Песнь наковальни

— Она умирает, — сказал сэр Альберих, склонившись над ней с другой стороны, и его изуродованное лицо в свете вновь зажжённых кристаллов было серым, как пепел, — серым от усталости, от страха, от того, что он видел слишком много смертей за свою долгую жизнь и знал, что некоторые раны не заживают, даже если их поливать святой водой и трижды в день читать молитвы Дракону Света, который, возможно, уже умер, как умерли все боги, и его смерть была тихой, незаметной, как умирают старые деревья в лесу — сначала перестаёт расти, потом осыпается кора, потом падают ветви, потом остаётся только ствол, и ствол стоит сто лет, и никто не знает, жив он или мёртв, пока однажды не упадёт, раздавив тех, кто стоял слишком близко, и тогда все говорят: «Ах, оказывается, он был мёртв ещё тогда, когда мы на него смотрели, и мы ничего не заметили, потому что не умеем отличать живое от мёртвого, а если умеем, то делаем вид, что не умеем, потому что бояться жить с живыми легче, когда ты думаешь, что они мертвы, и тебе не нужно их бояться, и ты можешь спокойно проходить мимо, не оглядываясь».

— Серп Бездны, — сказала Изабель, которая тоже подошла и стояла над Элланой, и её голос звучал глухо, как звук колокола, который треснул, и его уже нельзя починить, но можно использовать как горшок для цветов, если цветы не требуют много земли и могут расти в трещинах, где скапливается вода после дождя. — Рана не заживает. Ни магия, ни травы не помогут. Даже гномьи мази, которые затягивают рваные раны за час, бессильны против этого. Потому что серп Бездны не режет плоть — он режет душу, и душа истекает кровью, и когда кровь кончится, душа умрёт, а тело останется жить — пустым, безжизненным, как кукла, которую дёргают за нитки, и нитки обрываются, и кукла падает, и никто не поднимает её, потому что поднимать куклу некому, все умерли или разбежались, или просто не заметили, потому что кукла была не очень красивой, и её жалко было только того, кто её сделал.

— Есть способ, — сказал я, не поднимая головы, и все замолчали, потому что в моём голосе, наверное, было что-то, что заставляло замолкать даже тех, кто не привык слушать кузнецов, которые говорят о лечении ран, когда рядом есть эльфы, знающие тысячу трав, и гномы, знающие тысячу мазей, и рыцари, знающие тысячу молитв, и все они уже сказали: «Ничего не поделаешь», — а тут приходит кузнец и говорит: «Есть способ», — и ты не знаешь, верить ему или нет, но верить хочется, потому что если не верить — останется только уныние и тоска по умершей, а тоска — это тоже проклятие, и оно не лечится, оно только растёт, как растут сорняки на могилах, и чем больше ты поливаешь их слезами, тем выше они становятся, и в конце концов сорняки закрывают могилу, и ты уже не помнишь, кто там похоронен, и зачем ты приходил, и плакал ли ты вообще, или тебе просто показалось.

Все посмотрели на меня — сэр Альберих с сомнением, Изабель с надеждой, Тарлин с удивлением, а остальные эльфы — с тем особенным выражением, которое появляется у них, когда они видят нечто необъяснимое, но не хотят показывать, что оно для них необъяснимо, потому что эльфы считают, что знают всё, что только можно знать в этом мире, и если они чего-то не знают, значит, этого не существует, а если существует, то не заслуживает внимания, потому что существует недолго и умрёт прежде, чем они успеют им заинтересоваться.

— Какой? — спросил Тарлин, и в его голосе прозвучало недоверие — такое же сильное, как боль в его плече, из которого торчала стрела, и он даже не морщился, потому что эльфы не морщатся от боли — они улыбаются, и их улыбка — это маска, под которой скрывается всё: и страх, и боль, и отчаяние, и надежда, и любовь, и ненависть, и всё, что между ними, и ты никогда не узнаешь, что именно скрывается за этой улыбкой, потому что эльфы не раскрывают своих карт до конца — они всегда оставляют один козырь в рукаве, даже когда рукав пуст и козыря нет, и они просто делают вид, что он есть, и ты веришь, потому что тебе страшно не верить, когда ставки так высоки.

— Калёное железо, — сказал я, и я поднял свой молот — чёрный, закопчённый, с прилипшими волосами демонов, с запёкшейся кровью, которая не смывалась даже кипятком, потому что демонская кровь проникает в металл, как масло проникает в хлеб, и остаётся там навсегда, и от этого, наверное, молот стал тяжелее, чем был, но я уже не помнил, каким он был раньше — до того, как я убил демона, до того, как я поклялся защищать Изабель, до того, как я согласился на Звезду Торгаля, — я помнил только, что он был моим, и это было единственное, что осталось у меня от той жизни, когда я был просто кузнецом, а не героем, не заложником, не тем, кто прижигает раны эльфийским княжнам калёным железом. — Прижечь рану. Убить порчу Бездны огнём. Выжечь её, как выжигают гниль в дереве, чтобы не пошла дальше, и дерево не сгнило целиком, и его можно было использовать, хотя бы на дрова, если не на постройку.

