Бывшие. Я больше не твоя

Елисей очень сильно похож на своего отца. Просто уменьшенная его копия, за одним лишь исключением — цвет глаз мой, синие. Мальчишка у меня смуглый, сейчас так особенно. Пол‑отпуска тренировки на улице, в одних только коротких шортах. Ещё у Елисея волос прямой, и этот чёртов вихор с правой стороны, в точности как у Камала. Из‑за чуть отросших волос он виден сейчас особенно чётко. От этого сходства у меня внутри всё сжимается. Ещё от понимания того, что Камал далеко не дурак.

— Руслана, ты куда? — глупый вопрос, на который не отвечаю. К сыну своему я, конечно же.

— Мужчина, держите, пожалуйста, дистанцию, — говорю не слишком громко преследовавшему меня Галиеву, но ему, разумеется, слышно.

— Это не победа, — я останавливаюсь в двух шагах от Елисея. Он сейчас разговаривает с мальчиком немного постарше себя, ему лет восемь. Парень одет в такую же форму, как и мой сын, значит, он из этого клуба — это Алим. Вспоминаю: Елисей как‑то говорил, что подружился с мальчиком по имени Алим. И вот этот мальчик мне кажется смутно знакомым. — Ему засчитали техническое поражение, — продолжает Елисей. В его голосе я слышу горечь, от этого и мне становится грустно.

— Да ты чего, брат, — Алим хлопает Елисея по плечу. — Ты его больше чем на десять баллов обошёл. По‑любому, это победа.

Подхожу ещё чуточку ближе, и мальчишки меня замечают. И не только меня.

— О, дядя Камал!

Вздрагиваю, когда Алим, улыбаясь, смотрит мне за спину. Камал делает шаг вперёд, останавливается в аккурат напротив Елисея, меня чуть отгораживая от сына.

И за это я готова запрыгнуть своему бывшему мужу на спину и расцарапать всю его бородатую рожу. В груди поднимается горячая волна ярости, такая сильная, что на секунду мир становится чуть ярче, чуть резче, и я делаю глубокий вдох, чтобы не сорваться и не сказать того, о чем потом пожалею.

Не желая стоять в стороне, пока Камал разглядывает моего сыночка уже вблизи, делаю шаг вперёд.

— Мама, знакомься, это мой друг, Алим. Я тебе рассказывал о нём, ты помнишь?

— Ну конечно, помню, сынок, — перевожу взгляд на друга сына. — Здравствуй, Алим.

— Добрый день! Я рад нашему знакомству, — снова улыбаюсь. — Дядя, это мой друг, Елисей.

— Здравствуйте, — Елисей протягивает руку для приветствия, а я невольно вытягиваюсь в струну и, кажется, дышать прекращаю. И это моё действие не остаётся незамеченным Камалом.

Галиев явно растерян. В момент, когда он в ответ протягивает руку, я замечаю, как она дрожит. Эта дрожь бьёт по мне сильнее любых слов. Значит, и ему бывает не всё равно, значит, земля под ногами у него тоже качается, хоть он и старается держаться.

— Сколько тебе лет, парень?

Вот же козлина!

Нестерпимо хочу перебить сына, чтобы он не говорил, но знаю, что в этом нет смысла. Камал всё узнает. Да и Елисею я потом что скажу? Как объясню своё поведение?

— В начале сентября пять исполнится.

— Ты выглядишь взрослее. Настоящий мужчина! — улыбается Камал сыну, а тот улыбается в ответ, абсолютно идентичной улыбкой. — И дерёшься ты очень хорошо. Я видел твой бой. Алим специально попросил приехать нас с его отцом пораньше. Все уши нам прожужжал о своём новом друге, — широкая улыбка, но всё ещё растерянный взгляд.

— Где папа, кстати, — подаёт голос Алим.

