Песнь наковальни

— У тебя двести воинов. У Изабель — сорок. У демонов — тысяча. Если ты не возьмёшь мою помощь, ты проиграешь. Если проиграешь — демоны сожгут твои деревни, твои жёны станут их игрушками, твои дети — их едой, и даже твой сын, которого ты так бережёшь, не спасётся, потому что демоны не щадят красивых мальчиков — они их едят первыми, они сладкие. — Мортимер помолчал, и тишина в шатре стала плотной, как смола, как мед, как время, которое остановилось и не хочет идти дальше, потому что дальше — только пустота. — Или ты предпочитаешь смерть позорную смерти почётной? Смерть позорную — когда твоё тело сожрут демоны, а душу заберёт Бездна, и ты будешь вечно страдать в её чреве, не зная покоя. Или смерть почётную — когда твоё тело сожгут свои, а душу получим мы, некроманты, и мы будем хранить её в наших кристаллах, и она не будет страдать, она будет просто... существовать. Без боли. Без радости. Без надежды. Но и без отчаяния. Выбирай.

Родерик сжал кулаки. Его руки были в шрамах — старых, от мечей, и новых, от демонских клинков. Он был воином. Он знал, что такое смерть. Он даже не боялся её, потому что бояться смерти — значит бояться жизни, а он не боялся жизни, он боялся только одного — проиграть, проиграть так, чтобы не осталось даже памяти о том, что он когда-то существовал, что он сражался, что он любил, что он жертвовал собой и другими, чтобы защитить свой народ, свой дом, свою семью.

— Какая цена? — спросил он, и его голос был тихим, очень тихим, таким тихим, каким может быть только голос человека, который понимает, что сейчас совершит непоправимое, и не может остановиться, потому что остановиться — значит проиграть, а проигрывать он не умеет, он умеет только идти вперёд, даже если впереди — пропасть, даже если в пропасти — смерть, даже если смерть — это конец, а конца нет, есть только тьма, и тьма — это его путь, и он идёт по этому пути, и ведёт за собой других, и они идут, и не знают, куда идут, и не спрашивают, потому что спрашивать — значит сомневаться, а сомневаться — значит слабеть, а слабеть — значит умирать, и они не хотят умирать, они хотят жить, и они живут, и они идут, и они — армия, и армия — это сила, и сила — это победа, и победа — это жизнь, и жизнь — это сделка, и сделка — это душа, и душа — это... душа — это то, что нельзя продавать, но он продаёт, потому что другого выхода нет, и он выбирает из двух зол меньшее, и меньшее зло — это сделка с личем, а большее зло — это смерть от демонов, и он выбирает меньшее, и проклинает себя за этот выбор, и проклинает богов, которые поставили его перед этим выбором, и проклинает демонов, которые заставили его выбирать, и проклинает некроманта, который пришёл за его душой, и проклинает себя снова, и снова, и снова, и это проклятие — единственное, что остаётся у него, когда сделка заключена и слово дано, и слово — это закон, и закон — это цепь, и цепь — это рабство, и рабство — это жизнь, и жизнь — это смерть, и смерть — это свобода, и свобода — это иллюзия, и иллюзия — это всё, что у него есть, и он держится за эту иллюзию, как держится утопающий за соломинку, и соломинка ломается, и он тонет, и в тонущем мире нет ничего, кроме воды, и вода — это тьма, и тьма — это Бездна, и Бездна — это конец, и конца нет, есть только вечность, и вечность — это тишина, и тишина — это сделка, и сделка — это душа, и душа — это... это... это... он не может произнести это слово, потому что если произнесёт — оно станет реальностью, а реальность — это боль, и боль — это жизнь, и жизнь — это дар, и дар — это проклятие, и проклятие — это выбор, и выбор — это сделка, и сделка — это душа его сына.

— Твоя душа, — ответил Мортимер. — Или не твоя. Мы возьмём душу того, кого ты выберешь. Когда война кончится. Не раньше, не позже. Когда последний демон падёт, или когда последний человек умрёт, или когда не останется никого, кто мог бы помешать нам взять плату. Мы придём. И возьмём.