— Это убьёт её, — сказал сэр Альберих, и его вывернутый глаз расширился, как расширяется глаз у человека, который видит, как кто-то собирается сделать что-то безумное, и не может остановить его, потому что у него нет аргументов, кроме страха, а страх — плохой аргумент, когда жизнь висит на волоске. — Боль. Ожог. Она не выдержит. Эльфы чувствительны к боли — у них нервная система тоньше, чем у людей, и то, что человек переживёт с криком, эльф переживёт с потерей сознания, а если потеря сознания будет слишком глубокой — она может не проснуться, и тогда мы убьём её сами, не дожидаясь, пока демонская порча сожрёт её изнутри.

— А если не прижечь — она умрёт точно, — ответил я, и я посмотрел на сэра Альбериха, на его изуродованное лицо, на его шрамы, которые, наверное, тоже когда-то были ранами, и кто-то прижигал их калёным железом, и он выжил, хотя и остался без носа, с вывернутым глазом, с ожогами, которые никогда не заживут до конца, и, может быть, он боялся, что Эллана станет такой же, как он — изуродованной, страшной, одинокой, и эльфы отвернутся от неё, потому что эльфы ценят красоту превыше всего, и если красота уходит, они перестают видеть человека, они видят только шрамы, и эти шрамы напоминают им о том, что они тоже могут стать такими, и это напоминание им неприятно, и они предпочитают забыть того, кто напоминает им об их собственной уязвимости. — У неё нет выбора. И у нас нет выбора. Мы можем только попробовать. Если получится — она выживет. Если нет — она умрёт от нашей помощи, а не от демонского клинка, и это будет наша вина, и мы будем нести её до конца своих дней, но мы хотя бы попробуем. А если мы не попробуем — она умрёт от порчи, и это будет не наша вина, а наша трусость, и трусость — это хуже, чем вина, потому что вину можно искупить, можно замолить, можно загладить добрыми делами, а трусость — это не грех, это болезнь, и она не лечится, она только прогрессирует, и в конце концов ты становишься трусом полностью, и уже не можешь сделать ничего смелого, даже когда от твоего поступка зависит жизнь всего мира.

Я опустился на колени рядом с Элланой — она лежала на земле, бледная, как мрамор, и её зелёное платье было чёрным от крови, и эта кровь всё ещё текла, медленно, но не останавливаясь, как течёт вода из прорванной плотины, и я знал, что если не остановить её сейчас, она вытечет вся, и Эллана умрёт от потери крови, даже если порча не убьёт её первой. Она смотрела на меня — и в её глазах, в этих пустых, молочных эльфийских глазах, в которых не было зрачков, но была глубина, такая глубина, что я чувствовал, как тону в ней, как в болоте, но это болото было не страшным, а тёплым, почти родным, как будто я возвращался домой, в свою деревню, которая сгорела дотла, и от дома остались только угли, и от кузницы — только наковальня, и от жизни — только воспоминания, и эти воспоминания были тёплыми, как угли, и я грелся ими в холодные ночи, когда звезда в груди пульсировала особенно сильно и не давала спать, и я думал о том, что, возможно, когда-нибудь я построю новый дом, новую кузницу, новую жизнь, но для этого нужно сначала выжить, а чтобы выжить, нужно спасти Эллану, потому что если она умрёт — я не смогу простить себе, что стоял рядом и смотрел, как она закрывает меня от демона, и ничего не сделал, кроме того, что бил демонов молотом, а нужно было не только бить, нужно было ещё и думать, и думать быстрее, чем они бьют, и бить точнее, чем они думают, и я не умел думать быстро — я умел только ковать медленно и тщательно, и в бою это была плохая привычка, потому что в бою нет времени на тщательность, есть только время на удар, и ты либо успеваешь, либо нет, и если нет — то тебя убивают, и все твои тщательные планы, и все твои медленные размышления, и все твои надежды на лучшее остаются там, где ты упал, и их съедают черви, если черви доберутся до тебя раньше, чем твои друзья, и если у тебя есть друзья, и если они не боятся червей.

— Ты сделаешь это? — спросила она, и её голос был тихим, очень тихим, как шёпот листьев, и в этом шёпоте не было страха — была только усталость, такая же глубокая, как моя, и я понял, что мы похожи — мы оба устали, оба видели слишком много смерти, оба шли вперёд, потому что не могли остановиться, и единственное, что нас держало, — это то, что мы были нужны другим, и если мы умрём, другие умрут следом, и тогда всё, что мы делали, потеряет смысл, и мы умрём напрасно, а умирать напрасно — это самое страшное, что может случиться с человеком, который привык делать что-то осмысленно, даже если этот смысл был только в том, чтобы забить гвоздь в доску и сказать: «Вот, я сделал это, и это будет стоять сто лет».

