Жизненная сила, голодание и питание: физиологическое исследование целебной силы голодания, а также новая теория связи пищи с жизненной силой человека

Инстинкт, стало быть, знает, когда нет нужды в пище, — нет силы её переварить, а потому и не возникает никакого желания её принять. Голод упраздняется. Мы замечаем это особенно в случаях простуды и родственных ей недомоганий, когда обоняние — а следовательно, и вкус — почти или полностью утрачивается; но во всех случаях испытывается это отсутствие аппетита, если бы только мы это осознавали. Здесь действует инстинкт — руководство самой Природы, — и этому руководству можно безопасно следовать до тех пор, пока не появляется аппетит. Голод сам подскажет, когда нужна пища, и, покуда этот сигнал не получен, есть не следует вовсе. Подобное воздержание принесёт одну лишь пользу.

Полное воздержание от всякой пищи во время болезни есть, следовательно, один из наших первичнейших и мощнейших инстинктов. То, что этот инстинкт верен и что теория голодания подкрепляется неопровержимыми фактами и логикой, я постараюсь показать в следующей книге.

Подведём итог: нетрудно увидеть, что если эта теория болезни — её природы и исцеления — верна (а я тем самым бросаю вызов всякому, кто попытался бы успешно её опровергнуть); если существует «единство и целостность» всякой болезни, все они происходят из одной общей причины, а различные так называемые болезни суть лишь разные обличья, стороны или способы выражения этой первичной болезни; и если причина этой первичной болезни заключается (помимо душевных влияний и механических повреждений) в неподобающем удержании в организме отработанного, выделительного вещества, а сама болезнь есть лишь деятельный процесс изгнания этого вещества; если всё это верно, мы легко можем убедиться, что существует лишь один метод исцеления — устранить причину; изгнать из организма этот избыток лишних нечистот — то самое «дурное вещество» Себастьяна Кнейппа, которое в равной мере является причиной всякой болезни. Старые водолечители осознавали эту истину, и все их усилия были направлены именно в это единственное русло, вследствие чего, как нам известно, они постоянно добивались самых удивительных исцелений — притом в случаях, признанных «обычными» врачами безнадёжными.

Так вот, в организм это нечистое вещество может нормальным образом проникать лишь двумя путями — через лёгкие, при вдыхании нечистого воздуха, или через желудок, при проглатывании неподобающей пищи и питья. Никаким иным путём нечистоты (в нормальных условиях) никогда не вводятся в кровообращение — а тем самым и в организм в целом.

И существует лишь один способ, каким это вещество может быть изгнано, — через выделительные, или очистительные, органы. Уравновешивая и регулируя усилия этих органов и поддерживая их в постоянной деятельности — стимулируя их функции до наивысшей степени, — только таким путём, и никаким иным, мы вообще можем надеяться излечить болезнь, устраняя её причины. Лечение, направленное на любую иную цель, преследующее любую иную задачу, есть попросту напрасно потраченное усилие и никоим образом не поможет достижению подлинного исцеления, — даже если оно и не причинит явного вреда.

И мы можем также легко увидеть средства для предотвращения всякой болезни. Прекратите вводить в организм нечистое вещество (твёрдое, жидкое, газообразное). Дышите чистым воздухом постоянно — правило достаточно простое для соблюдения. Пейте самую чистую воду — тоже достаточно просто. Ешьте лишь самую чистую пищу — ах, вот тут-то мы и сталкиваемся с вопросом о питании; вопросом, то есть, о качестве потребляемой пищи — в отличие от вопроса о её количестве. Поскольку последний вопрос как раз и рассматривается на протяжении всей остальной части этой книги, здесь я вынужден прерваться, чтобы кратко рассмотреть вопрос о качестве, — возвращаясь к вопросу о количестве в последующих главах.

КнигаII. Физиология и философияголодания

Глава1. Качество: вопрос питания

«И сказал Бог: вот, Я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя; — вам сие будет в пищу». — Бытие, I, 29.

