Бывшие. Я больше не твоя

— Где игрушки, мамочка? — тут же оживилась моя принцесса.

— Иди сюда, — Елисей подзывает к себе сестру.

Я вижу, что кое‑какие игрушки всё же приглянулись моему сыну, но он почему‑то не прикасается к ним. Зато Сана очень ловко перебирает одну за другой. Пальчики её скользят по пластику, по ткани, по металлу — она изучает каждую вещь, будто читает книгу, и от этого у меня в груди всё сжимается: как же много она узнаёт через прикосновения, как по‑своему видит мир…

— Я хочу порадовать сына.

— Он не твой сын, Камал! — боже, я столько раз мысленно говорила это. Всегда очень уверенно произносила, а сейчас голос предательски просел. Словно земля под ногами дрогнула, и я вдруг почувствовала, как эта фраза, такая твёрдая в мыслях, в реальности рассыпается на мелкие осколки, не выдерживая тяжести его взгляда.

— Восьмого сентября две тысячи восемнадцатого года. Роженица Руслана Алиева, полных двадцать четыре года. Родила мальчика, весом три килограмма восемьсот грамм, ростом…

— Без тебя знаю, с каким ростом родился мой ребёнок, — на слове «мой» делаю акцент.

— Прекрати ерепениться. Я и по‑другому могу с тобой поговорить.

— Снова ударишь? — соскакивает с языка быстрее, чем я успеваю подумать.

— Что за ерунду ты несёшь?

— А что ты сделаешь?

— Сделаю тест ДНК. Это, конечно, чисто формальность. Но суд…

Прыскаю со смеху, но это скорее нервное. Смех выходит сухим, колючим, будто из горла рвётся не веселье, а осколки льда.

— Камал, суд всегда на стороне матери. Если он, конечно, хорошо не проплачен! — скрестив руки на груди, с вызовом смотрю на Камала. — У меня своя квартира, официальная работа, хороший доход. Дети помимо основного образования ходят на кружки и секции. Максимум присудят тебе быть воскресным папой.

— Это ты свой клоповник в двухэтажке в Солнечном хорошей квартирой называешь?

— У меня нормальная квартира! С хорошим ремонтом, и дом хоть и сталинской постройки, вполне крепкий, и в нём недавно сделали капитальный ремонт.

— В том‑то и дело, что давно! Да у тебя подъезд засраный!

— Обычный у нас подъезд. Там подростки просто жгли что‑то. Именно поэтому он смотрится столь непрезентабельно. И, в конце концов, в подъезде мои дети не живут. И клопы у нас не водятся.

— Есть много способов, Руслана, — не унимается Галиев.

— Ну, если только вашими стараниями! — вот же сволочь. Всё‑таки вывел меня на эмоции. — Только вот если я им предоставлю справки о побоях, видео того момента, как ты выставляешь меня из дома… Там как раз прекрасно видно твоё не совсем адекватное состояние.

— Что ты несёшь, Руслана. Какое ещё видео?

— Твоя благоверная мне его прислала через неделю, как всё произошло. С подписью, — достаю телефон и в облаке нахожу то самое видео, сую его под нос Камалу. — «Это тебе напоминалка, чтобы ты не вздумала забыть то, как сильно мой Камал тебя ненавидит».

Само видео не воспроизвожу. На стоп кадре расплывчато видно лишь очертания дома Галиевых и три силуэта.

Где жёнушка Галиева только мой новый номер нашла?! Хотя подозреваю, что ей служанка доложила. Миа должна была выкрасть мои документы из дома Галиевых и принести их мне. Я, бестолочь, додумалась сказать ей сразу, где лежит ожерелье. Скорее всего, она его забрала сразу, а документы и не думала мне приносить.

— Что за ерунда. Айша в таком состоянии была, что с постели встать не могла. Она в себя начала приходить месяца через два только.

— Ну тогда не знаю. Вариантов не так уж много, — развожу руками.

— Даже не смей намекать на мою мать! — подняв указательный палец вверх, он смотрит на меня полными гнева глазами. — Она любила тебя, приняла как дочь, а ты вонз…

— Вонзила нож вам в спину, — говорю совершенно спокойно. — Помню‑помню.