— Да, миледи, — ответил я, и я посмотрел на свой молот, который лежал у костра, и костёр снова горел — голубым, холодным светом, и в этом свете молот казался не железным, а серебряным, как тот, из которого, говорят, эльфы делают свои стрелы, убивающие демонов, но я знал, что это не так, что мой молот — просто железо, и в нём нет магии, кроме той, которую вкладывает в него кузнец, когда бьёт им, и эта магия — не магия Света или Порядка, а просто магия упрямства, и она слабее, чем магия Бездны, но иногда её хватает, чтобы убить демона или прижечь рану эльфийской княжне, и иногда это — всё, что у тебя есть, и иногда этого достаточно.

— Тогда делай, — сказала Эллана, и она закрыла глаза — не от страха, а от доверия, и это доверие обожгло меня сильнее, чем любой огонь, потому что я не был достоин его — я был просто кузнецом, который однажды убил демона кочергой, и этот подвиг, наверное, был случайностью, и вторая случайность могла не повториться, а третья — убить её, и тогда она умрёт, потому что поверила мне, а я ошибся, и моя ошибка будет стоить ей жизни, и я буду помнить это до конца своих дней, если, конечно, доживу до конца своих дней, а не умру раньше от демонского клинка или от взрыва звезды, или просто от старости, которая, говорят, тоже не щадит никого, даже тех, кто убил сотню демонов и носит в груди проклятие гномов.

Я положил молот на костёр — прямо на голубые кристаллы, которые горели без тепла, но я знал, что если подержать железо достаточно долго, оно нагреется даже от такого огня, потому что огонь — это огонь, и он не спрашивает, какой у него цвет — голубой, красный, жёлтый, белый, — он просто даёт тепло и свет, и иногда — смерть, если поднести руку слишком близко, и я подносил молот близко, очень близко, и ждал, пока он нагреется, и минута тянулась как час, и час — как день, и день — как год, и я смотрел на Эллану, которая лежала с закрытыми глазами и, наверное, молилась тем богам, в которых верили эльфы, а верили они в лес, и я не знал, может ли лес услышать молитву и помочь, или лес — это просто деревья, и деревьям всё равно, кто молится, а кто нет, они просто растут и ждут, когда их срубят, или сожгут, или они умрут сами от старости, и в этой смерти не будет ни смысла, ни молитвы, ни даже надежды на то, что их вспомнят, потому что деревья умирают так же тихо, как живут, и никто не замечает их смерти, пока не споткнётся о корень или не ударится головой о низко висящую ветку, и тогда они говорят: «Ах, здесь было дерево, я его не заметил, потому что оно сливалось с лесом, как сливаются с лесом все деревья, и только когда оно упало, я понял, что оно было, и теперь его нет, и, может быть, я должен был что-то сделать, чтобы оно не упало, но я не сделал, потому что не знал, и теперь поздно, и я буду помнить об этом до конца своих дней, если доживу до конца своих дней, а они, наверное, не будут долгими, потому что мир рушится, и вместе с миром рушатся все деревья, даже те, которые казались вечными».

— Готово, — сказал я, доставая молот из костра, и молот был красным — раскалённым, таким, каким он был в тот день, когда я убил демона кочергой, и я поднёс его к ране Элланы, и её кожа — зелёная, как мох, — стала белой от жара, который исходил от железа, и я увидел, как она напряглась, как сжала кулаки, как закусила губу, и я подумал: «Сейчас она закричит, и этот крик я буду помнить всю жизнь, и он будет сниться мне по ночам, и я буду просыпаться в холодном поту и не понимать, где я — в кузнице, в лагере, в аду или в том месте, где нет ни звуков, ни цветов, ни запахов, только пустота, и в этой пустоте — её крик, который никогда не кончается, потому что крик, однажды услышанный, не исчезает, он остаётся в памяти навсегда, и ты носишь его в себе, как носят бомбу, которая может взорваться в любой момент, и ты не знаешь, что будет после взрыва — свет или тьма, жизнь или смерть, или ничего, просто пустота, как до рождения, и ты боишься этой пустоты больше, чем смерти, потому что смерть — это конец, а пустота — это даже не начало, это то, чего никогда не было, и не будет, и ты не знаешь, как с этим жить, потому что жить в пустоте нельзя, можно только умереть, и даже смерть не спасёт, потому что после смерти — снова пустота, и так до бесконечности, пока кто-то не скажет: «Хватит».