Многим из моих читателей, без сомнения, покажется чем-то вроде парадокса — если не просто занятным казусом, — что я посвящаю целую главу вопросу питания, тогда как на всём протяжении этой книги я, по сути, не советую придерживаться никакой диеты вовсе! Но следует помнить, что всякое голодание, сколь бы продолжительным оно ни было, рано или поздно должно закончиться; и с этого момента приём пищи будет возобновлён на регулярной основе. Более того, многие люди, которые — то ли по причине деловых или общественных обязательств, то ли из-за недостатка полного доверия к предлагаемой системе — не могут или не желают приступить к полному и продолжительному голоданию, всё же могут быть убеждены испробовать серию коротких голоданий, чередующихся с днями лёгкого питания. В подобных случаях пища, разумеется, необходима — точно так же, как она необходима на протяжении обычного течения жизни. Пусть читатель помнит: вредна пища лишь при болезненных состояниях; постоянное же лишение пищи или полуголодание при добром здравии я порицаю и отвергаю столь же решительно, как это мог бы пожелать самый суровый мой критик. При таком положении дел перед нами встаёт следующий вопрос: если дан достаточно здоровый организм, способный усваивать и с пользой употреблять пищу, и если принять, что предлагаемая пища тщательно пережёвывается и не принимается в чрезмерном количестве, — какова же наилучшая пища, которую следует давать подобному организму, дабы получить от неё наилучшие результаты? Иными словами, какова, при прочих равных условиях, наилучшая пища, допустимая как для выздоравливающего, так и для здорового человека, — коль скоро среди допустимых продуктов непременно должен существовать некий выбор, поскольку далеко не все продукты питания, очевидно, одинаково благотворны?

Доктор Дьюи, а в меньшей степени и мистер Флетчер, и другие, придерживаются того мнения, что это дело не столь важно, лишь бы количество было достаточно сокращено, а пережёвывание — достаточно тщательным. В известной мере подобный довод, разумеется, приемлем; но я полагаю, что ещё лучшие результаты последовали бы за принятием более естественного питания, употребляемого при соблюдении тех же самых правил. Говоря напрямик, моя мысль такова: одни виды пищи неизбежно должны быть более здоровыми и более естественными, нежели другие; далее, о многих видах пищи известно, что они вредны (не говоря уже о том, что они вовсе не питательны), в сколь угодно малых количествах их ни принимай. Опять же, многие виды пищи можно считать более или менее естественными и благотворными во всякое время и при всех обстоятельствах (когда вообще желательно принимать пищу), тогда как иные виды пищи неестественны и пагубны для организма во всякое время и при всех обстоятельствах, — причём степень вреда зависит от количества принятого: чем больше съедено такой пищи, тем больше вред.

Позвольте мне сделать свою мысль несколько яснее с помощью примеров. Едва ли, полагаю, кто-либо станет оспаривать, что яд гремучей змеи, например, вреден и пагубен в любом случае, при любых мыслимых условиях. И напротив, можно с уверенностью сказать, что ломоть хлеба из цельной пшеничной муки есть добрая пища, здоровая и питательная, при любых условиях, при всех обстоятельствах (когда вообще желательно принимать пищу).

Точно так же, полагаю я, всякий продукт питания должен быть более или менее здоровым либо более или менее вредным; а философия, разум и опыт должны определить для нас, в какой мере то или иное верно. При таком положении дел, если мы желаем сохранить здоровье и силу, следует принимать в пищу лишь те продукты, которые доказали свою наибольшую благотворность, — поскольку тот факт, что организм способен усваивать, употреблять и без каких-либо видимых дурных последствий выводить некоторые не столь здоровые (а то и вовсе крайне нездоровые) продукты питания, лишь доказывает, что организм способен выдержать дурное действие подобной пищи, но никоим образом не доказывает, что более высокая степень здоровья, силы и жизненности не была бы достигнута, если бы принимались более естественные продукты, — и в таком случае та энергия, что была затрачена на преодоление и изгнание нездорового пищевого вещества, могла бы быть с большей пользой употреблена в другом месте, на поддержание структурной целостности организма.

