Бывшие. Я больше не твоя

1 глава

— Поздравляю, Руслана. Вышивка просто превосходная! Далеко не каждому под силу воплотить подобное в жизнь.

— Благодарю вас, Лизетт. Слышать от такого дизайнера похвалу — это награда высшей степени, — искренне улыбаюсь, но волнение скрыть всё равно не удаётся. Пальцы невольно сжимают тонкую ножку бокала, будто это может удержать меня, не дать рассыпаться от смеси гордости и неловкости.

— Роберт, поганец, намеренно держал тебя взаперти целых два года.

Я немного тушуюсь. Вроде и понимаю, что Лизетта Браун не только примерно одного возраста с Робертом Оскаровичем, она и в бизнесе с ним на равных, и в целом имеет право подобное говорить. Но я слишком сильно уважаю этого человека, и нечто такое в его адрес мне неприятно слышать, пусть и сказано это и не всерьёз, наверное…

В зале тем временем гудит светская суета: кто‑то смеётся слишком громко, кто‑то нарочно задевает плечом, проходя мимо, а хрустальные подвески на люстре ловят свет и рассыпают по стенам дрожащие блики — всё это вдруг кажется невыносимо шумным, будто мир специально старается заглушить мои мысли.

— Хотя я его понимаю. Такое сокровище нужно держать при себе.

— Вы преувеличиваете. Ничего сверхъестественного во мне нет и…

— Не скромничай, девочка! Все мы знаем, что две предыдущие коллекции разлетелись только благодаря твоей вышивке. Именно она придала бесформенным мешкам Роберта шик и колорит.

Голос женщины стал уже совсем не добрым. Всё же правду говорят: Роберт Вий и Лизетта Браун — злейшие конкуренты.

— О, миссис Хелена, — чуть повышая голос, Лизетта окликает одну из гостий и, кивнув мне на прощание, спешно уходит.

Её каблуки коротко цокают по мраморному полу, и этот звук, как щелчок, отсекает меня от короткого ощущения поддержки — я остаюсь одна посреди зала, где каждый взгляд будто оценивает, взвешивает, примеряет ко мне чужие ожидания.

— Ну надо же, какая встреча!

Я замираю с бокалом шампанского у своих губ, так и не сделав глотка. Ледяной пот коркой льда моментально покрывает спину. Руки заметно подрагивают, и мне приходится приложить максимум усилий, чтобы взять себя в руки, унять дрожь и наконец обернуться.

И откуда только силы взяла посмотреть на человека, которого когда‑то любила больше собственной жизни?!

Всё же эмоции берут верх, и я испуганно отступаю. Ступня неловко скользит по гладкому полу, и я едва не теряю равновесие — этот миг слабости кажется унизительным, будто тело само выдаёт то, что я пытаюсь спрятать за ровным взглядом.

Ожидаемо, этим действием я вызываю усмешку у мужчины.

— Что же ты, Руслана, — едва ли не по слогам произносит моё имя. Звучит из его уст оно странно, потому что имя моё он никогда не любил.

Он называл меня исключительно ласковыми словами: «Душа моя», «любовь моя», «пленительница сердца моего», при посторонних — «милая» или «дорогая». Порой мне казалось, что он и вовсе забыл, как меня зовут на самом деле.

Моего бывшего мужа никогда не волновали косые взгляды и усмешки посторонних по этому поводу. Я была его жизнью, а он моей.

Но всё это было очень давно. Со временем и вовсе стало казаться, что это было не со мной, просто сон и не более.

Посмотреть в глаза Камалу с первого раза мне не удаётся. Вроде почти шесть лет прошло, а раны, оказывается, ещё кровоточат.

Хотя ещё совсем недавно я думала, что не только забыла о том, сколько боли причинил мне этот человек, но и сумела простить его. Сейчас понимаю, что нет, ни черта я его не простила!

— Как ты меня нашёл? — выпаливаю слишком быстро, не успев даже как следует подумать.

— Нашёл? Ты серьёзно сейчас? — против своей воли, словно стыдясь, снова опускаю взгляд. Смотрю себе под ноги.

Галиев всегда подавлял меня. Мне казалось, после нашего развода я заматерела, стала сильнее, но, кажется, и тут я ошиблась.