— Как я мог полюбить тебя? — в глазах Камала отражается боль. — В тебе же нет ничего святого. Развожу руки в стороны, пожимая при этом плечами, дескать, сама не знаю, вот как так-то…

Оказывается, изводить Камала доставляет мне немало удовольствия. Но вот только что‑то внутри меня щёлкает, когда я вижу, как меняется его лицо. И от этого удовлетворения не остаётся и следа — вместо него приходит неловкость, будто я переступила черту, которую сама же и начертила, и теперь не знаю, как вернуться назад.

— Мама, — хныкая, дочка идёт в мою сторону. — Мама, я плохая, мама.

— Что за глупости, родная? — сажусь на корточки, обнимаю дочку, а у самой сердце щемит. — Ты у меня самая замечательная. Что тебя расстроило?

— Дядя мне ничего не привёз. Совсем ничего, — Сана продолжает плакать, а я с укором поднимаю взгляд на Камала.

— Я как‑то… — что‑то невнятное пытается сказать, но я его не слушаю.

— Не реви, сестрёнка, — Елисей обнимает Сану, а потом берёт её за руку, отводит от меня в сторону. — Там вообще нормальных игрушек нет, — по лицу Камала скользнула тень. — Идём к реке. Мама новые формочки купила, буду тебе замок из песка строить.

— Елисей, я сейчас.

— Догоняй, мам!

— Вот чёрт. Я что‑то совсем о девочке не подумал. Вернее, подумал, но не…

— Но не переживайте, господин Галиев. Она как‑нибудь переживёт, — говорю, а у самой за дочь сердце рвётся. Она же совсем крошка, ну как ей объяснить теперь?

Но с другой стороны, я сейчас мысленно потираю руки. Из‑за того, что Сана не видит, развивается она не по возрасту. Хотя это врачи так говорят. Она развивается по возрасту, но просто не так, как обычные дети. Она воспринимает всё на слух, многое определяет по запаху и говорит то, что думает, совершенно не заботясь о том, обижает она своими словами кого‑то или нет. Выражения лиц тех, кто рядом с ней, она же в тот момент не видит.

Близкое окружение, друзья, мои коллеги, те, с кем я более‑менее дружна, они все это понимают и относятся к зачастую резким и прямолинейным высказываниям моего ребёнка нормально. Только те, кто плохо нас знают, могут обидеться и посчитать моего ребёнка умственно отсталым. Хотя многие говорят, что, напротив, Сана очень умная, потому что её высказывания всегда бьют в цель, по самому больному. Не каждый взрослый так умеет.

Но, к огромному сожалению, именно это качество она унаследовала от своего отца. А ещё отношение к самой себе она определяет не только по словам, но и по поступкам. Подарки, даже самые незначительные, добавляют очков при знакомстве. Камал сейчас, сам того не подозревая, очень сильно обидел дочку. Теперь ему с ней общий язык не найти. Моя маленькая обижуля будет от него воротить свой маленький носик.

— Я хочу видеться с сыном.

— Так повидался же!

— Ты же понимаешь, о чём я! Я хочу, чтобы Елисей знал…

— У Елисея впереди ещё два этапа соревнований! — говорю резко, хотя и стараюсь держать себя в руках. — Они важны для него. Только посмей выбить его из колеи.

— Соревнования?! — Камал задумался, посмотрел по сторонам, а затем снова перевёл на меня свой взгляд. — Хорошо, я пока ничего не стану говорить ему! — отрезает резко, будто одолжения мне делает. — Теперь по твоей девочке. Завтра мне должен перезвонить Симаков Августин Артёмович, он…

— Мы были у него. Он, как и все, говорит, что Сане ничего не поможет, потому что гипоксия подъела затылочную часть головного мозга, и центр зрительного нерва развивался неверно. Он даже смотреть нас не стал. МРТ ему нашего хватило.

— Значит, нужно ещё…

— И ещё мы тоже были! Уезжай, Камал. Мне к детям нужно.

Обойдя Галиева, я бодрым шагом прошла мимо него и вышла за калитку. Шаги мои звучат твёрдо, но внутри всё дрожит, будто я бегу не от него, а от самой себя — от воспоминаний, от боли, от страха, что всё это снова накроет меня с головой, и я уже не смогу подняться.