Далее, я убеждён, что то, что является доброй и здоровой пищей для одного человека, непременно является таковой и для другого. Одни и те же виды пищи в равной мере вредны или благотворны для всех. Лишь ошибочные убеждения и ложные учения врачебного сословия мешают нам увидеть полную разумность этого утверждения. Врачи неизменно и упорно утверждали, что добрая и здоровая пища для одного человека вовсе не обязательно является таковой для другого; что индивидуальные особенности, отличающие организм одного человека от организма другого, столь полны и абсолютны, что оправдывают предположение, будто пища может быть благотворна для одного человека и вредна для другого. Короче говоря, они провозглашают и защищают то, что доктор Пейдж столь метко назвал «глупейшим из всех афоризмов», а именно: «Что одному мясо, то другому яд». Как это изречение обыкновенно понимается, оно, я убеждён, есть одно из самых ошибочных — и пагубно ошибочных — изречений во всём английском языке. В том виде, в каком оно обыкновенно принимается, оно провозглашает ложное учение, поддерживает ложную философию и от начала до конца нелогично и ошибочно. Его пагубные последствия едва ли можно переоценить. Теперь я попытаюсь обосновать эти, быть может, несколько смелые обвинения и доказать правильность своей позиции.

Следует, стало быть, заметить, что за единственным исключением человека всякий класс животных питается своим особым, присущим ему видом пищи. Все собаки, например, едят практически одну и ту же пищу и примерно в одном и том же количестве (когда здоровы, — ведь, заболев, они голодают!) во всякое время и при всех обстоятельствах. Если собаку кормят молоком, мясом и сухарями в определённых количествах, покуда она живёт в Англии, нам и в голову не приходит сколько-нибудь заметно изменять её рацион, возьми мы её с собою в Америку или в тропики. Рацион в последнем случае, пожалуй, был бы несколько уменьшен, но это затронуло бы лишь его объём, а вовсе не качество предлагаемой пищи. И точно так же мы были бы весьма удивлены, найдя собак, питающихся совершенно иными веществами в какой бы то ни было части света, куда бы мы ни отправились; если бы, скажем, их кормили репой, устрицами, фаршевым пирогом, сеном да квашеной капустой! — и всё же я должен со всей серьёзностью настаивать на том, что подобное нечестивое сочетание ничуть не хуже и не противоестественнее того, что якобы «цивилизованные» мужчины и женщины отправляют в свои желудки на протяжении суток!

Разумеется, в рационе могли бы произойти те или иные видоизменения или перемены, но перемены эти были бы не в роде пищи, а лишь в степени, и мы, несомненно, почувствовали бы, что подобные собаки, чей рацион был изменён на совершенно иной род пищи, живут в подобных ненормальных, изменённых условиях скорее вопреки, нежели благодаря своему новоприобретённому режиму, и склонны были бы полагать, что те же самые собаки могли бы быть неизмеримо здоровее и жить дольше при своём более естественном рационе. То же самое верно и для всякого иного вида животных; у каждого рода есть своя надлежащая и естественная пища, назначенная природой, и всякая попытка отступить от этого рациона и жить на иной, совершенно неестественной пище неизбежно должна ослабить, лишить жизненных сил и в конечном счёте погубить организм того животного, что пытается жить вопреки неизменным диетическим законам Природы.

Так вот, если это верно для всякого иного вида животных, то это должно быть верно и для человека. Хотя, разумеется, следует учитывать значительные индивидуальные различия и особенности, тем не менее, как указал доктор Пейдж: «Все люди в основе своей одинаковы; и тело каждого человеческого существа устроено по определённому образцу, а этот образец соответствует общим принципам, приложимым ко всем без исключения людям». То есть все они принадлежат к одному и тому же роду, а следовательно, и пища их, в известных пределах, также должна быть сходной. Для человека, как и для всякого другого животного, существует своя естественная пища, и всякое отступление от этого рациона рано или поздно неизбежно проявится в той или иной форме болезни. Обратное было бы немыслимо. Будь это возможно, это означало бы существование в Природе такого закона, который можно безнаказанно нарушать без всяких дурных последствий. Человек никогда ещё не открыл такого закона, и никогда его не откроет, — ибо такого закона не существует.