Конечно же, наша встреча здесь — это случайность. Это я впервые на подобном мероприятии, Кам — он уже давно самый желанный гость на любом из подобных банкетов.

Крупный магнат, смело вливающий свой капитал чуть ли не в любое престижное дело. Он не боится рисковать, его теперь уже многопрофильный бизнес приносит ему просто бешеные деньги!

Камал, в целом, никогда не был бедным человеком. Но ранее у него было одно направление в бизнесе, которое ещё во времена нашей с ним супружеской жизни приносило немалый доход. Но сейчас уже у него целая империя! Теперь он большой человек не только на своей родине, но и здесь.

Камал так не привычно стоит напротив, и в нём нет ничего от того мужчины, которого я когда‑то знала. Костюм сидит безупречно, будто отлит по его фигуре, а в осанке столько властной уверенности, что даже воздух вокруг него кажется плотнее, тяжелее. И в этом контрасте между тем, кем он стал, и тем, кем был, мне становится ещё неуютнее — будто я стою перед чужой, холодной статуей, а не перед человеком, чьи прикосновения когда‑то сводили меня с ума.

— Удивительно, ты совершенно не изменилась. Разве что стала чуть полнее, но тебе так даже лучше.

Первые пару мгновений я удивилась сказанному. При росте метр шестьдесят семь я вешу шестьдесят три килограмма. Для модели я, конечно, безбожно толстая, но для обычной женщины вполне нормально, я так считаю. Даже если и есть у меня пара лишних кило, то они совершенно точно отложились на самых нужных местах.

— Вы что‑то хотели от меня, господин Асад? — на этот раз усмешка Камала показалась мне немного натянутой.

— Господин Асад?! — повторил почти без иронии. — Когда‑то ты называла меня просто — господин.

— Этого больше никогда не повторится! — не ожидала сама от себя, но получилось немного грубовато. К тому же это было так давно, что уже и не кажется мне реальностью.

— Ну да! Какие‑то моменты, конечно же, удобней просто забыть.

Я прекрасно понимаю, о каких моментах говорит Камал, но в памяти моей всплывает совсем другой эпизод. Налитые гневом и презрением глаза любимого и хлёсткая пощёчина, невыносимой болью обжигающая лицо…

Следующим кадром в моей голове — я, распластанная на огромном бревне хоздвора, и удары плетью один за другим обрушиваются на мою обнажённую спину. И не двадцать ударов, как приказал Камал, гораздо больше. И этого мне точно никогда не забыть, потому что на моей спине красуются уродливые шрамы. Они как напоминание того, что я полюбила человека, который этого был не достоин.

Камал сейчас внимательно рассматривает меня. Я знаю его вот этот потемневший взгляд с прищуром. Когда‑то он заставлял меня делать немыслимые вещи. Подчинял меня без слов, приказывал, распалял и даже принуждал ко многому. Да, именно принуждал, но впоследствии я абсолютно всегда оставалась довольной.

Камал невероятно страстный и требовательный, он умеет управлять женщинами. Пусть и не сразу, но я научилась делать так, как ему нравилось. Он всегда был доволен, и спустя время я поняла, что по большей части именно из‑за этого он не хотел отпускать меня, хотя я очень просила. А ведь если бы Камал не включил свой привычный эгоизм, если бы отпустил сразу, всё сложилось бы совершенно иначе.

— Завтра к трём часам буду ждать тебя в ресторане на пятом квартале. Давай только без опозданий, у меня нет лишнего времени.

— У меня тоже, — отвечаю почти твёрдо. В этом ответе я пытаюсь собрать всю свою гордость в кулак, но внутри всё дрожит — не от страха, а от горького осознания, что он всё ещё может заставить меня чувствовать себя маленькой и уязвимой, даже не повышая голоса.

— Найдёшь!

Допив остатки янтарной жидкости, Камал бросает на меня последний взгляд и уходит. Его шаги звучат уверенно и ровно, и с каждым шагом он будто забирает с собой часть воздуха из зала — мне всё равно становится легче дышать, но одновременно становится холоднее, будто пространство, которое он занимал, теперь зияет пустотой.

Я же понимаю, что больше не выдержу тут ни одной минуты, мне нужно домой.