— Того, кого я выберу? — переспросил Родерик, и в его голосе прозвучала надежда — маленькая, слабая, почти мёртвая, но всё же живая, как жива мышь, которая спряталась в подполе и ждёт, когда кошка уйдёт, чтобы вылезти и умереть от голода, или от страха, или от того, что кошка вернётся и съест её, и мышь знает это, но всё равно надеется, потому что надежда — это единственное, что у неё есть, и она не может отказаться от неё, даже если надежда — это иллюзия, даже если иллюзия — это смерть, даже если смерть — это конец, а конца нет, есть только вечность, и вечность — это тишина, и тишина — это надежда, и надежда — это мышь, и мышь — это Родерик, и Родерик — это вождь, и вождь — это отец, и отец — это тот, кто выбирает, и он выбирает.

— Да. Это наш обычай. Мы не забираем души случайных людей — это нечестно, а некроманты, вопреки слухам, соблюдают честность, потому что честность — это единственное, что отличает нас от демонов. Мы забираем тех, кого нам отдают. Добровольно. Или не очень. — Мортимер улыбнулся, и улыбка лича — это страшное зрелище, такое страшное, что Родерик невольно отшатнулся, хотя он не боялся ни демонов, ни смерти, ни самой Бездны, но улыбка лича была хуже всего, потому что в ней не было ничего — ни радости, ни злости, ни даже той пустой вежливости, которой люди прикрывают свои истинные чувства. В улыбке лича была только маска, и под маской — пустота, и пустота эта была такой же глубокой, как Бездна, и такой же древней, как мир, и такой же холодной, как смерть, и Родерик смотрел в эту пустоту и видел своё отражение — стареющего воина, который продаёт душу своего сына, чтобы спасти свой народ, и отражение это улыбалось, и улыбка была такой же пустой, как улыбка лича, и Родерик понял, что он уже стал частью этой пустоты, что он уже перешагнул ту грань, за которой нет возврата, и что единственное, что осталось ему, — это идти вперёд, не оглядываясь, не сомневаясь, не боясь, потому что бояться уже нечего — он уже продал свою душу, пусть и не свою, а сына, но это всё равно душа, и она уйдёт, и он останется без неё, и будет жить, и сражаться, и побеждать, и умрёт, когда придёт время, и в смерти — покой, и покой — это награда, и награда — это вечность, и вечность — это тишина, и тишина — это улыбка, и улыбка — это Мортимер, и Мортимер — это лич, и лич — это сделка, и сделка — это душа, и душа — это Эрик, и Эрик — это его сын, и его сын — это Родерик, и Родерик — это вождь, и вождь — это выбор, и выбор — это сделка, и сделка — это душа.

Родерик долго молчал. Костёр трещал, угли падали в золу, и от этих падений поднимались искры, которые летели вверх, к потолку, и гасли, не долетев, как гаснут все надежды, все мечты, все обещания, которые мы даём себе и другим, и не выполняем, потому что выполнить обещание — это трудно, а не выполнить — легко, и мы выбираем лёгкое, и потом жалеем, и проклинаем себя, и проклинаем тех, кто заставил нас выбирать, и проклинаем богов, которые смотрят на нас сверху и смеются, или плачут, или просто смотрят, не выражая никаких эмоций, потому что эмоции — это удел живых, а боги — мертвы, или их нет, или они есть, но им всё равно, потому что они — не люди, и их проблемы — не наши проблемы, и наши проблемы — не их проблемы, и мы одни, и мы сами должны решать, что делать, и мы решаем, и Родерик решил.

— Мой сын, — сказал он наконец, и его голос был тихим, таким тихим, что, казалось, слова умирали, не долетев до ушей Мортимера, но Мортимер услышал — личи слышат всё, даже то, что не было сказано, даже то, что только подумали, но не решились произнести, и в этом их сила, и в этом их проклятие, потому что слышать всё — значит знать всё, а знать всё — значит не знать ничего, потому что знание без избирательности — это хаос, и хаос — это Бездна, и Бездна — это смерть, и смерть — это конец, и конца нет, есть только вечность, и вечность — это тишина, и тишина — это голос, и голос — это Родерик, и Родерик — это отец, и отец — это предатель, и предатель — это герой, и герой — это трус, и трус — это смельчак, и смельчак — это тот, кто не боится умереть, но боится жить с мыслью, что он предал того, кого любил, и он живёт с этой мыслью, и она гложет его, и он гложет её, и они — одно, и он — Родерик, и он — не Родерик, он — никто, и звать его никак, и он стоит на краю пропасти, и смотрит вниз, и внизу — чернота, и чернота смотрит на него, и он прыгает, и падает, и летит, и в полёте — свобода, и свобода — это смерть, и смерть — это жизнь, и жизнь — это сделка, и сделка — это душа, и душа — это Эрик.