Я прижал молот к её ране, и Эллана закричала — так, как кричат только те, у кого вырывают душу, не спрашивая разрешения, и этот крик был нечеловеческим, неэльфийским, негномьим — он был всеобщим, он был криком всего живого, которое страдает, которое болит, которое хочет жить, но не может, потому что боль слишком сильна, и сознание отключается, и ты падаешь в темноту, и в этой темноте нет ни криков, ни боли, ни страха, только тишина, и ты думаешь: «Может быть, это и есть смерть? Может быть, я уже умер, и этот крик был последним, что я услышал, и теперь я в том месте, где нет ничего, и я должен привыкнуть к этому ничего, потому что обратной дороги нет, и я никогда не увижу леса, и не услышу пения птиц, и не почувствую запаха мха, и не прижму к своей груди того, кого люблю, потому что того, кого я люблю, тоже нет, или он есть, но он в другом месте, и мы никогда не встретимся, потому что в этом ничего нет места для встреч — есть только вечное одиночество, и оно длится вечность, и ты не знаешь, сколько вечность длится, но чувствуешь, что это слишком долго, слишком долго для того, кто привык к быстротечности жизни, которая кончается, даже не успев начаться».

Потом она замолчала, и тишина стала ещё страшнее, чем крик, потому что в крике была жизнь, а в тишине — неизвестность, и я боялся, что она умерла, что я убил её своим калёным железом, и что теперь все эльфы набросятся на меня и разорвут на куски, и это будет справедливо, потому что я убил их княжну, хотя пытался спасти, и попытка не удалась, и неудачников в этом мире не любят, особенно когда их неудача стоит жизни тому, кто был дорог.

— Готово, — сказал я, убирая молот, и мои руки тряслись, и я смотрел на рану — чёрную по краям, но кровь перестала течь, и сквозь чёрную корку пробивалась новая, чистая кожа, и эта кожа была не зелёной, как у эльфов, а розовой, как у новорождённого, и я подумал: «Может быть, она выживет. Может быть, калёное железо помогло. Может быть, я не убил её, а спас. Может быть, я не такой плохой кузнец, как мне кажется. Может быть, я даже хороший. Может быть, я смогу сделать что-то ещё, кроме того, что убивать демонов и прижигать раны. Может быть, я смогу построить что-то новое на руинах старого. Может быть, я смогу...»

— Ты спас её, — сказал Тарлин, и в его голосе не было благодарности — было изумление, как у человека, который смотрит на фокусника и не понимает, как тот делает свои трюки, и фокусник не объясняет, потому что если объяснит, магия исчезнет, и все увидят, что за этим стоит только ловкость рук и немного удачи, и удача — это главное, и если её нет — нет ничего.

— Я просто сделал свою работу, — ответил я, и я убрал молот за пояс, и почувствовал, как звезда в груди стала теплее — не горячее, нет, а именно теплее, и эта теплота разливалась по всему телу, от груди к животу, от живота к ногам, от ног к рукам, и я почувствовал, как уходит напряжение, как расслабляются мышцы, как проходит дрожь, и я подумал: «Может быть, звезда не только проклятие. Может быть, она ещё и награда. Награда за то, что я сделал правильно. Награда за то, что я не испугался. Награда за то, что я не солгал себе. Награда за то, что я был честен. Награда за то, что я — это я, и я не пытаюсь быть кем-то другим, и не хочу быть кем-то другим, и даже если умру — умру собой, а не кем-то, кто боялся жить своей жизнью и поэтому притворялся, что живёт чужой».

Эллана открыла глаза — медленно, как открываются цветы на рассвете, и в её глазах, в этих пустых, молочных глазах, которые, казалось, не видели ничего, кроме того, что было внутри, появилась искра — маленькая, слабая, но живая, и эта искра была похожа на ту, которую я видел в глазах Изабель, когда она смотрела на меня после разговора у ручья, и я понял, что эта искра — надежда, и она есть у всех, даже у тех, кто давно уже не верит в неё, даже у тех, кто называет себя мёртвым внутри и ни на что не надеется, потому что надежда — это не выбор, это состояние, и оно приходит, когда ты не ждёшь, и уходит, когда ты слишком сильно веришь в него, и ты не можешь управлять им, ты можешь только принимать его, когда оно приходит, и не плакать, когда уходит, потому что плакать бесполезно — надежда вернётся, если нужно, или не вернётся, если не нужно, и ты никогда не узнаешь, что нужно, а что нет, пока не умрёшь, а когда умрёшь — уже поздно, и всё, что ты не успел, останется не сделанным, и никто не сделает это за тебя, потому что у каждого своя жизнь, и в каждой жизни — своя надежда, и чужие надежды никого не греют, как чужие дрова не горят в твоей печи, даже если дрова хорошие, и печь новая, и ты умеешь разжигать огонь.

— Ты, — прошептала она, и её голос был тихим, как шёпот листьев, и в этом шёпоте не было боли — была только признательность, такая же глубокая, как лес, и я почувствовал, как эта признательность обволакивает меня, как тёплый плащ в холодную ночь, и я подумал: «Может быть, она права. Может быть, мы должны друг другу. Может быть, это не долг, а что-то другое, что-то, что нельзя измерить золотом или услугами, что-то, что можно только почувствовать, и если чувствуешь — значит, это есть, а если нет — значит, ничего не было, и ты просто ошибся, приняв обычную вежливость за любовь, а любовь — за вежливость, и в этой ошибке — вся твоя жизнь, которую ты прожил зря, потому что не понял главного, не успел, не захотел, не смог».