Итак, главное моё утверждение таково. Для человека, как и для всякого другого животного, в Природе существует некая стандартная, или нормальная, пища, и человек (в известных пределах) обязан ограничивать свой рацион именно этой пищей, если он хочет сохранить здоровье. Всякое полное отступление от этой системы питания — такое, например, как постоянное питание пищей, предназначенной для совершенно иного класса животных, — неизбежно приведёт к болезни и смерти. Говорит доктор Уэйт: «Индивидуальность, судя по всему, оказывает на пищеварение гораздо меньшее влияние, чем можно было бы ожидать».

На всё это можно было бы возразить, что практический опыт показал нам: одна и та же пища не подходит всем без исключения; напротив, одно из самых обычных наблюдений состоит в том, что один и тот же продукт питания может быть съеден с удовольствием одним человеком, тогда как у другого он вызывает тяжкое расстройство пищеварения или иные неприятности. Или что пища, которая питает одного человека и, по-видимому, вполне ему подходит, вызывает сыпь, понос или иные симптомы у другого. Я вполне допускаю всё это, но не думаю, что это хоть сколько-нибудь изменяет или затрагивает мою позицию. Это никоим образом не опровергает основополагающего принципа, согласно которому род человеческий должен целиком питаться своей нормальной пищей. Это доказывает лишь то, что в своём нынешнем физическом состоянии эти люди неспособны с пользой усваивать и переваривать те или иные конкретные продукты. Это никоим образом не показывает, что, будь эти люди физиологически нормальны, эти продукты не переваривались бы легко и с пользой — как это и происходит в большинстве случаев. Иными словами, это доказывает лишь то, что организм в подобных случаях находится в ненормальном или патологическом состоянии — быть может, обладая особым химическим составом, — и что этот ненормальный организм, реагируя по необходимости ненормально, производит ненормальные результаты. Доктор Джексон, по сути, ухватил самую суть проблемы, когда сказал: «...если бы я имел в виду его конечное благо, я постарался бы изменить состояние его желудка так, чтобы он мог есть то, что само по себе для него лучше, вместо того чтобы позволять его болезненной потребности диктовать, что он обязан есть».

Но если дан здоровый и нормальный организм, то и логика, и опыт равно доказывают, что при нормальной реакции последовали бы и нормальные состояния; в каковом случае нормальная пища человека переваривается легко и совершенно, без каких-либо неблагоприятных последствий, каких и не следует ожидать и каковых на деле не происходит в случае с пищей неестественной.

Итак, если признать, что одни виды пищи неизбежно лучше для нас, чем другие, — а это утверждение, полагаю, едва ли кто станет оспаривать, — следующий вопрос, который предстоит решить, таков: какова наилучшая пища для человека? Из вышеприведённого рассуждения мы вправе дать определённый ответ на этот вопрос: наиболее естественная.

Если же признать, что наиболее естественная пища, при прочих равных условиях, была бы и наилучшей, тогда, в свою очередь, встаёт вопрос: какова наиболее естественная пища? И, пытаясь на него ответить, мы тотчас же вступаем на одно из самых ожесточённо оспариваемых полей сражения во всей истории медицины. Вопрос о том, является ли человек по природе вегетарианцем; является ли мясо нормальной, здоровой пищей; является ли, короче говоря, человек по природе плотоядным, травоядным, зерноядным, плодоядным или всеядным существом, — один из самых горячо оспариваемых пунктов во всей истории медицинской науки. Но это тот пункт, в который я не могу здесь углубляться, сколь бы занимательным ни могло оказаться его обсуждение. Скажу лишь, что, с какой бы мыслимой точки зрения ни рассматривать доводы в пользу вегетарианства (или фрукторианства), они становятся тем сильнее и убедительнее, чем внимательнее их исследуют и рассматривают, тогда как доводы, выдвигаемые против этой практики, оказываются тем более скоропреходящими и лишёнными разумных оснований.