— Его зовут Эрик, — продолжил Родерик, и его голос стал твёрже, как сталь, которую закаляют в воде, и она шипит, и пар идёт, и сталь становится крепче, чем была, но теряет свою гибкость, становится ломкой, и может сломаться при первом же сильном ударе, и Родерик знал это, но не мог остановиться, он уже зашёл слишком далеко, и назад дороги не было, и он должен был закончить, потому что незаконченная сделка — это хуже, чем совершенная, и он заканчивал: — Ему двенадцать лет. Он станет паладином, когда вырастет. Или станет? Я не знаю. Я знаю только, что он хороший мальчик. Добрый. Смелый. Глупый. Думает, что всех можно спасти, если постараться. — Родерик усмехнулся — горько, как полынь, и в этой усмешке было столько боли, что даже Мортимер, у которого не было души, на мгновение замер, и в его пустых глазах мелькнуло что-то похожее на человеческое — наверное, воспоминание о том времени, когда он сам был отцом, когда у него был сын, когда он любил, и надеялся, и верил, и всё потерял, и стал личом, и теперь собирает души других, чтобы заполнить ту пустоту, которая образовалась внутри него после того, как он потерял свою семью, свою надежду, свою веру. — Я отдаю его. После войны. Если мы победим. Если не победим — душа не нужна. Потому что все мы станем демонами. Или трупами. Или тем, что остаётся, когда от человека ничего не остаётся.

— А если проиграем? — спросил Мортимер, и в его голосе появился интерес — такой интерес появляется у коллекционера, когда ему предлагают редкий экспонат, и он уже представляет, как этот экспонат будет смотреться на полке, среди других, таких же редких, и как он будет рассказывать своим гостям: «А это душа мальчика, двенадцати лет, который хотел стать паладином, но его отец продал его, чтобы спасти свой народ, и душа его до сих пор помнит тепло, и она светится в темноте, и если прислушаться, можно услышать, как он плачет — негромко, по-детски, потому что дети не умеют плакать громко, они плачут тихо, чтобы не тревожить взрослых, которые и так устали».

— Тогда душа не нужна, — повторил Родерик, и он посмотрел на Мортимера, и в его глазах — цвета старого льда — не было страха, не было надежды, не было даже той пустоты, которая была в глазах Мортимера, была только решимость — такая же твёрдая, как сталь, которую он держал в руке, такая же холодная, как ветер за стенами шатра, такая же бесконечная, как тьма, которая ждёт их всех в конце. — Потому что все мы станем демонами. Или трупами. Или кормом для червей. Или вообще перестанем существовать, и тогда душа — это просто слово, и слова не имеют значения, когда мир рухнул, и Бездна пожрала всё, что было, включая самих богов, которые, говорят, бессмертны, но бессмертие — это не жизнь, это существование, и существование — это не жизнь, это просто процесс, и в этом процессе нет места душам, есть только материя, и материя перерабатывается, перетекает, превращается в нечто другое, и в этом превращении — суть мира, и мир вечен, но вечность — это не время, это состояние, и в этом состоянии всё повторяется, и мы повторяемся, и Родерик повторяет, и Эрик повторяет, и Мортимер повторяет, и все мы — звенья одной цепи, и цепь эта — Бездна, и Бездна — это мы, и мы — это Бездна, и мы — это сделка, и сделка — это душа, и душа — это Эрик, и Эрик — это его сын, и его сын — это он сам, и он сам — это Мортимер, и Мортимер — это лич, и лич — это бессмертие, и бессмертие — это проклятие, и проклятие — это жизнь, и жизнь — это сон, и сон — это явь, и явь — это сон, и мы спим, и видим сны, и не можем проснуться, потому что проснуться — значит умереть, а мы не хотим умирать, мы хотим жить, и мы живём, и мы дышим, и мы сражаемся, и мы продаём души своих детей, и мы побеждаем, и мы проигрываем, и мы — Родерик, вождь клана Волков, который смотрит на некроманта и говорит:

— Договорились.