Я ухожу, ни с кем не попрощавшись.

К счастью, такси приходится ждать всего пару минут. Пока стою у края тротуара, подставляю лицо прохладному ветру и пытаюсь стряхнуть с себя этот вечер, как стряхивают капли дождя с плаща. В голове крутится только одна мысль: завтра я пойду на эту встречу, но не ради него. Я пойду, чтобы наконец поставить точку, которую должна была поставить ещё шесть лет назад.

2 глава

Я не смыкала глаз до самого рассвета. В комнате висела тяжёлая, вязкая тишина, а каждый шорох — скрип половицы, далёкий гудок поезда, даже собственное дыхание — звучал оглушительно.

В момент, когда усталость всё же взяла надо мною верх, я только‑только прикрыла глаза, как зазвонил телефон. Его резкий, настойчивый трель ворвалась в сознание, будто кто‑то дёрнул за невидимую струну, и я подскочила, сердце колотилось где‑то в горле.

— Руслана, ты почему сбежала с показа? Как ты могла бросить меня? Если бы ты только знала, каким количеством вопросов меня завалили эти нахальные журналисты. Я был вынужден отдуваться за нас обоих, — мужчина был эстонцем, и хотя на русском говорил он хорошо, но всё же с заметным акцентом. В его голосе слышались и обида, и привычная требовательность, и даже лёгкая паника.

— Пожалуйста, простите меня, Роберт Оскарович. Не стоило мне пробовать тех устриц, они оказались не для моего желудка, — хорошо, что мой начальник не видит, до какой степени я побагровела от стыда, что так нагло вру ему.

Поднявшись с постели я подошла к окну и уткнулась лбом в прохладное стекло, словно холод мог остудить эту неловкость. Я сжала свободную руку в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь — это помогало держаться, не рассыпаться от вины.

— Оу, деточка, это ты меня извини. Конечно, это очень весомая причина. А я‑то уж было подумал, что ты всё же испугалась количества знаменитостей на вчерашнем вечере, поэтому и сбежала.

Усмехаюсь. Смех выходит сухим, коротким, почти безжизненным, но это лучше, чем расплакаться от того, как легко Роберт снимает с меня вину — будто одной его фразы достаточно, чтобы стереть весь этот тяжёлый вечер.

А что касается знаменитостей? Это Роберт знает всех в лицо и поимённо. Я же действительно большую часть времени провожу за вышиванием. Девяносто пять процентов вышивки — ручная работа.

Разумеется, не я сама всё делаю. У меня в подчинении почти полсотни мастериц, и именно на них лежит основной груз работы. Я готовлю трафареты и наброски на бумаге. Самолично я берусь только за индивидуальные заказы, и то не все, потому что времени вышивание занимает немало.

Что касаемо знаменитостей: телевизор я смотрю очень редко. У меня в мастерской только радио не смолкает, из него я узнаю о том, что происходит в мире. Поэтому, когда Роберт взахлёб рассказывал мне о том, какое невероятное количество звёзд придёт, я знала, что никого из них я не узнаю. Хотя всё же пару смутно знакомых лиц я, кажется, увидела.

— Да, так уж вышло.

— Ну тогда сегодня отдыхай, отдыхай, а завтра на работу. У меня потрясающая идея по созданию вечерних платьев. Скоро Новый год, мы рискуем не успеть, так что…

— Роберт Оскарович, — едва не по слогам произношу имя‑отчество работодателя, чтобы привлечь его внимание, — сейчас только середина лета на дворе!

— Не только, а уже, милочка! Ты прекрасно знаешь, сколько уходит времени от наброска будущего наряда на клочке бумаги до последнего стежка.

— Прекрасно знаю, маэстро. А вы знаете, что я вижу то, какой рисунок будет на платье, только когда смотрю на готовый эскиз, а к работе приступаю и того позднее. Когда платье целиком готово уже.

— Да милая, но неужели ты меня оставишь?

— И не поморщусь! Что делать с оставшейся коллекцией, девочки и без меня знают. В крайнем случае, я на связи.

Ещё каких‑то полгода назад я боялась рот открыть. Работала обычной закройщицей безвылазно, часто без выходных, и сверхурочные платили не слишком уж большие, но работа в тепле и на жизнь стало хватать, а это главное.