11 глава

Камал

Я, как идиот, купил кучу воздушных шаров, нанял аниматоров, причём очень хороших, со специальным образованием чтобы и девочку, Сану, смогли развлечь.

Прождал на протяжении двух часов, но так никто и не пришёл.

Я оплатил так и не пригодившиеся услуги аниматоров и распустил всех, почти всех.

Фее пришлось заплатить отдельно!

Был настолько зол, что прямо за туалетом в колючих кустах вытрахал похотливый рот аниматорши.

Все два часа мне глазки строила.

Терпеть не могу подобных шлюх. Всю глотку ей разодрал, потому что кончить не мог. Перед глазами образ Русланы, который я никак не мог прогнать.

Её равнодушный взгляд полный презрения, — словно не она убила моего нерождённого ребёнка, и не она систематически травила мою мать.

У меня есть постоянная «дама перца», она снимает моё напряжение, когда мне это необходимо. Ею я пользуюсь не слишком часто, потому что с утра до ночи я работаю и выматываюсь так, что о сексе даже не думаю.

После того вечера, когда я наконец увидел Руслану, с той самой минуты я безустанно хочу трахаться, но хочу я конкретно её. Эту суку Алиеву.

Она всегда была охренеть, как красива. Её аппетитные пухлые губки пленили меня, я готов был их облизывать круглыми сутками. Тело Русланы тогда ещё казалось совершенным. Сейчас же её формы округлились, и я против воли раздеваю свою бывшую глазами, я вижу до какой степени то, что для меня было невероятно привлекательным, стало безбожно прекрасным.

В офис вернулся злой, как сам чёрт. Наорал на секретаршу, даже сам не понял за что.

В кабинете из бара достал початую бутылку вискаря и, налив больше полстакана, опрокинул его в себя.

— Катерина! Громова ко мне.

Громову я дал задание узнать, как жила без меня Руслана.

Да, я снова нарушил данное себе обещание!

Я клялся, что не стану интересоваться ею, но Руслана растила моего ребёнка, и я имею право знать, как и в каких условиях Елисей рос всё это время.

— Где тебя носит? — я уже немного пришёл в себя и даже не так зол, только раздражение до конца ещё не исчезло.

— Вы просили узнать об Алиевой Руслане Алиевне.

— В первую очередь я просил тебя о сыне узнать, — бесцеремонно обрываю частного детектива.

— Только сына?

— А меня ещё кто-то должен волновать?

— Ну…

— Не зли меня, Володя. Выкладывай, что на этот момент удалось выяснить.

— На самом деле много чего, — говорит на выдохе, открывая папку. — Она приехала сюда чуть больше пяти лет назад, и на одном месте жила до родов, так что…

— Про сына, Вова.

— Про сына! — откашлявшись, бросив на меня не одназначный взгляд Володя продолжил. — Родился мальчик восьмого сентября восемнадцатого года, — в голове сразу ведутся подсчёты. — В одном из перинатальных центров нашего города. Родился чуть раньше срока, но не критично, состояние мальчика было вполне удовлетворительным. Ребёнка выписали в срок, забирали его некие Сорокины, они на момент появления на свет детей являлись соседями Русланы Алиевны.

— Где сейчас проживает моя благоверная? — правильнее было бы сказать бывшая или экс-супруга. Но наличие у нас общего сына сейчас не позволяет мне назвать её как-то иначе.

— За чертой города, но в неплохом посёлке. У неё двухкомнатная квартира в собственности, купила по дешёвке, но в целом ей повезло, так как и дом в надлежащем состоянии и сама квартира с хорошим ремонтом. Дети обеспечены всем необходимым.

— Доклад даже не на троечку.

— Простите, но вы же сами просили только про сына.

— Ладно! — отодвинув кресло, резко опускаюсь в него и подтягиваюсь к своему столу. — О девочке! Найди лучших специалистов в нашем городе. Думаю, для начала нужно хотя бы понимать, что с ребёнком. Потом… Короче, сначала здесь, потом что скажут, — беру паузу, несколько секунд думаю. — Я слышал, как она говорила, что они в деревню какую-то ездят.