— Ты теперь будешь мне должен, — сказала она, и в её голосе появилась та самая эльфийская надменность, которая была в ней, когда она сидела в гномьем совете и торговалась о големах, и я улыбнулся, потому что эта надменность означала, что она жива, что она вернулась, что она снова стала собой, а не тем, кем её сделала боль и страх смерти.

— Я никому ничего не должен, — ответил я, и я встал с колен, и мои колени хрустнули, потому что я долго стоял на них, и они затекли, и в этой хрусте была жизнь — негромкая, но настойчивая, как стук молота по наковальне, и я подумал: «Я жив. Я жив, и Эллана жива, и демоны мертвы, и звёзды на небе — всё те же, что и вчера, и мир не рухнул, и завтра будет новый день, и в этом новом дне — новая битва, новая надежда, новая возможность сделать что-то правильно, не ошибиться, не упасть, не сломаться, и, может быть, даже выиграть, и я выиграю, или умру, пытаясь выиграть, и в этом не будет позора, потому что умереть, пытаясь, — это не позор, это честь, а честь — это то, что остаётся после тебя, когда ты уже превратился в прах и развеялся по ветру, и частицы твоего праха попадают в лёгкие других людей, и они вдыхают тебя, и ты становишься частью их, и они становятся частью тебя, и это — бессмертие, которого не может дать ни один дракон, ни один бог, ни одна магия, только жизнь, прожитая правильно, и смерть, принятая достойно.

— Будешь, — сказала Эллана, и она улыбнулась — слабо, но искренне, и в этой улыбке не было надменности, не было эльфийской холодности, не было даже той насмешки, которая была в ней, когда она впервые смотрела на меня в гномьем зале и называла странным. В этой улыбке было что-то человеческое — тёплое, живое, настоящее, и я подумал: «Может быть, эльфы не такие уж и холодные. Может быть, они просто устали. Устали жить дольше, чем нужно. Устали видеть смерть тех, кого любят. Устали от того, что мир меняется слишком быстро, а они — слишком медленно, и уже не могут угнаться за этими изменениями, и всё, что им остаётся, — это прятаться в лесах и делать вид, что ничего не происходит, а на самом деле происходит, и они знают об этом, но не могут ничего изменить, потому что эльфы — не люди, они не умеют ломать и строить заново, они умеют только сохранять, а сохранять то, что обречено на гибель, — бессмысленно, и они это понимают, но продолжают сохранять, потому что не знают, что ещё делать, и надеются, что когда-нибудь, может быть, наступит день, когда сохранять будет нечего, и они, наконец, умрут, и умрут спокойно, потому что сделали всё, что могли, а большего от них никто не требовал».

— Потому что я эльфийская княжна, — добавила она, закрывая глаза, и её дыхание стало ровным, спокойным, как дыхание спящего ребёнка, — а эльфы никогда не забывают долгов. Мы помним их дольше, чем живут королевства. Дольше, чем живут горы. Дольше, чем живут звёзды. Мы помним всё. Каждое доброе слово. Каждый брошенный камень. Каждую улыбку. Каждую слезу. Мы помним, и мы платим. Не потому, что нам нужно платить, а потому, что память — это единственное, что у нас есть, когда всё остальное уже умерло, рассыпалось, исчезло, растворилось в воздухе, как дым, и от тебя осталась только память, и ты несешь её в себе, как несут бремя, и это бремя — твоя жизнь, и ты не можешь сбросить его, потому что если сбросишь — умрёшь, но если будешь нести — тоже умрёшь, но позже, и в этом «позже» — весь смысл, вся надежда, вся любовь, и ты веришь, что «позже» будет лучше, чем сейчас, и иногда — веришь правильно, и иногда — нет, но ты веришь, потому что вера — это единственное, что остаётся у тех, у кого нет больше ничего, кроме веры и памяти, и эти две вещи — близнецы, и они всегда ходят вместе, и без одной нет другой, и без другой нет смысла в первой, и ты идёшь, как идут слепые за поводырём, не зная, куда идёшь, но веря, что поводырь знает дорогу, и поводырь — это твоя память, и она ведёт тебя туда, где ты когда-то был счастлив, и ты идёшь за ней, надеясь, что счастье повторится, и иногда — повторяется, но не так, как ты ожидал, никогда не так, как ты ожидал, и ты стоишь посреди этого «не так» и не понимаешь, радоваться тебе или плакать, и плачешь, потому что радость — это слишком сложно, а слёзы — просто, и ты плачешь, и слёзы текут по твоему лицу, и ты чувствуешь их вкус — солёный, как море, и думаешь: «Может быть, я не зря жил? Может быть, в моей жизни был смысл, просто я его не заметил, потому что был слишком занят тем, что выживал, а выживание — это не жизнь, это просто процесс, и в этом процессе нет места смыслу, есть только инстинкт и страх, и ты идёшь, идёшь, идёшь, пока не упадёшь, и когда падаешь — понимаешь, что всё это время бежал не туда, и надо было бежать в другую сторону, или не бежать вообще, или просто стоять на месте и ждать, когда всё кончится, и когда всё кончилось — ты пожалел, что не бежал, и пожалел, что бежал, и не знаешь, что было бы лучше, потому что никогда не узнаешь, а узнавать уже некогда, ты уже упал, и лежишь на земле, и смотришь в небо, и небо кажется тебе таким же, как в детстве — синим, чистым, бесконечным, и ты думаешь: «Как же я по нему скучал, и не замечал этого, потому что всегда смотрел под ноги, боялся споткнуться, боялся упасть, боялся, что кто-то наступит на меня, и я умру, не успев даже вскрикнуть, а сейчас я упал, и никто не наступил на меня, и я не умер, просто лежу и смотрю в небо, и в этом — счастье, которое я искал всю жизнь, но не знал, что оно — здесь, прямо надо мной, и я просто должен был поднять голову».