Когда я вышла замуж за Камала, мне было девятнадцать. Я тогда окончила второй курс филологического. Камал обещал, что я обязательно доучусь, но солгал! Я с боем оканчивала третий курс. Камал злился. Говорил, что я на учёбе помешана, и только поэтому мы не можем зачать ребёнка. В конце концов я уступила. Забрала документы и покорно сидела в золотой клетке, а чтобы не сойти с ума, пока мой любимый занят работой, я шила и вышивала.

— Вы обещали мне отпуск, и я поеду. Вы обещали! — настаиваю. Голос звучит твёрже, чем я чувствую себя на самом деле, и в этом есть своя маленькая победа: я больше не та девочка, которая кивает, лишь бы не спорить, лишь бы не видеть этот тяжёлый, недовольный взгляд.

Я очень благодарна этому человеку. Он не просто дал мне хорошую работу, он подарил мне билет в жизнь! У меня сейчас более чем достойная зарплата. Да, я знаю, что должна зарабатывать ещё больше, и что Роберт жадоба и скупердяй, но я всё равно не жалуюсь. Я с первого своего гонорара смогла купить небольшую квартиру в пригороде. Да, до работы я добираюсь на электричке, а затем на метро. Да, дорога занимает до полутора часов в одну сторону, но это лучше, чем жить в коммуналке и вздрагивать от каждого шороха. Ночами не спать и молить бога о том, чтобы сосед в очередной раз не привёл неадекватных дружков‑алкашей. Честно признаться, молитвы плохо помогали…

Сейчас, вспоминая о том, как я жила первые полтора года после развода… Нет! Как я выживала первые полтора года! Я в самом деле не понимаю — как?!

У Роберта Оскаровича, к счастью, не было выбора, и он меня отпустил. А ещё, также к счастью, сегодня пятница, а это значит, что у меня есть ещё один свободный день, и я должна уладить ряд вопросов. В том числе и рабочих, собрать вещи и всё же встретиться с Камалом, хотя я этого и не хочу! Я просто знаю, что не для душевного разговора он меня зовёт. Не после того, что было.

Стамбул. Шесть лет назад.

Комната была маленькой, с низким потолком и узким окном, из которого тянуло прохладой даже в самый жаркий день. На подоконнике стояла глиняная чашка с увядшими лепестками роз — я уже и не помнила, когда они были свежими.

— Привет.

— Здравствуй, Камал.

Муж неспешно переступил порог теперь уже моей отдельной комнаты. Его тень легла на пол, длинная и угловатая, будто сама комната пыталась оттолкнуть его, не пустить дальше порога, но он шагнул вперёд, как всегда уверенный в своём праве быть здесь.

— Тебе уже лучше?

— Значительно.

Слова приходится буквально выталкивать из себя, держать голос ровным, и того сложнее. Внутри всё сжимается, как от холода, хотя в комнате душно, и этот контраст — между внешней жарой и внутренним ознобом — делает каждое слово тяжёлым, будто я поднимаю камни.

— Любимая, поверь, мне тоже непросто.

— Да, я понимаю, Камал, — слышу тяжёлый выдох своего мужа.

Я чувствую, что ему также сложно, но всё же не как мне! Мы женаты почти четыре года, и у нас с Камалом нет детей. Его родители изо дня в день твердят об одном и том же: «Годы идут, здоровье уже не то, а так с внуками повозиться хочется». Особенно тётя Залима, мама Камала, причитает. Хотя сама ещё наших внуков переживёт!

— Я обещаю тебе, как только Айша понесёт, я забуду дорогу в её комнату. Всё будет, как раньше.

Камал крепко обнимает меня со спины. Я понимаю, что должна оттолкнуть его, но не могу даже шелохнуться. Я вообще едва держусь. Старательно концентрируюсь на бесцветном пейзаже за окном, чтобы не потерять сознание. Серые крыши, тонкие линии проводов, одинокая птица, зависшая в небе, — эти детали я собираю в памяти, как бусины на нитку, чтобы не рассыпаться, чтобы не закричать от того, насколько всё это неправильно, и насколько я бессильна это изменить.

— Как раньше уже никогда не будет, и ты это прекрасно понимаешь!