Мортимер улыбнулся — той самой пустой улыбкой лича, которая не трогает глаз, потому что глаз нет, есть только чёрные дыры в сером лице, и из этих дыр смотрит вечность, и вечность эта — холодна, как могила, и глубока, как Бездна. — Я даю тебе сто скелетов, — сказал он, и его голос теперь был деловым, почти будничным, как голос купца, который заключает выгодную сделку и уже прикидывает, сколько прибыли получит, когда товар будет продан. — Десять вампиров. Одного лича — меня. Этого достаточно, чтобы переломить ход битвы, или недостаточно, чтобы победить, если вы будете действовать как стадо баранов, которые бегут с обрыва, потому что боятся волка, и волк их не ест, они разбиваются сами, и волк подбирает мясо внизу, и ему не нужно никого убивать, только ждать, пока бараны сами себя убьют. — Он протянул руку — чёрную, морщинистую, с костлявыми пальцами, на которых не было плоти, только кость, покрытая тонкой, пергаментной кожей, и эта рука пахла смертью — той самой, которая была в шатре с самого начала, но теперь стала сильнее, осязаемее, почти живой. — Ударим по рукам?

Родерик ударил. Рука лича была холодной, как лёд, и твёрдой, как камень, и когда их ладони соприкоснулись, Родерику показалось, что он прикоснулся к самой смерти, что смерть не просто сидит напротив него, а входит в него через руку, поднимается по венам, достигает сердца, и сердце на мгновение останавливается, а потом бьёт с такой силой, что Родерик едва не падает, и в этот миг он понимает, что сделка заключена, и назад дороги нет, и он — уже не совсем человек, он — тот, кто продал душу своего ребёнка, и этот поступок изменил его навсегда, и он никогда не будет прежним, даже если победит, даже если демоны отступят, даже если Эрик никогда не узнает о том, что его отец сделал, чтобы спасти свой народ. Он будет знать. Не умом — душой. А душа — это то, что нельзя обмануть. Она помнит всё. Даже то, что мы хотим забыть. Даже то, что мы пытаемся похоронить на самом дне, под слоями страха и отчаяния, под награбленным золотом и пустыми обещаниями, под надеждой на то, что когда-нибудь наступит другой день, и всё станет по-другому, и мы проснёмся, и сделки не было, и некромант — это просто страшный сон, и сын — жив, и душа его — при нём, и он может дышать спокойно, потому что самое страшное уже позади, и впереди — только свет, и этот свет — победа, и победа — это жизнь, и жизнь — это счастье, и счастье — это когда не нужно выбирать между плохим и очень плохим, когда есть только хорошее, и ты плывёшь по течению, и тебя несут волны, и ты не знаешь, куда они тебя несут, но тебе всё равно, потому что ты счастлив, а счастье — это отсутствие выбора, и отсутствие выбора — это смерть, и смерть — это покой, и покой — это вечность, и вечность — это сон, и сон — это явь, и явь — это сон, и мы спим, и видим сны, и не можем проснуться, потому что проснуться — значит умереть, а мы не хотим умирать, мы хотим жить, и мы живём, и мы дышим, и мы сражаемся, и мы продаём души своих детей, и мы побеждаем, и мы проигрываем, и мы — Родерик, вождь клана Волков, который смотрит на свою руку, только что пожавшую холодную ладонь лича, и не узнаёт её — она кажется ему чужой, будто принадлежит не ему, а кому-то другому, и этот другой — предатель, трус, чудовище, и он хочет отрубить эту руку, но не может, потому что в ней — его сила, его власть, его способность держать меч и защищать тех, кто ему дорог, и он оставляет руку при себе, и думает, что когда-нибудь, может быть, он простит себя, или не простит, или простит, но не до конца, и это не-до-конца — хуже всего, потому что оно не даёт покоя, и он будет жить с этим до конца своих дней, и конец этот будет не скоро, а если и скоро — то он будет долгим, как вечность, и вечность — это расплата, и расплата — это сделка, и сделка — это душа, и душа — это Эрик, и Эрик — это его сын, и его сын — это он сам, и он сам — это Мортимер, и Мортимер — это лич, и лич — это смерть, и смерть — это покой, и покой — это награда, и награда — это вечность, и вечность — это тишина, и тишина — это голос, и голос — это шепот, и шепот — это имя, и имя — это Эрик, и Эрик — это его сын, и его сын — это Родерик, и Родерик — это вождь, и вождь — это выбор, и выбор — это сделка, и сделка — это душа, и душа — это всё, что у нас есть, и мы отдаём