— Разговаривает с судьями. Ты его с Елисеем знакомил уже, верно? — парень кивает, а я смотрю в сторону судей и вижу там Амирхана, двоюродного дядю Камала. Мы встречаемся взглядами. Камал вновь обращается к моему сыну. — Как рука?

— Доктор сказал, что перелома нет, но рентген нужно сделать. Сейчас с мамой… — переводит взгляд на меня. — Мам, тебе плохо?

Я, как опьяневшая, какого‑то чёрта уставилась на Камала и не слышу своего ребёнка. Вернее, слышу, но почему‑то не реагирую.

Камал очень изменился. Он стал куда более мощным и даже будто бы выше. Но про рост это мне так кажется, конечно же. Черты лица стали жёстче, и взгляд тёмных карих глаз стал острее. А ещё он отпустил бороду. Она ему очень идёт, хотя и прибавляет возраста. На вид ему около сорока, даже чуть больше, а на деле всего тридцать пять недавно исполнилось. Кстати, Сана появилась на свет в его день рождения.

Все эти мысли проносятся в голове, как кадры старой киноплёнки, мелькают, щёлкают, нагромождаются друг на друга, и от этого в висках начинает стучать.

— Мама, плохо? — Елисей берёт меня за руку, и только от его прикосновения я прихожу в себя.

— Н‑нет… Всё хорошо, родной. Болит рука?

— Нет! Заморозили же.

— Заморозка всего‑ничего действует, — постепенно ко мне возвращается способность говорить. — Идём, больница тут совсем недалеко, так что…

— Мам, я хочу остаться на бой друга.

— Елисей. Я понимаю, что ты хочешь остаться. Но что, если ты на адреналине и плюс заморозка. Ты можешь просто не чувствовать боли. Вдруг травма серьёзнее, чем ты думаешь?

На самом деле, если бы врачи заподозрили серьёзную травму, они бы не просто наложили на руку Елисея шину, они бы, как и его соперника, сразу же отправили с неотложкой в больницу. Но они даже на пьедестал дали ему взойти. Конечно же, я хочу просто сбежать.

— Мама права, Елисей. Давайте я вас отвезу?!

— Спасибо, Камал‑Асад, но мы как‑нибудь сами.

— Я настаиваю и…

— И не стоит. Оставайтесь на бой, к тому же от‑тец… — запинаюсь, потому что не знаю, как Алим воспринимает кого. Дело в том, что у Алима два отца. У них что‑то вроде шведской семьи, наверное. Насколько мне известно, Алим — родной сын Амирхана, но с Амиром и Марьяной, мамой мальчика, живёт ещё и племянник Амирхана, Тимерлан. Я была в невероятном шоке, когда узнала об этом, но так как это совершенно не моё дело, своё мнение оставила при себе.

Елисей попрощался с другом, и мы направились в сторону выхода. Слава богу, Камал не пошёл вслед за нами, стал что‑то говорить, по сути, своему брату, если мои вычисления верны, хотя Алим, как я поняла, считает его дядей.

Оказавшись на улице, я сделала большой глоток свежего воздуха. Голова закружилась, и я рефлекторно сжала руку сына.

8 глава

— Мам. Я же тебя предупреждал, травмы в спорте — обычное дело.

— И я с этим смирилась. Но одно дело, если ты случайно получил эту самую травму, и совсем другое, когда тебе наносят увечья намеренно!

— Там доказать нужно ещё.

— Я так понимаю, Василий Андреевич заметил?

— Да. Завтра будут просматривать видео в повторе. Роберта, скорее всего, снимут с соревнований, с полным аннулированием ранее приобретённых баллов.

— Роберт — это мальчик, что дрался против тебя, верно? — Елисей просто кивает.

— А, да. Кстати… Спасибо, мама.

— За что?

— Ты закричала ставить блок, и мне не прилетело ногой в шею. Градов хотя и успел заметить мухлёж Лебедева, но про защиту ты первая успела.

— Этот удар мог быть фатальным, понимаешь?

— Мам, мы много раз это обсуждали, я не хочу снова.

