишу это, чтобы вы знали, чтобы вы помнили, чтобы вы не забывали, что люди — это не книги, и их нельзя читать, их можно только чувствовать, и если вы чувствуете — вы понимаете, а если не чувствуете — вы просто листаете страницы, и страницы кончаются, а человек — нет, он остаётся, и будет оставаться, пока есть те, кто его помнит, и я помню, и вы помните, и мы все помним, и это — наше бессмертие, наша вечность, наша жизнь, и мы живём, и будем жить, и будем помнить тех, кто пал, и будем чтить их память, и будем передавать её дальше, и так — до бесконечности, пока мир стоит, а мир будет стоять, потому что мы его удержим, даже если для этого придётся лечь костьми, и мы ляжем, но не сдадимся, и не отступим, и не предадим, потому что мы — те, кто идёт до конца, и конца нет, есть только путь, и мы идём по нему, и мы — путь, и путь — мы, и мы — едины, и это — наша сила, и эта сила — любовь, и любовь — всё, что у нас есть, и этого достаточно».

ИНТЕРЛЮДИЯ III: СЕВЕРНЫЙ ВЕТЕР

(Северные земли, лагерь клана Волков. Десять дней после вторжения.)

Родерик не любил некромантов — он не любил их за то, что они пахли смертью даже тогда, когда смерть была в тысяче миль от них, и этот запах проникал под кожу, въедался в одежду, в еду, в воду, делая всё вокруг пресным, безжизненным, ненастоящим, как будто мир, в котором появлялся некромант, переставал быть миром и превращался в декорацию, за которой нет ничего, кроме пустоты и тишины. Не любил за их тихие голоса, которые звучали как скрежет костей в мешке, и за их пустые глаза, в которых не было ни радости, ни боли, ни даже той привычной человеческой тоски, которая делает живое живым, а мёртвое — просто мёртвым. Не любил за то, что они никогда не улыбались — даже когда побеждали, даже когда враги падали к их ногам, даже когда сама судьба, казалось, плясала под их дудку; их лица оставались неподвижными, как маски, и в этой неподвижности было что-то более страшное, чем любой крик, любой стон, любое проявление боли, потому что боль — это жизнь, а отсутствие боли — это смерть, и когда ты смотришь на того, кто не чувствует ни боли, ни радости, ни страха, ты понимаешь, что смотришь не на человека, а на то, что когда-то им было, но перестало быть, и теперь это просто ходит, говорит, дышит, но не живёт, и ты не знаешь, жалеть его или бояться, и делаешь и то, и другое, и то и другое отравляет твою душу, как отравляет её присутствие некроманта, который пришёл к тебе в шатёр и сел напротив, и смотрит на тебя своими пустыми глазами, и ждёт, когда ты начнёшь говорить, потому что говорить первым — это признак слабости, а Родерик никогда не показывал слабость, даже когда его воины умирали от демонских клинков, даже когда его сын, маленький Эрик, смотрел на него и спрашивал: «Папа, мы победим?», и он не знал, что ответить, потому что правда была слишком страшной, а ложь — слишком горькой, и он выбирал молчание, и молчание было хуже лжи, потому что ложь можно простить, а молчание — нельзя, оно остаётся с тобой навсегда, как тот самый запах смерти, который приносят с собой некроманты.

Но больше всего Родерик не любил некромантов за то, что они были нужны — нужны, как топор нужен мяснику, как молот нужен кузнецу, как меч нужен воину, и ты можешь презирать топор, можешь ненавидеть его за то, что он делает с мясом, но ты не можешь отказаться от него, когда мясо нужно резать, иначе ты умрёшь с голоду, а твои дети умрут следом, и никто даже не вспомнит ваших имён, потому что голодная смерть — это не героическая смерть, это просто статистика, и статистику никто не помнит, даже летописцы, которые записывают всё подряд, от рождений королей до смерти последнего нищего в канаве. Некроманты были нужны, потому что демонов было слишком много, а живых воинов — слишком мало, и каждый павший воин, если не поднять его из мёртвых, становился просто мясом, которое гниёт в земле и удобряет траву, на которой потом будут пастись коровы, которых съедят демоны, и круг замкнётся, и не будет в этом круге ни начала, ни конца, только бесконечная череда смертей, страданий, потерь, и ты стоишь в центре этого круга, держишь в руке меч и не знаешь, кого убить — демона, который смотрит на тебя жёлтыми глазами, или некроманта, который предлагает тебе воскресить мёртвых, зная, что за это придётся платить, и плата будет выше, чем ты готов заплатить, но у тебя нет выбора, потому что если не заплатишь — умрёшь ты, а если заплатишь — умрёт кто-то другой, и ты будешь жить с этим знанием до конца своих дней, и каждый раз, когда ты посмотришь в глаза человеку, которого ты продал, ты будешь видеть в них не его, а себя — того себя, который мог бы сказать «нет», но сказал «да», потому что боялся смерти больше, чем предательства, и это знание будет гнить в тебе, как гниёт яблоко, у которого черви съели сердцевину, и оно осталось целым снаружи, но внутри — уже труха, и ты трогаешь его, и оно рассыпается в пальцах, и ты смотришь на этот прах и думаешь: «Так и я рассыплюсь, когда придет время, рассыплюсь в прах, и никто не соберёт меня, потому что прах — это не тело, его можно развеять по ветру, и он исчезнет, как исчезают все, кто когда-то предал тех, кого любил».