её, и получаем взамен армию, и армия — это победа, и победа — это жизнь, и жизнь — это душа, и душа — это Эрик, и Эрик — это всё, что у нас есть, и мы отдаём всё, чтобы спасти всех, и спасаем, и побеждаем, и плачем, и смеёмся, и умираем, и воскресаем, и снова умираем, и круг замыкается, и нет в этом круге ни начала, ни конца, есть только движение, бесконечное, как Бездна, и Бездна — это мы, и мы — это Бездна, и мы — это Мортимер, и Мортимер — это лич, и лич — это сделка, и сделка — это душа, и душа — это сын, и сын — это Родерик, и Родерик — это воин, и воин — это отец, и отец — это предатель, и предатель — это герой, и герой — это трус, и трус — это смельчак, и смельчак — это тот, кто сказал «да», когда должен был сказать «нет», и сказал «нет», когда должен был сказать «да», и не знал, что правильно, и никогда не узнает, потому что узнать — значит умереть, а умирать он не хочет, он хочет жить, и он живёт, и он сражается, и он проигрывает, и он выигрывает, и он — Родерик, вождь клана Волков, который продал душу своего сына, чтобы спасти свой народ, и он будет жить с этим до конца своих дней, и конец этот будет не скоро, а если и скоро — то он будет долгим, как вечность, и вечность — это тишина, и тишина — это сон, и сон — это явь, и явь — это сон, и мы спим, и видим сны, и не можем проснуться, потому что проснуться — значит умереть, а мы не хотим умирать, мы хотим жить, и мы живём, и мы дышим, и мы сражаемся, и мы продаём души своих детей, и мы побеждаем, и мы проигрываем, и мы — люди, и мы — герои, и мы — чудовища, и мы — всё это сразу, и мы — никто, и мы — все, и мы — Родерик, вождь клана Волков, который смотрит в пустоту и видит в ней своё отражение — стареющего воина, который продал душу своего сына, чтобы спасти свой народ, и отражение это улыбается, и улыбка его — пуста, как пуста сама вечность, и пустота эта — его награда, и награда эта — его проклятие, и он принимает её, потому что выбора у него нет, и он уходит, и ветер воет за стенами шатра, и холод проникает сквозь шкуры, сквозь доспехи, сквозь кожу, добираясь до костей, и кости ноют, как ноют у старого волка, который прожил слишком долгую жизнь и видел слишком много зим, и каждая зима оставляла след на его теле, и эти следы — шрамы, переломы, сросшиеся, но всё равно ноющие при смене погоды, и сейчас — смена погоды, и он чувствует, как приближается буря, и буря эта — битва, и битва — это смерть, и смерть — это жизнь, и жизнь — это сделка, и сделка — это душа, и душа — это Эрик, и Эрик — это его сын, и его сын — это он сам, и он сам — это Мортимер, и Мортимер — это лич, и лич — это бессмертие, и бессмертие — это проклятие, и проклятие — это жизнь, и жизнь — это сон, и сон — это явь, и явь — это сон, и мы спим, и видим сны, и не можем проснуться, потому что проснуться — значит умереть, а мы не хотим умирать, мы хотим жить, и мы живём, и мы дышим, и мы сражаемся, и мы продаём души своих детей, и мы побеждаем, и мы проигрываем, и мы — Родерик, вождь клана Волков, и это — его история, и она — не закончена, и он пишет её своими руками, сжимающими меч, и меч этот — уже не просто оружие, это — его судьба, и судьба — это его выбор, и выбор — это сделка, и сделка — это душа, и душа — это Эрик, и Эрик — это его сын, и его сын — это всё, что у него есть, и он отдал это всё, чтобы спасти всех, и теперь он стоит на пороге, и порог этот — между жизнью и смертью, и он не знает, какую сторону выбрать, и выбирает жизнь, но жизнь — это уже не жизнь, это — существование, и существование — это процесс, и процесс — это движение, и движение — это борьба, и борьба — это боль, и боль — это память, и память — это душа, и душа — это Эрик, и Эрик — это его сын, и его сын — это он сам, и он сам — это... это... это... он не может закончить, потому что слова кончаются, и он стоит в шатре, смотрит на потухающий костёр, и думает о том, что когда-нибудь, может быть, он простит себя, или не простит, или простит, но не до конца, и это не-до-конца — хуже всего, потому что оно не даёт покоя, и он будет жить с этим до конца своих дней, и конец этот будет не скоро, а если и скоро — то он будет долгим, как вечность, и вечность — это тишина, и тишина — это шепот, и шепот — это имя, и имя — это Эрик, и Эрик — это его сын, и его сын — это... это... это... тишина.