Я не знал, радоваться мне или бояться — наверное, и то, и другое, и третье, и пятое, и десятое, потому что в чувствах нет порядка, есть только хаос, и этот хаос — наша жизнь, и мы пытаемся навести в нём порядок, но порядок не наводится, потому что хаос — это и есть порядок, только мы не понимаем его, не знаем его правил, не видим его красоты, потому что красота хаоса — это красота взрыва, когда всё летит в разные стороны, и ты не знаешь, куда приземлишься, и боишься, что приземлишься неудачно, сломаешь шею, и всё, что было до взрыва, потеряет смысл, потому что смысл — это то, что ты придаёшь своей жизни сам, и если ты не придал — значит, жизни не было, была просто пустота, и ты бродил в этой пустоте, как слепой, и не заметил, когда она кончилась, а когда она кончилась — оказалось, что ты стоишь на краю пропасти, и назад дороги нет, и вперёд — только вниз, и ты падаешь, и в падении нет ничего страшного, кроме неизвестности, и ты боишься неизвестности, потому что неизвестность — это не Хаос, это что-то другое, что-то, что не поддаётся описанию, и ты не знаешь, как с этим жить, и не живёшь, а просто существуешь, ждёшь, надеешься, веришь, и иногда — вера помогает, а иногда — нет, и ты падаешь, и в падении ты счастлив, потому что падение — это движение, а движение — это жизнь, а жизнь — это всё, что у тебя есть, и ты не хочешь её терять, даже когда она причиняет боль, даже когда она заставляет тебя кричать по ночам и просыпаться в холодном поту, даже когда она забирает у тебя всех, кого ты любишь, и оставляет одного, в пустоте, в тишине, в ожидании конца, который не наступает, потому что конец — это тоже движение, и ты не знаешь, куда оно ведёт, и боишься узнать, потому что если узнаешь — всё закончится, а ты не готов к концу, ты ещё не всё сказал, не всё сделал, не всё понял, и надеешься, что времени ещё достаточно, и время есть, но его становится всё меньше, и ты чувствуешь это, как чувствуешь холод, который подкрадывается с севера, и ты кутаешься в плащ, но плащ тонкий, и холод проникает сквозь него, и ты понимаешь, что зима близко, и в эту зиму ты можешь не пережить, и всё, что ты не успел, останется не сделанным, и никто не сделает это за тебя, потому что у каждого своя зима, и в каждой зиме — своя смерть, и смерти эти разные, но все они — холодные, и все они — тихие, и в этой тишине — вечность, которая ждёт нас всех, и мы идём к ней, кто быстрее, кто медленнее, кто с песней, кто с молитвой, кто с проклятием, но все — идём, и никто не знает, что ждёт нас в конце, и это незнание — наше проклятие и наше благословение, потому что если бы мы знали, мы бы, наверное, остановились, а останавливаться нельзя, потому что если остановишься — замёрзнешь, и замёрзнешь быстрее, чем если бы шёл, и поэтому мы идём, идём, идём, и надеемся, что когда-нибудь, может быть, станет тепло, и зима отступит, и наступит весна, и мы увидим цветы, и услышим пение птиц, и почувствуем запах мёда, и поймём, что не зря прошли через холод, и не зря потеряли тех, кого потеряли, и не зря плакали по ночам, и не зря боялись, и не зря надеялись, потому что надежда — это то, что остаётся, когда всё остальное уже умерло, и она не умирает никогда, даже когда ты сам умираешь, она переходит к другим, и они несут её дальше, и так — до бесконечности, пока кто-то не погасит её, или пока не наступит конец света, и в конце света не будет ни надежды, ни памяти, ни любви, только тьма, и в этой тьме — ничего, кроме нас, и мы — часть тьмы, и тьма — часть нас, и мы не знаем, что хуже — свет, который ослепляет, или тьма, которая прячет, и мы выбираем тьму, потому что в ней можно спрятаться от себя, а в свете — нельзя, в свете ты видишь себя настоящего, и этот «настоящий» тебе не нравится, и ты хочешь спрятаться, но спрятаться негде, потому что свет везде, и он разрывает тебя на части, и ты кричишь, но никто не слышит, потому что свет поглощает звуки, как поглощает всё, и ты остаёшься один, в тишине, в пустоте, в безмолвии, и это безмолвие — самое страшное, что может случиться с человеком, потому что в безмолвии нет ничего, кроме тебя, и ты слышишь только себя, и этот голос — самый страшный, потому что он говорит правду, а правда — это хуже, чем ложь, потому что ложь можно проглотить, а правду — нет, она застревает в горле, и ты давишься