— Твои люди, — сказал некромант — его звали Мортимер, и имя это звучало как скрежет ржавых петель, когда открывают дверь в склеп, и из склепа пахнет тлением — тем самым, которое Родерик чуял каждый раз, когда Мортимер входил в шатёр, и этот запах смешивался с запахом костра, с запахом пота, с запахом страха, и получалась такая смесь, от которой тошнило даже самых стойких воинов, даже тех, кто не боялся ни демонов, ни смерти, ни самой Бездны с её чёрными глазами и когтистыми лапами. — Твои люди умирают, Родерик. Каждый день, каждую ночь, каждый час, пока ты сидишь в своём шатре и пьёшь пиво, которое не спасает от холода, а только туманит голову, делая тебя более уязвимым для тех, кто ждёт снаружи — для демонов, которые жрут твоих воинов без соли и хлеба, как жрут собаки падаль, без благодарности, без жалости, без малейшего намёка на то, что они когда-нибудь остановятся, потому что демоны никогда не останавливаются — они только едят, растут, размножаются, и их становится всё больше, и ты стоишь на их пути, как соломенное чучело стоит на пути урагана, и ты знаешь, что ураган сметёт тебя, но продолжаешь стоять, потому что стоять — это единственное, что ты умеешь, и если ты упадёшь, за тобой упадут другие, и тогда не останется никого, и мир станет демонским, и даже некроманты не смогут воскресить тех, кого съели демоны, потому что демоны едят не только мясо, они едят душу, и когда душа съедена, воскрешать некого — остаётся только пустая оболочка, которая даже не может стоять, потому что стоять — это требует воли, а воли нет, есть только желание упасть и лежать, и ждать, когда земля примет тебя, и ты станешь частью земли, и из тебя вырастет трава, и эту траву съедят демоны, и круг замкнётся, и не будет в этом круге ни начала, ни конца, только бесконечная череда смерти и возрождения, и в этой череде ты — просто звено, и звено это не важно, важно только то, что цепь не прервётся, а цепь — это Бездна, и она вечна, и ты не можешь её разорвать, ты можешь только отсрочить её наступление, и отсрочка — это всё, на что ты способен, если ты человек, а не бог, и даже боги, говорят, не могут разорвать цепь, потому что боги — это тоже часть цепи, и они такие же запертые в ней, как и ты, только у них больше сил, и они воюют друг с другом, забыв о том, что настоящий враг — не брат-бог, а Бездна, которая ждёт, когда они перебьют друг друга, чтобы прийти и забрать всё, что осталось.