— Хорошо, не будем, — приходится уступить, потому что знаю — бесполезно спорить с сыном на эту тему. Только зря поругаемся. В груди всё ещё клокочет от пережитого ужаса, но я заставляю себя сгладить резкость в голосе, чтобы не ранить его этим своим бесконечным волнением.

— Руслана! — оборачиваюсь на своё имя. — Вы закончили?!

— Наташа? Вы что тут делаете?

Сану нам пришлось в город взять с собою, так как тётя Лида вместе с дядей Гришей уехали на три дня, на юбилей к родственнице. Я дочку на время соревнований отдала подруге, и мы с Елисеем сами должны были её забрать.

— Руслана, прости меня ради бога, но мне мать позвонила, говорит, на шкаф полезла и не то со стула, не то… В общем, до телефона доползла, мне позвонила. Рыдает в трубку. Короче…

— О господи. Поезжай, конечно! — Елисей берёт сестрёнку за руку, даёт ей потрогать свою медаль и диплом победителя. — Позвони, как прояснится всё.

— Обязательно.

Подруга уходит, я сажусь на корточки, целую дочку в щёку.

— Ты кушала?

— Да, мамоська. Меня тётя Натаса гечкой с котетой покомила.

— Всё съела или как обычно? Птичкой поклевала?

— Всё села.

— Очень хорошо, моя принцесса. Мы сейчас в больницу сходим…

— Неть, мама, неть, — моментально дочка начинает закатывать истерику, — я не поду, мама, не поду.

— Так, стоп! — строжусь на дочку, хотя мне не просто. — Истерику прекращаем. В больницу не тебе нужно, а брату. У него небольшая травма, ему сделают рентген, и мы поедем домой.

Дочка не сразу, но понемногу всё же успокаивается.

— Есею больно? — шмыгая носом задаёт вопрос.

— Не, нормально всё, — отвечает за меня Елисей.

Она смешно ладошкой вытирает сопливый нос, подаю ей влажную салфетку, ею она старательно вытирает уже то, что по лицу размазала.

— Мам, а опуск кончился?

— Правильно говорить — закончился, — поправляю дочку. — Нет, Сана. Ещё полторы недели. Мы просто на электричку сегодня уже не успеваем. Переночуем дома, а завтра в деревню. На нас огород же оставили и кур тебе с Елисеем кормить, ты что, забыла?

Пытаюсь полностью отвлечь дочку, чтобы она не плакала. Говорю чуть быстрее, чем обычно, будто если выдам все слова разом, то она не успеет снова расплакаться — и сама в это почти верю.

Встаю в полный рост и тут же подпрыгиваю на месте, рукою хватаюсь за сердце.

— Я могу вас в деревню отвезти. Где она находится? — этот вопрос Камал задаёт, не сводя глаз с дочери.

— Отсель не видать! — ерничаю. — Мы как‑нибудь сами.

— Мамоська, тут какой‑то дядя? Кто он? — вот же моя любопытная… Надо было всё‑таки Варварой называть!

— Никто, Сана. Мимо просто проходил… — прикусываю язык, поймав на себе строгий и в то же время немного растерянный взгляд сына. Он меня такой раздражённой и сверхдерзкой ни разу не видел.

— Привет, — здоровается с Саной Камиль, присаживаясь перед ней на корточки. Чтобы лучше рассмотреть, я так понимаю. — Ты очень красивая, — дочка улыбается, и на её пухлых щёчках вырисовываются ямочки.

— Нужно сказать — спасибо, — подсказывает брат.

— Пасибо!

— Руслана, эта малышка… она твоя дочь! — разумеется, это не вопрос. Дочка — копия я! Камал убирает прядь вьющихся волос моей доченьки за ушко и при этом по-прежнему не отрывает от её лица взгляда.