ею, и задыхаешься, и падаешь, и умираешь, и в момент смерти — тишина, и ты улыбаешься, потому что в тишине — покой, и ты наконец отдохнёшь, и не будет больше ни войны, ни боли, ни страха, только тишина, и ты лежишь в этой тишине, и она обнимает тебя, как мать обнимает ребёнка, и ты засыпаешь, и спишь, и не видишь снов, потому что сны — это для живых, а для мёртвых — только тишина, и это — рай, или ад, или чистилище, или просто конец, и конец — это хорошо, потому что в конце нет начала, а в начале нет конца, и ты не знаешь, что лучше, и никогда не узнаешь, потому что узнать — значит умереть, и ты не хочешь умирать, ты хочешь жить, даже если жизнь — это боль, даже если жизнь — это страх, даже если жизнь — это бесконечная битва с тем, что сильнее тебя, и ты проигрываешь, но продолжаешь сражаться, потому что сражаться — это единственное, что ты умеешь, и если ты перестанешь сражаться — ты умрёшь, а умирать не хочется, когда ты ещё молод, когда у тебя есть молот, когда у тебя есть звезда в груди, когда у тебя есть эльфийская княжна, которая улыбается тебе и говорит: «Ты теперь будешь мне должен», — и ты не знаешь, шутит она или говорит серьёзно, и тебе всё равно, потому что она жива, и это главное, а всё остальное — приложится, или не приложится, или приложится, но не так, как ты хотел, и ты примешь это, потому что ты кузнец, а кузнецы привыкли к тому, что металл не всегда поддаётся с первого раза, и иногда его нужно бить много раз, прежде чем он примет нужную форму, и ты бьёшь, и бьёшь, и бьёшь, и не сдаёшься, и в конце концов металл поддаётся, и ты смотришь на свою работу и думаешь: «Я сделал это. Я сделал это, несмотря на боль, несмотря на усталость, несмотря на то, что все говорили, что у меня ничего не получится». И ты улыбаешься, и в этой улыбке — вся твоя жизнь, и ты понимаешь, что жизнь — это не то, что с тобой происходит, а то, что ты делаешь с тем, что с тобой происходит, и если ты делаешь правильно — ты живёшь, а если неправильно — ты существуешь, и существование — это не жизнь, это просто ожидание смерти, и ты не хочешь ждать, ты хочешь жить, и поэтому ты идёшь вперёд, несмотря ни на что, и когда падаешь — встаёшь, и когда теряешь — находишь, и когда боишься — идёшь, потому что страх — это не повод остановиться, это повод идти быстрее, чтобы страх не догнал тебя, и ты идёшь, идёшь, идёшь, и однажды понимаешь, что страха больше нет, а есть только ты и твой путь, и ты счастлив, потому что счастье — это когда ты делаешь то, что должен, и делаешь это хорошо, и не думаешь о том, что будет завтра, потому что завтра — это всего лишь завтра, а сегодня — сегодня, и сегодня ты жив, и сегодня ты спас эльфийскую княжну, и сегодня звезда в твоей груди стала теплее, и сегодня — хороший день, даже если ты в крови, даже если ты в копоти, даже если ты в грязи, потому что грязь смывается, кровь засыхает, копоть оттирается, а хороший день остаётся с тобой навсегда, как остаётся с тобой память о том, что ты сделал что-то важное, и это важное изменило мир — может быть, самую чуточку, но изменило, и эта чуточка — твоя, и никто не отнимет её у тебя, даже смерть, потому что смерть приходит только за телом, а за душой — не приходит, душа остаётся там, где были её дела, и её дела — это она, и она — это её дела, и они неразделимы, как неразделимы кузнец и его молот, и как неразделимы эльф и его лес, и как неразделимы человек и его надежда, которая ведёт его сквозь тьму, даже когда тьма кажется бесконечной, и ты не видишь выхода, и не знаешь, есть ли он вообще, но идёшь, потому что идти — это единственное, что ты можешь, и ты идёшь, и однажды — выходишь, и смотришь на свет, и свет ослепляет тебя, и ты плачешь, но это слёзы радости, и ты улыбаешься сквозь слёзы, и говоришь: «Я вышел. Я выжил. Я сделал это». И в этот момент ты понимаешь, что все твои страдания были не напрасны, и все твои потери — не зря, и все твои слёзы — не просто вода, а часть тебя, и ты принимаешь их, и принимаешь себя, и принимаешь мир таким, какой он есть — жестоким, несправедливым, прекрасным, удивительным, и говоришь: «Да, мир таков, и я таков, и мы подходим друг другу, как молот и наковальня, и вместе мы можем сделать что-то великое, или не великое, но наше, и это наше — самое главное, потому что оно — наше, и никто не отнимет его