— Нам нужно время и…

— Камал, не мучай ни меня, ни себя. Отпусти. Давай разведёмся, я вернусь в свою семью.

— Они не примут тебя.

— Значит, я научусь жить самос… — я даже договорить не смогла. Сознание рвалось на части от понимания того, что расставание неизбежно и нужно рвать сейчас, прямо по живому. Иначе будет беда. Тогда я ещё не осознавала того, что “в воду глядела”.

— Я не отпущу. Я не смогу без тебя и дня.

— Ты прекрасно обходился без меня всю эту неделю.

— Перестань! Ты знаешь, что так положено. Так написано в священном писании. Положено семь дней со дня свадьбы, с новой женой.

— Вот видишь, в священном писании писано. А ещё там же сказано, что не имеешь ты права уделять меньше внимания кому‑либо из жён.

— Ты старшая — главная! Я люблю тебя! Тебя одну и больше никого.

— Тогда отпусти.

— Нет! — сквозящая в голосе строгость не пугала. — И закончили на этом.

— Кам…

— В постель, жена! — приказ металлическим голосом.

3 глава

— Ты опоздала больше чем на десять минут!

— Как‑нибудь переживёшь, — скидываю лёгкий кардиган на спинку стула, нарочно не торопясь, будто сама секунда промедления — это маленькая победа над его привычкой всё контролировать. В груди колотится сердце, но голос держу ровным, и это придаёт смелости.

Пока я ехала в ресторан, дала себе чёткую установку: этот мужчина больше не имеет ко мне никакого отношения! Камал не имеет на меня больше прав, и я не буду его бояться!

Острый взгляд впивается в моё лицо, я ухмыляюсь. Внутренне ликую, потому что смогла сделать это без особых усилий. А ещё его гнев меня не страшит. Ну почти не страшит…

В зале ресторана полумрак, мягкий свет падает на скатерти, и эта приглушённая роскошь кажется мне сейчас чужой, будто я здесь не по праву — и именно поэтому держусь прямее, чтобы никто, а уж тем более Камал, не заметил, как мне неуютно.

— Я смотрю, ты воспряла!

— Воспряла? — с губ слетает короткий смешок. — Что за пафос?!

— Чёрный кофе без сахара, — говорю подошедшей официантке, игнорируя уже стоящий передо мной капучино и пирожное «картошка». Пальцы чуть дрожат, но я прячу их под столом — пусть лучше думают, что это от нетерпения, а не от нервов.

— Даже так?

— Представь себе. Вкусы меняются! — хмыканье Камала я игнорирую. — Ну, что ты хотел? Не задушевные разговоры же вести с женщиной, которую ты подобрал и обогрел.

— А это было не так?

Конечно, правильнее было бы и это проигнорировать, но я не сумела.

— Я, может, не родилась с золотой ложкой во рту, но и не бедствовала. Моё приданое было ничем не хуже других, так что ты не имеешь права оговаривать мою семью.

— Главный товар из всего приданого оказался испорченным.

— Ты сам выбирал. И на предложение я твоё не сразу согласилась. Да и вообще, тебе нужно было послушать матушку, она ведь отговаривала тебя.

Теперь Камал молчит. Он думал, что я не знала, а я всё знала. В целом родные моего экс‑мужа относились ко мне неплохо, но вот мама моего благоверного никогда не скрывала своего истинного отношения ко мне. При Камале сдерживалась. Всегда! Но как только он выходил из комнаты, ни разу за все четыре года нашего брака она не упустила возможности меня поддеть.

В начале нашей супружеской жизни я всего лишь раз пожаловалась Камалу, и сразу же об этом пожалела. Нет, он не кричал. Даже груб не был, но настолько доходчиво мне объяснил, на каком месте кто находится, что я предпочла молчать в дальнейшем и на свекровь свою больше не жаловалась.

Я просто терпела! В моменты, когда об меня в очередной раз вытирали ноги, глотала обиды и шла отмываться.

— Ты не имеешь права рта открывать в адрес моей матери, сука! Это из‑за тебя она тогда в больницу попала с сердечным приступом.

— С каким? — смотрю прямо, не отвожу взгляда, и в этом есть какая‑то странная сила: будто если я моргну, то снова стану той девочкой, которая вздрагивала от каждого резкого слова. — Говори, что тебе нужно.