— Да! Отпуск, каникулы, выходные довольно часто они проводят у Сорокиных. Сами Сорокины, как я уже сказал, являлись соседями Русланы Алиевны, раньше они жили в городе, у них была хорошая квартира здесь. Старость решили доживать на свежем воздухе и с собою…

— Ценная информация. Мне тебя как специалиста высокого уровня рекомендовали, а ты пытаешься вывалить на меня кучу неинтересной мне хрени! Адрес этих Сорокиных есть?

— Само собой.

Зря я, наверное, с Громовым так. Мне его Боярин не просто так рекомендовал. Громов на него уже больше семи лет пашет и без нареканий. Уверен, что Володя профессионал в своём деле, просто у меня нервы не к чёрту.

Это всё из-за Русланы! Она мне как в молодости душу наизнанку выворачивала, так и сейчас. Хотя нет. Сейчас больнее, гораздо больнее.

Недолго ведь горевала. Разница у моего Елисея с сестрой ведь небольшая, как я понимаю. Года полтора-два.

— Сука! — сжимаю шариковую ручку в металлическом корпусе так сильно, что сгибаю её пополам. Отшвыриваю в сторону и иду на выход.

Какое-то время бесцельно наматываю круги по городу. Что делать, ума не приложу. Теперь посадить Руслану под замок и заставить вымаливать для себя прощения, ублажая меня, ни хера не получится.

Елисей развит не по годам. Алим после вчерашнего боя немного рассказал мне про моего сына. Он дружит с ним почти год и, как я понял, очень их дружбой дорожит. Не понимал, зачем я спрашиваю столь подробно о нём и говорил настороженно.

Я, увлёкшись, стал слишком сильно наседать на Алима, за что Марьяна едва не взашей меня выгнала из их дома. Она только родила, и перестройка гормонов пока что не делает из неё прежнего ангелочка.

На самом деле, она немного неверно истолковала наш диалог с её сыном. Посчитала, что я давлю на Алима и вынуждаю его рассказывать о друге.

Хотя, может в чём-то Мари и была права…

Вернувшись в свой холодный таунхаус, прямиком отправился под ледяной душ. После отключил телефон на хрен и увалился на кровать. Вырубился моментально.

С утра проснулся и сразу в торговый центр за игрушками для сына.

На самом деле изначально я и для девочки хотел купить что-нибудь, но она же не видит ничего.

Я решил, что у неё, возможно, какие-то специальные игрушки. Думал уточню у Русланы, потом куплю для неё, что нужно.

Как только я вошёл в огромный магазин, где от обилия игрушек разбегались глаза, то стал хватать всё подряд, практически без разбора.

Уже стоя на кассе, оплачивая ворох всего, что купил для сына, я почувствовал болезненный укол.

Я для Даниля никогда не покупал столько всего!

12 глава

В груди снова всё переворачивается, когда я вспоминаю, через что нам пришлось пройти, чтобы наш с Айшой сын появился на свет. Хотя…

Нет, всё-таки скотство перекладывать на Руслану всю вину целиком…

После случившегося Айша долго приходила в себя, и это, несомненно, вина Русланы. Но то, что моя вторая жена не могла понести, так это потому, что я никак не мог снова переступить порог её комнаты.

Даже мертвецки пьяным не мог! Стоял у двери, сжимал кулаки до побеления костяшек, а ноги будто к полу прирастали — ни шагу вперёд. Только в редких, самых редких случаях если и удавалось, то у меня просто не вставал.

Родители настояли, чтобы мы вдвоём на море съездили. Мне было всё равно, полная апатия, безразличие вообще ко всему. Я смотрел на бирюзовую воду, на смеющихся детей у берега, и внутри была звенящая пустота — будто меня самого там и не было.

Только вот и там меня хватило на три дня. Всего на три, и то только благодаря тому, что я пил до беспамятства. Наедине с Айшой было ещё паршивее. Она пыталась завести разговор, робко касалась моей руки, а я отдёргивался, будто её прикосновение обжигало.
Но именно после этой поездки моя вторая жена наконец забеременела.

Наконец я смог выдохнуть и бросить бухать, потому как уже не было надобности посещать спальню женщины, которая была мне едва ли не противна. В тот день, когда Айша сказала «я беременна», я не почувствовал ни радости, ни облегчения — какого-то хрена напротив, груз стал ещё тяжелее.