Камал сейчас не просто взволнован, он явно шокирован. Мы вместе проходили обследование, и приговор был суровый: я бесплодна и никогда не смогу понести. Эта мысль бьёт по вискам, вызывая почти нестерпимую физическую боль.

— У неё и ямочки на щеках, и родинка под губой ровно на том же месте, где и у тебя.

Камалу говорить очень сложно. Спрашивается, чего ради? Когда он босую вышвырнул меня из своего дома, был куда более красноречив.

Хочу съязвить снова. Сказать: «Ну она же моя кровь!» — но не успеваю.

— А патье? Патье у меня класивое? — дочка не унимается.

— Очень красивое, — уже более уверенно отвечает. Неужто взял себя в руки? Несмотря на своё удивление, на Сану он смотрит всё же не так, как на Елисея. Неужели он заметил, как сильно сын на него похож?

Дочка у меня совсем мелкая. Ей с натяжкой три годика дать можно. Конечно же, Галиев и предположить не может, что она его дочь.

— А оцки, оцки мне мама касивые купила?

— Ты прямо модница, — мне показалось, что Камал сказал это немного с раздражением. Хотя, скорее, и не показалось: он привык, что женщина молчит. Девочек кротости в религии Камала учат с младенчества. В их семье я рот боялась открыть.

Камал уже было собрался встать, но Сана ведь так просто не угомонится…

— Дядя, а можно я вас тоже посмотлю?

— На вас, а не вас, — поправляет сестру Елисей.

— Так ты вроде смотришь, — ухмылка с лица Камала спадает, когда дочка, протянув свои маленькие ручонки, трогает его за ворот рубашки, шею, и только теперь подбирается к лицу.

— У тебя болода. Да! — констатирует дочка. Глаза Галиева расширяются, он скорее на рефлексе, осторожно, но быстро снимает солнцезащитные очки с моей дочки.

— О господи! Она же слепая…

— Я не слепая! — кричит громко, топая ножкой, и снова хнычет.

— Правильно говорить — незрячая, — сдержанно обращаюсь к Камалу. — Вам бы воспитания немного, господин Галиев.

Беру дочку на руки, целую в щёку, прошу не плакать. Впрочем, долго она и не расстраивается. Успокаивается быстро. Её слёзы высыхают почти мгновенно, и от этого мне становится легче. Дочка умеет забывать обиду за секунду: вот бы мне так. Я храню обиды как выяснилось годами.

— Я не хотел никого обидеть.

— Да мы понимаем.

— Ты можешь не дерзить? — отрицательно мотаю головой. — Нам поговорить нужно.

— Нам не о чем говорить, — Камал уверенно бросает на Елисея выразительный взгляд. От этого внутри всё холодеет, будто кто‑то приоткрыл дверь в тёмную комнату, и оттуда потянуло ледяным сквозняком.

— Нам говорить не о чем! — повторяю более членораздельно.

Я больше не могу находиться рядом с Камалом. Рядом с ним мне нечем дышать.

— Нам пора! — ставлю дочку на тротуарную плитку, беру её за руку. — Елисей… — Елисей по‑мужски, на прощание, жмёт руку Камалу.

— Завтра в три, в центральном парке. Детей с собой бери!

— Ага!

Как же. Умнее ничего в голову не пришло? Уже бегу, и косы расплетаются!

9 глава

***

— Мама, мы на лечку пойдём?

— Да, пойдём. Но если ты, как в прошлый раз, будешь в брата песок кидать, угадывая, с какой стороны он сидит, то это будет наш последний поход на реку.

— Я не буду песком блосать.

— И не песком бросать тоже не нужно! — строго предупреждаю свою мелкую шкоду. — Идём, маечку с шортиками наденем.

Беру своё счастье за руку и подвожу её к комоду, достаю из него одежду.

— Мама, а какую наденем маечку?

— А какую ты хочешь? Синяя в белый горох, белая с принтом единорога или розовая с принцессами?

— М‑м… А ещё какие есть?