— Чтобы ты заткнулась! Ещё слово, и я уничтожу тебя.

Всё же стоит немного придержать коней. Взгляд Камала едва не безумный от гнева. Не такой, как тогда, когда одними только словами, беспочвенными обвинениями, угрозами и хлёсткой пощёчиной вышиб из меня всю любовь, которую я к нему испытывала, но всё же!

Его слова вовсе меня не страшат. Если уж я тот ад пережила, и всё то, что было со мной после, то напугать меня уже просто нечем.

— Агентство твоего босса слишком сильно притесняет моих друзей.

— Кого, Лизетту?

— Да плевать мне на эту старую ведьму.

— Даже так?!

— Твоя вышивка действительно великолепна. Я с трудом сдерживаю гламурных кур магнатов, что рвутся к тебе с индивидуальными заказами. Каждая хочет нечто неповторимое в твоём исполнении.

— И‑и‑и.

На этот раз стараюсь не усмехнуться. На самом деле у меня на этот отпуск есть целых четыре индивидуальных заказа на очень крупную сумму. Но это, разумеется, большой‑большой секрет. Если об этом станет кому‑то известно, с работы меня вряд ли, конечно, уволят, но проблем однозначно будет не избежать.

Я бы ни за что не согласилась вот так вот, в обход Роберта Оскаровича, на халтуру, но мне очень нужны деньги.

— Ты хочешь, чтобы я завалила следующую коллекцию Вия? Даже если я захочу, у меня не вый…

— Ты всегда была такой дурой?

— Не хами!

— Мне нужно, чтобы ты принесла мне к завтрашнему дню… в край, через два дня, бумаги на его чёрную закупку.

— Что?

— Твой босс закупает ткани через контрабанду. Избегает ряд проверок и этим подвергает опасности здоровье и даже жизни своих клиентов. Я, как честный человек, не могу допустить, чтобы кто‑нибудь пострадал.

— Какой ты оказывается благородный, — не без сорказма произношу. Понимаю, что с огнём играю. Камал награне, и мне в самом деле лучше притормозить. — Так все делают. Без исключения! Большая часть тканей — контрабанда. Все так или иначе хотят экономить. Уклониться от налогов, избежать ряд проверок и так далее.

— Хм, а нет, не такая ты и дура! — едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза, и вместо этого сжимаю под столом край скатерти — ткань грубоватая, фактурная, и эта шероховатость под пальцами помогает удержаться от ответной резкости.

— Короче, мне нужны…

— Нет! — бесцеремонно перебиваю. — Не стану этого делать. Вообще не стану ничего подобного делать. Для тебя — так тем более!

— Ты вообще в курсе, что я могу обратиться в полицию и ты сядешь. Срок давности преступления ещё не истёк.

— Ну что ж. Буду шить колоритную робу, — снова усмехаюсь, хотя внутри уже нет никакого спокойствия. Самостоятельно расплатившись за свой нетронутый кофе, показываю всем видом, что разговор окончен.

— Ты что думаешь, раз столько лет прошло, я не докажу твою причастность?

— Ты сначала докажи, что твоя жена вообще была беременна!

Мой ответ явно застал Камала врасплох. Но он быстро собрался, и только он хотел что‑то мне сказать, как я всё же не сдерживаюсь — крою козырем!

— На третьем месяце беременности за прокладками не бегают!

Более я не стала продолжать разговор. Просто ушла.

Конечно, я понимаю, Камал не станет разбираться в подобных нюансах, да и у Айши, жены Камала, абсолютно всегда и на всё есть твёрдый, а главное — вразумительный ответ…

День выдался просто сумасшедший. Я переделала кучу дел, закупила продукты и так, кое‑что по мелочи из вещей. Сумка оттягивала плечо, пакеты шуршали, а в голове всё ещё крутились фразы из разговора с Камалом, как заезженная пластинка, но стоило мне переступить порог дома, как этот шум будто отрезало.

Времени уже не так много у меня. Перекладываю в чемодан на колёсиках вещи. Ещё раз всё перепроверяю. Буквально десять минут на быстрый перекус и снова в путь…

— Ты чего так долго?

— Ух, какой сердитый. Соскучился, мочи нет?