Когда Мортимер ушёл, Родерик остался один. Он смотрел на костёр, который почти погас, и думал о сыне — о маленьком Эрике с золотыми волосами и голубыми глазами, который спал сейчас в своей палатке и, наверное, видел сон, в котором он — паладин, и убивает демонов, и спасает мир, и отец гордится им, и народ ликует, и он счастлив, и он не знает, что завтра его отец скажет «да», и сделка состоится, и душа его будет продана, и он станет собственностью некроманта, и будет гореть в кристалле Малассы, и гореть он будет вечность, и вечность — это долго, очень долго, и он будет гореть, и не погаснет, потому что души не гаснут, они только переходят из рук в руки, и каждая рука оставляет на них след, и след этот — боль, и боль — это память, и память — это жизнь, и жизнь — это сон, и сон — это реальность, и реальность — это Родерик, и Родерик — это отец, и отец — это предатель, и предатель — это герой, и герой — это трус, и трус — это смельчак, и смельчак — это тот, кто не боится умереть, но боится жить с мыслью, что он предал того, кого любил, и он живёт с этой мыслью, и она гложет его, и он гложет её, и они — одно, и он — Родерик, и он — не Родерик, он — никто, и звать его никак, и он стоит на краю пропасти, и смотрит вниз, и внизу — чернота, и чернота смотрит на него, и он прыгает, и падает, и летит, и в полёте — свобода, и свобода — это смерть, и смерть — это жизнь, и жизнь — это сон, и сон — это Эрик, и Эрик — это всё, что у него есть, и он отдал Эрика, чтобы спасти Эрика, и это — ирония, и ирония — это смех, и смех — это слёзы, и слёзы — это боль, и боль — это память, и память — это сделка, и сделка — это душа, и душа — это Эрик.

— Прости меня, Эрик, — прошептал он, и его шёпот был тихим, как вздох, как последний выдох умирающего, как ветер, который воет за стенами шатра и уже не кажется холодным, потому что холод — внутри, и снаружи — не холод, снаружи — только ветер, и ветер этот — память, и память — это боль, и боль — это жизнь, и жизнь — это сон, и сон — это Эрик, и Эрик — это его сын, и его сын — это он сам, и он сам — это... — Но отец должен спасти свой народ. Даже если для этого нужно продать душу собственного ребёнка.

Ветер выл. Костёр почти погас, оставив после себя лишь красные угли, которые тлели и тихонько потрескивали, как трещат кости в огне, когда их сжигают после битвы, чтобы мертвецы не встали и не присоединились к армии некроманта, и эта ирония — что он сам только что нанял некроманта, чтобы тот воскресил его павших воинов, — не ускользнула от Родерика, и он усмехнулся в темноту, и усмешка его была такой же горькой, как полынь, и такой же пустой, как глаза Мортимера, когда тот смотрел на него и говорил о сделке, и Родерик сидел в своём шатре, и слушал, как ветер воет, и думал о том, что завтра придёт новый день, и в этом новом дне — новая битва, и в этой битве — новые смерти, и среди этих смертей, может быть, будет и его собственная, и если он умрёт, то не увидит, как некромант забирает душу его сына, и это — хорошо, а если не умрёт — то увидит, и это — плохо, но он не выбирает, он просто идёт, и идёт, и идёт, и не останавливается, потому что остановиться — значит умереть, а он не хочет умирать, он хочет жить, и он живёт, и он дышит, и он сражается, и он побеждает, и он проигрывает, и он — Родерик, вождь клана Волков, и это — его история, и она — продолжается.

СЦЕНА МЕЖДУ ГЛАВАМИ: РАЗГОВОР У КОСТРА

(Лагерь в Лесном Союзе. После нападения демонов.)

Она нашла меня у ручья — не услышал, как подошла, потому что эльфы умеют двигаться бесшумно, даже когда идут по сухим листьям, даже когда ветки хрустят под ногами, они как-то умудряются ступать так, что звук остаётся где-то в другом месте, а здесь — только тишина, и ты сидишь, смотришь на воду, и вдруг рядом появляется кто-то, и ты вздрагиваешь, потому что не ожидал, и это «не ожидал» — самое страшное, потому что если враги подойдут так же бесшумно, ты не успеешь взять молот, и они убьют тебя, и ты даже не вскрикнешь, только упадёшь, и вода, чёрная, холодная, приняла бы тебя, и ты стал бы частью этой воды, и она понесла бы тебя вниз, к морю, к океану, к бесконечности, и ты растворился бы, исчез, перестал быть, и никто не узнал бы, где ты, и не вспомнил бы о тебе, потому что вода не запоминает тех, кто в ней утонул, она просто течёт, и течёт, и течёт, и не останавливается.