Я понимал, что Айша пострадала даже больше, чем кто-либо в нашей семье. Она потеряла неродившегося ребёнка и имела право на счастье, но я никак не мог переступить через себя. Айша из кожи вон лезла, чтобы внимание привлечь, но перед моим взором опять-таки только она одна — Руслана!

Её образ преследовал меня: то в случайном повороте головы промелькнёт её жест, то запах духов чужой женщины вдруг напомнит её аромат — и сердце начинало колотиться как сумасшедшее, а на душе становилось ещё гаже.

Даниль родился очень слабеньким. Айша провела с ним за границей почти четыре месяца. Всего боялась, тряслась над ним.

Зато сейчас. Куча нянек, а она только за новыми шмотками бегает.

Даниль в свои неполные три года практически ничем не интересуется. Он достаточно замкнутый мальчик. Из своей спальни выходит крайне редко. Порой мне кажется, что и вовсе, только когда я приезжаю.

И то он стоит в дверях, в руках неизменно красная машина которую я ему подарил, не растаётся с ней совсем, смотрит исподлобья — и я ловлю себя на мысли, что не знаю, как к нему подойти, что сказать, чтобы он не отшатнулся.

Айша во главе с моей матерью уговаривают меня на второго ребёнка, но я не хочу. Всем своим нутром я не хочу. Не хочу больше детей, по крайней мере, не от своей жены…

При одной мысли об этом внутри всё холодеет, а в груди разрастается глухой, тяжёлый протест — я не готов снова проходить через эту муку, снова видеть эти глаза, полные надежды, которую я не в силах оправдать.

Сейчас, стоя во дворе дома Сорокиных, где Руслана проводит время с детьми, я слушал её дерзкие слова, и мне нестерпимо хотелось заткнуть ей рот. Как раньше заткнуть. Жёстко и на всю длину. Как же я давно подобного не чувствовал.

Воздух между нами будто наэлектризовался, каждый её взгляд прожигает насквозь, а в крови бурлил какой-то первобытный, гнев и похоть. Причём я сам не знаю чего больше…

Я прекрасно помню тот момент, когда Руслана впервые добровольно опустилась передо мной на колени. Помню, как до чёртиков возбуждающе краснела и несмело брала мой каменный член в свой рот.

Для Русланы он стоял постоянно. Мне даже видеть её не нужно было, достаточно было почувствовать её запах, и в штанах становилось тесно. Вот прямо как сейчас. Если бы не дети, не факт, что смог бы сдержаться и не нагнул бы её прямо здесь, под навесом.

Твою мать, Галиев, ты точно тронулся умом.

Мышцы сводит от напряжения, пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, а в голове бьётся одна-единственная дикая мысль: «Ещё секунда — и я сорвусь».

Все похотливые мысли из головы выветрились, когда я услышал плач Саны. Сначала я решил, что она просто захотела привлечь к себе внимание, но она сняла очки, и у меня в этот момент замерло сердце.

У Саны большие тёмно-карие глаза, и из них текли крупные слёзы обиды. Они катились по её щёчкам, оставляя мокрые дорожки, и что-то внутри меня надломилось — я вдруг увидел в этих слезах не каприз, а настоящую, детскую боль, от которой хотелось выть.

Я никогда в жизни не чувствовал себя таким мудаком. Я действительно полный придурок, потому что решил, что для ребёнка, для девочки нужны какие-то особенные игрушки.

Руслана села перед дочерью на колени и снизу вверх посмотрела на меня как на что-то мерзкое. Непонятно, чего в этот момент во мне было больше — злости или отчаяния.

Её взгляд полоснул по сердцу, как лезвие: в нём не было ни упрёка, ни ярости — только ледяное, окончательное презрение, от которого хотелось провалиться сквозь землю.

Она больше не любит меня. Руслана смотрит совершенно иначе. В её глазах нет и намёка на нежность и преданность…

Но ведь это я должен её ненавидеть!

Не так должно гореть моё сердце, когда я вижу её, и не то я должен чувствовать и к её ребёнку.