— Я знаю, — ответил Родерик, и его голос прозвучал глухо, как звук камня, упавшего в болото, — глухо, безнадёжно, с той интонацией человека, который уже всё проиграл и играет только потому, что не умеет сдаваться, даже когда сдаться — самое разумное, что можно сделать, потому что сдавшийся хотя бы может отдохнуть, а тот, кто не сдаётся, — продолжает бороться, и в этой борьбе нет никакого смысла, кроме того, что борьба — это привычка, а привычки трудно менять, особенно когда тебе за пятьдесят и ты видел столько смертей, что уже перестал считать, и для тебя смерть — это просто ещё один человек, который ложится на землю и не встаёт, и ты идёшь дальше, не оглядываясь, потому что оглядываться — значит признать, что ты что-то чувствуешь, а чувствовать — это больно, и ты не хочешь боли, ты хочешь тишины, но тишина наступает только после смерти, а ты ещё не умер, и пока ты жив, ты должен говорить, действовать, выбирать, и выбор, который ты сделал — позвать некроманта — уже сделан, и ты не можешь его отменить, даже если захочешь, потому что некроманты не уходят просто так — они приходят за платой, и плата будет взята, даже если ты передумаешь, даже если ты убьёшь некроманта, даже если ты сбежишь на край света, потому что некроманты связаны с Бездной, а Бездны не обманешь, она всегда получает своё, рано или поздно, и плата, которую она берёт, — всегда выше, чем ты готов заплатить, и ты платишь, и плачешь, и проклинаешь себя, и проклинаешь богов, и проклинаешь тот день, когда родился, потому что родиться — значит обречь себя на выбор, и выбор всегда между плохим и очень плохим, и ты выбираешь очень плохое, потому что оно кажется тебе менее плохим, чем плохое, и ошибаешься, потому что очень плохое всегда хуже, чем плохое, просто ты не знаешь этого заранее, и даже если знаешь — всё равно выбираешь, потому что выбора нет, есть только иллюзия выбора, и ты веришь в эту иллюзию, потому что верить легче, чем знать, что у тебя нет выбора, и что ты — просто пешка в чужой игре, и игра эта — Бездна, и она всегда выигрывает, потому что она — не игрок, она — игра, и в ней нет правил, кроме одного: «В конце всегда смерть, и неважно, как ты до неё дошёл — важно только, что ты дошёл, и что ты не свернул с пути, хотя свернуть можно было в любую минуту, но ты не свернул, потому что боялся, что свернуть — значит заблудиться, а заблудиться страшнее, чем умереть, потому что смерть — это конец, а заблудиться — это бесконечное блуждание в темноте, без надежды на выход, без надежды на свет, без надежды на то, что когда-нибудь ты увидишь знакомое лицо, и лицо это улыбнётся тебе, и скажет: «Я здесь, я тебя ждал, я знал, что ты придёшь»».

Они сидели в шатре вождя — просторном, сшитом из медвежьих шкур, которые пахли потом, кровью и той особенной, дикой свежестью, которая бывает только у шкур, снятых с живого зверя, когда зверь ещё трепыхается, и ты держишь его лапы, и чувствуешь, как из него уходит жизнь, и эта жизнь переходит в твои руки, делая тебя сильнее, и ты знаешь, что это неправильно, что убивать ради силы — это путь тёмной магии, но ты всё равно убиваешь, потому что сила нужна, чтобы защитить тех, кто слабее, и ты защищаешь, и каждый раз, когда ты убиваешь, ты становишься чуточку темнее, чуточку ближе к той черте, за которой нет возврата, и ты знаешь об этом, но продолжаешь, потому что остановиться — значит признать, что все твои прошлые убийства были напрасны, а ты не можешь признать напрасным то, ради чего ты отдал столько сил, столько лет, столько слёз — своих и чужих. Снаружи выл ветер — северный, холодный, как сталь, которую кузнец только что вынул из горна и опустил в воду, и сталь зашипела, и пар пошёл, и ветер этот, казалось, проникал сквозь шкуры, сквозь доспехи, сквозь кожу, добираясь до костей, и Родерик чувствовал, как его кости ноют, как ноют у старого волка, который прожил слишком долгую жизнь и видел слишком много зим, и каждая зима оставляла след на его теле, и эти следы — шрамы, переломы, сросшиеся, но всё равно ноющие при смене погоды. Внутри горел костёр — жаркий, яркий, с большими поленьями, которые Родерик сам нарубил в лесу, не доверяя эту работу слугам, потому что слуги могут принести сырые дрова, и они будут дымить, а дым — это демаскировка, а демаскировка — это смерть, и Родерик не хотел умирать от того, что какой-то слуга не смог отличить сухое дерево от сырого. Но Родерику всё равно было холодно — не потому, что костёр был слабым, и не потому, что ветер был слишком сильным, и не потому, что шкуры были тонкими — всё это было на месте, всё было сделано правильно, всё было рассчитано так, чтобы в шатре было тепло даже в самую лютую стужу. Но рядом с личем тепло не живёт — оно уходит, как уходит вода из треснутого кувшина, медленно, незаметно, и ты не замечаешь этого, пока не остаёшься с пустыми руками и с чувством, что ты что-то потерял, но не можешь вспомнить, что именно, и это чувство хуже холода, потому что холод можно согреть огнём, а чувство потери — ничем, даже временем, потому что время не лечит, оно только притупляет боль, но боль остаётся, и в тихие ночи, когда никто не видит, она вылезает из своей норы и кусает тебя за сердце, и ты сидишь, смотришь на угли и думаешь: «Зачем я это сделал? Зачем я позвал его? Зачем я не умер тогда, когда умирать было ещё не страшно, когда смерть казалась просто сном, а не вечной пустотой, которая ждёт нас всех?»