у нас, даже боги, даже драконы, даже Бездна, потому что Бездна — это тоже часть мира, и у неё есть свои законы, и её законы — такие же, как наши, только наоборот, и мы не понимаем их, как она не понимает нас, и это непонимание — вечно, и в этой вечности — наша жизнь, и мы живём, пока понимаем, или не понимаем, или просто дышим, и дыхание — это тоже жизнь, и оно прекрасно, потому что оно — сейчас, и сейчас — всё, что у нас есть, и мы не должны тратить его на страх и сомнения, мы должны тратить его на то, чтобы делать, идти, бить, любить, прощать, надеяться, верить, и если мы будем делать это — мы будем жить, а если нет — мы будем просто существовать, и существование — это не жизнь, это смерть при жизни, и она хуже любой смерти, потому что в ней нет даже надежды на то, что когда-нибудь станет лучше, потому что надежда умирает первой, а без надежды — нет ничего, только пустота, и в этой пустоте — ты, и ты один, и ты кричишь, но никто не слышит, и ты плачешь, но никто не видит, и ты умираешь, но никто не замечает, потому что ты уже умер, когда потерял надежду, и всё, что было после — только тень, и тень не живёт, она просто отражает свет, а когда света нет — тени тоже нет, и ты остаёшься в темноте, один, навсегда, и в этой темноте — конец, и конца нет, потому что темнота бесконечна, и ты в ней — бесконечен, и вы — одно, и ты не знаешь, что хуже — быть частью темноты или быть собой, и ты выбираешь быть собой, потому что быть собой — это больно, но это жизнь, а быть частью темноты — это покой, но это смерть, и ты выбираешь жизнь, даже если она — боль, даже если она — страх, даже если она — бесконечная борьба с тем, что сильнее тебя, и ты борешься, и иногда проигрываешь, но никогда не сдаёшься, потому что сдаться — значит умереть, а ты не хочешь умирать, ты хочешь жить, и ты живёшь, и дышишь, и идёшь, и бьёшь, и любишь, и ненавидишь, и прощаешь, и надеешься, и веришь, и в этой вере — всё, что у тебя есть, и этого достаточно, потому что достаточно — это не много и не мало, это ровно столько, сколько нужно, чтобы не упасть, и ты не падаешь, ты идёшь, и за тобой идут другие, и вы вместе — сила, и эта сила — ваша жизнь, и вы живёте, и будете жить, пока есть надежда, а надежда будет всегда, потому что надежда — это не то, что можно убить, это то, что можно только забыть, а если забыл — можно вспомнить, и если вспомнил — можно жить дальше, и ты живёшь, и я живу, и мы все живём, и это — главное, а всё остальное — приложится, или не приложится, или приложится не так, как мы хотели, но мы примем это, потому что мы — кузнецы, эльфы, гномы, люди, и мы умеем принимать то, что не можем изменить, и изменять то, что не можем принять, и в этом — наша сила, и в этой силе — наша надежда, и в этой надежде — наше будущее, и это будущее — светлое, даже если сейчас — тьма, потому что тьма не вечна, она всегда сменяется рассветом, и рассвет будет, обязательно будет, потому что мы — те, кто его приближают, и мы приближаем его каждым своим шагом, каждым ударом молота, каждой спасаемой жизнью, и когда-нибудь — он наступит, и мы увидим его, и улыбнёмся, и скажем: «Мы сделали это», — и это будет наш триумф, наша победа, наша жизнь, и мы запомним её навсегда, и передадим своим детям, и они передадут своим, и так — до бесконечности, пока жив мир, пока живы мы, пока жива надежда, а она — жива, и она — в нас, и мы — в ней, и мы — одно, и это — главное, а остальное — просто слова, и слова кончаются, а жизнь — нет, потому что жизнь — это не слова, это дела, и дела — это мы, и мы — это дела, и мы будем жить, и мы будем делать, и мы будем побеждать, потому что мы — не одни, и мы — вместе, и вместе — мы сила, и сила — это любовь, а любовь — это всё, что у нас есть, и этого достаточно, чтобы победить даже Бездну, потому что Бездна — это отсутствие любви, и если мы её принесём — Бездна отступит, и мир снова станет светлым, и мы будем жить в этом свете, и будем счастливы, и будем вспоминать тех, кто пал на этом пути, и их память будет гореть в наших сердцах, как вечный огонь, и этот огонь будет освещать нам дорогу, и мы не собьёмся с пути, и придём туда, куда должны прийти, и выполним то, что должны выполнить, и умрём, когда придёт время, но умрём счастливыми, потому что сделали всё, что могли, и большего от нас никто не требовал.