Мне же должно быть всё равно на слёзы этой малышки?! Только вот вместо равнодушия я чувствую, как царапающая боль рвёт моё сердце. Эта боль настолько острая и колючая… она царапает изнутри не позволяет дышать.

Девочка напоследок, перед тем как Елисей увёл её, посмотрела своими оленьими глазками сквозь меня, и столько разочарования в них было, что я физически ощутил, как на части рвётся моя душа.

Даже колкие слова сына о том, что ни одна из игрушек ему не понравилась, не так больно полоснули по мне. Елисей говорил это с холодным, взрослым равнодушием, а Сана смотрела так, будто я предал её доверие, и от этого становилось по-настоящему страшно.

Уже на полпути в город я снова набрал Громова.

— Володя, через два часа у меня в офисе, с полным отчётом от и до о Руслане, с момента как она покинула мой дом!

— Камал‑Асад, я сейчас за городом, уехал по срочному заданию Батбаяра.

— Чёрт!

Я с такой силой сжал телефон, что суставы скрипнули, а в горле встал горький ком бессильной злости.

— Если хотите, я сброшу на почту файлом, там как раз как вам и нужно, всё по порядку расписано. Плюс я кое‑что интересное накопал, это вам может не понравиться, но из вашего общения с моим боссом… уж простите, но я ведь стал невольным…

— Ближе к делу!

Голос прозвучал резче, чем я хотел, но сдерживаться уже не было сил — внутри всё кипело, требуя хоть какой‑то ясности, хоть крупицы контроля над ситуацией.

— Ещё когда Руслана Алиева была в вашем доме, в ваше отсутствие кое‑что произошло. Мне отчёт из Стамбула буквально десять минут назад пришёл. Вышлю отдельным файлом.

— Я жду весь отчёт себе на почту.

13 глава

На въезде в город становлюсь в гигантскую пробку.

Асфальт будто застыл в серой неподвижности, машины жмутся друг к другу, гудки сливаются в монотонный, раздражающий вой, и от этого шума в висках начинает пульсировать тупая боль.

Файл от Громова пришёл уже минут через десять, но в пробке не хочу его открывать. Да и на телефоне читать некомфортно.

Когда наконец движение автомобилей становится более активным, на часах уже половина седьмого вечера. Смысла в офис ехать уже нет. Домой тоже не хочется.

В огромной квартире чувствую себя мелкой букашкой, которая никак не может найти себе комфортный угол. Там таких вообще нет. Нигде нет и уже давно, наверное.

Решаю поехать к Батбаяру в клуб. Сегодня народу немного. Запрусь в ВИПке, выпью чего‑нибудь и спокойно посмотрю информацию.

С Боярином мы знакомы уже добрых десять лет. Баяр старше меня на пять лет. Однажды мы попали в заварушку, — я попал, Батбаяра рикошетом затянуло, случайно. Он мог просто уйти, у него была такая возможность, но он остался. Мы здорово тогда огребли с ним, но выкарабкались. Как‑то всё очень спонтанно вышло тогда. Мы и сами толком не поняли ничего. Вот с тех пор и дружим.

— Добрый вечер, Камал‑Асад.

— Привет, Вероника. ВИПки есть свободные?

— Из закрытых, к сожалению, все забронированы.

— Чёрт.

— Да, в одной девичник, во второй — день рождения Конюхова.

— Конюхов? Конюхов — это серьёзно, — пытаюсь улыбнуться, но что‑то как‑то паршиво. Улыбка выходит кривой, натянутой, будто мышцы лица забыли, как это делается.

— Кам? — слышу за своей спиной. — Ты чего забыл у меня в клубе в понедельник, да ещё и не так поздно?

— Да ещё и трезвый?! — заканчиваю за друга, протягивая ему руку для приветствия.

— А я о чём. Чё стряслось?

Проходим в зал, тут пока что ещё пусто, первые посетители только‑только начинают прибывать. В воздухе висит запах дорогого алкоголя и полированного дерева, приглушённый свет ложится на барную стойку тёплыми пятнами, и на секунду кажется, что здесь можно выдохнуть, спрятаться от всего.

— Домой не охота переться.

— Чего так? — друг подкуривает сигарету, мостя свой зад на один из барных стульев.

Выдыхаю и достаю из его пачки и себе одну.

— О‑о… — усмехается.