То, что ныне потребляется «слишком много мяса», признаётся почти повсеместно; но что человек может обойтись без мяса вовсе — и стать от полного отказа от его употребления лучше, здоровее и сильнее, — это, быть может, на первый взгляд покажется моим читателям преувеличением. Однако дело обстоит отнюдь не так. Мясо не есть естественная пища человека, поскольку он не является ни плотоядным, ни всеядным животным, — что бы ни говорили физиологи. Всякий довод, почерпнутый из сравнительной анатомии, из физиологии, из химии, из опыта, из наблюдения и — при правильном его применении — из здравого смысла, равно как и доводы, почерпнутые с точек зрения сельскохозяйственной, гигиенической, этической и гуманитарной, — все они согласно доказывают, что человек не есть плотоядное животное; и что если он и предаётся этой привычке, то себе же во вред; и что он, по сути дела, сохраняет здоровье вопреки, а не благодаря этой нездоровой, неестественной и ненормальной привычке. Наше рассуждение, приведённое выше относительно низших животных, приложимо и к человеку; и у него также неизбежно следует — не может не следовать — заметное вырождение вследствие подобного коренного отступления от его нормального питания. Он никогда не сможет быть столь же здоров при господствующей ныне «смешанной» диете, сколь он был бы здоров, если бы следовал велениям Природы и питался своей естественной пищей — плодами и орехами, употребляемыми преимущественно в сыром, первозданном виде. Всякий элемент, потребный организму, можно, как показывает химический анализ, обнаружить в этих продуктах, причём в надлежащей пропорции, тогда как, будучи живой пищей, а не просто «мёртвым пеплом» — а именно это только и остаётся после варки, — они, как выяснится, доставляют такую степень жизненной энергии и силы, какой никакая варёная пища никогда не доставляла и доставить не могла. Это и есть естественный рацион человека, и он должен был бы стать всеобщим.

Мне известно, что против этого совета будет выдвинуто едва ли не бесчисленное множество возражений, притом по самым разным основаниям. Здесь я не могу останавливаться на их рассмотрении, поскольку надеюсь сделать это подробно в дальнейшем томе, посвящённом вегетарианскому питанию в целом, — где я рассмотрю вопрос о качестве пищи так же, как в настоящей книге рассмотрел вопрос о её количестве. Здесь же мне придётся ответить на одно возражение — то, что выдвигается против принятия этой практики чаще всего, — поскольку я уверен, что оно тотчас же придёт на ум обычному читателю.

Можно утверждать — и для многих умов это весьма серьёзное и вполне обыденное возражение, — что человек, живя столь долгие века на варёной, предположительно неестественной пище, ныне более приспособлен именно к этому рациону, нежели к своей исходной, сырой пище, — и что попытка вернуться к подобному рациону сопровождалась бы серьёзными и пагубными последствиями. Как заметил доктор Гудфеллоу: «Условия жизни настолько изменились, что естественная пища наших предков была бы теперь неестественна для нас, живущих в столь иных условиях».

Но это возражение полностью опровергается фактами дела, которые состоят в том, что те, кто пытался осуществить эту реформу и вернуться к первоначальным, естественным условиям в отношении своего питания, делали это легко и быстро — притом с одной лишь заметной пользой для себя, как в физическом, так и в душевном отношении. Как обычно и бывает, обращение к самим фактам дела опровергает априорные теории. Далее, это утверждение опровергается, как мне представляется, и тем фактом, что в пищеварительном аппарате человека не произошло вовсе никаких анатомических изменений со времён самой глубокой древности. Если бы тело постепенно «привыкло» к варёной и неестественной пище, этого, конечно же, никак не могло бы быть, — ибо приспособительная способность Природы во всех тех случаях, где подобное приспособление действительно необходимо или в каком бы то ни было смысле «естественно», слишком велика. На деле организм вовсе не приспособился к новому рациону — и он ничуть не менее вреден для организма теперь, чем был всегда. Утверждать, будто нездоровая вещь может стать здоровой лишь оттого, что многие поколения жили подобным образом, вопреки её пагубным последствиям, представляется мне попросту нелепостью. Мы, скорее, должны предположить, a priori, что следствием подобного образа жизни явилось бы вырождение организма тех людей, что так живут, — что как раз и происходит на деле.

Позвольте мне пояснить свою мысль чуть подробнее: предположим, что некое семейство всегда воспитывалось в нечистом воздухе — редко или никогда не вдыхая чистого воздуха «под открытым Божьим небом». Предположим, что потомство этого семейства также воспитывалось в тех же самых условиях — и их дети также, и так далее на протяжении многих поколений. Что мы вправе ожидать найти по прошествии столь долгого времени? Если бы вообще уцелели какие-либо представители подобного семейства, разве не следовало бы нам ожидать найти в них собрание выродившихся, больных людей? Разумеется, именно так! И нас едва ли соблазнило бы утверждение, будто постоянное пребывание в этом скверном воздухе сделало его сколько-нибудь более нормальным или более здоровым, нежели чистый, естественный воздух под открытым небом. Разве не заявил бы любой врач, что переход подобного человека из скверного воздуха в чистый не мог бы принести ему ничего, кроме блага, и притом немедленного блага? Стал ли бы он утверждать, будто сколько угодно поколений, проживших в подобном воздухе, могли бы сделать его лучше и нормальнее для последнего поколения, нежели для первого?

И почему бы этому не относиться в равной мере и к пище? На каком логическом основании можно утверждать, что этот закон применим в одном случае, но не в другом? Сколько бы поколений ни прожило на ненормальном, извращённом рационе, возвращение к первоначальному, естественному питанию не может не сопровождаться великой и постоянной пользой для пациента.

Всё, что требуется для доказательства высказанного здесь, пусть и весьма догматически, положения, — это отбросить предвзятые мнения и предрассудки и честно испытать в течение нескольких недель фрукторианский рацион. Стоит лишь честно испытать его подобным образом, и никакого сомнения относительно окончательного вердикта быть уже не может. Жизнь откроется в такой полноте, какая доселе и не снилась, — с такой степенью поддерживаемой жизненности, о какой испытавший это прежде не имел ни малейшего понятия; в жизни обнаружится новый, ранее неведомый вкус — короче говоря, человек «прибавит жизни к своим годам и годы к своей жизни». Я всячески посоветовал бы пациенту, выходящему из голодания, — чей аппетит к тому времени можно уже считать нормальным, — принять этот фрукторианский рацион и, по крайней мере, честно его испробовать. Он убедится, что рацион этот обладает всеми теми свойствами, что здесь ему приписываются, и, без сомнения, ещё многими сверх того. Более того, этот рацион сделает его в будущем практически неуязвимым для всяких болезненных состояний!

Глава2. Голодание как средство исцеления: исторический очерк

Изучив вкратце воздействие неестественного питания на организм — вопрос о качестве потребляемой пищи, — мы должны теперь обратиться к рассмотрению главной темы этой книги: вопросу о количестве потребляемой пищи и его воздействии на организм, когда оно чрезмерно, — вопросу о количестве. Здесь моя цель будет состоять в том, чтобы показать, что даже наилучшая пища, съеденная в избытке, служит причиной засорения организма и, как следствие, болезни, — причём менее здоровые и более грубые виды пищи, естественно, скорее и вернее становятся причиной более скверных и тяжких болезней.

То, что принято называть «голоданием», можно, пожалуй, определить как полное воздержание от всякой пищи или питания — жидкого или твёрдого — на протяжении большего или меньшего срока; сам процесс воздержания от пищи, по какой бы причине это ни происходило, и составляет «голодание», а продолжительность подобного воздержания составляет его «срок». Разумеется, все мы голодаем большую часть времени, поскольку в некотором смысле мы голодаем всякий раз, когда не принимаем пищу, и само слово «завтрак» (breakfast, буквально «прерывание голода») подразумевает прерывание долгого (!) срока голодания — со времени вечерней трапезы накануне. Однако мы, разумеется, обычно не связываем эту мысль со словом «голодание»; мы говорим, что такой-то человек голодал один день, или одну неделю, или один месяц, или сколько бы то ни было ещё, — или даже что он «голодает с самого раннего утра» (если сейчас уже вечер), но едва ли скажем, что человек «голодал два часа»! Из всего этого мы можем заключить, что, вообще говоря, принято считать, будто человек начинает своё голодание с пропуска первой трапезы. С этого момента его и можно считать голодающим — вплоть до того, как питание будет возобновлено.