— Ярко‑лимонный костюмчик есть. Вот! — даю дочке в руки вещи. — Укороченная майка‑топ, спортивные шорты и модная кепка.

— Не, мне плинт не нлавится, — отдаёт обратно мне вещь.

Сана всё определяет на ощупь. Часто замечает даже самый незначительный брак на одежде, и если после стирки на какой‑то вещи вдруг появились катышки или материя просто немножечко истончилась, причём этого даже глазу ещё не видно, она уже подобную вещь ни за что не наденет. Поэтому для Саны я покупаю гораздо больше новых вещей, чем для сына, хотя Елисей, несмотря на всю свою серьёзность, тоже тот ещё модник. На день, под хорошее настроение, раз пять переодеться может. Чуть соринка, чуть песчинка, не приведи господь, пятно посадит — это всё повод переодеться!

— Хорошо. Но надеть костюм всё равно нужно будет позднее. Это бабушка Лида тебе купила. Её, кстати, поблагодарить нужно будет за подарок.

— Не буду благодалить, — последнее слово дочка пытается выговорить особенно старательно. Она вообще молодец и правда старается говорить более чётко, но пока что у неё не сильно получается особенно с некоторыми буквами прямо беда.

— Это ещё почему?

— От неё плохо пахнет.

— Так, Сана! — резко осекаю дочь. Бросаю быстрый взгляд в сторону дверного проёма, хотя знаю, тётя Лида к соседке ушла и минимум ещё час там чаёвничать будет. — Даже не думай сказать ей об этом. Бабушка Лида уже в довольно преклонном возрасте и очень полная. Лето, жарко! Неизвестно, как мы с тобою будем пахнуть, когда состаримся.

— Состаримся как?

— Ну, мы же растём! Становимся взрослее. Я когда‑то тоже была как ты. Маленькая ростом, и кудряшки у меня были такие же, — щёлкаю дочку по носу, — сейчас я взрослая, и ты повзрослеешь. Время идёт, и мы все меняемся…

Слышу всхлип дочери. Отвлёкшись на наведение порядка в детском комоде, я не заметила, почему моя дочка расплакалась. Сердце сжимается так резко, что на миг перестаёт биться: один её всхлип для меня страшнее любой беды, страшнее самой тёмной ночи. Я совсем не выношу её слёз. Если ей хоть чуточку больно, реву вместе с ней. Видеть слёзы Саны тяжело не только мне, но и всем окружающим.

Роды были сложными. Накануне у меня украли документы, паспорт и медицинскую карту — соседи по коммуналке постарались! Благо хоть в базе я была, и только поэтому меня не к бомжам в палату определили, а в обычную.

Скандал с пьющими соседями не прошёл для меня бесследно. Я разнервничалась из‑за того, что, придя после тяжёлого трудового дня с работы, обнаружила взломанную дверь в мою комнату. Соседи знали: я работаю без устали на складах и на почте подрабатываю практически в две смены. Деньги я конечно же откладывала, потому что понимала — детям очень много всего будет нужно.

Поначалу я действительно прятала свои сбережения у себя в комнате, но соседка, как раз‑таки баба Лида, предложила на хранение отдать деньги ей. От греха подальше.

Сорокиным я до конца дней своих буду благодарна. Именно они помогали мне. Очень помогли. И кормили они меня, и одежду… Нет, не покупали, конечно же. Дочка у них. Они её просили, и вот что она снашивала, то мне передавалось. Благо Женя аккуратная, и в целом у меня даже на выход была одежда относительно неплохая.

Камал ведь выставил меня босую за дверь, в рубахе позора. Вздрагиваю, прогоняя некстати нахлынувшие воспоминания, и делаю глубокий вдох — нужно вытолкнуть эту горечь из груди, чтобы она не просочилась в голос. Не хочу объяснять дочери почему у меня плохое настроение. Она его обязательно почувствует.

— Ударилась, маленькая моя? Где болит?

— Нигде не болит.

— Не ударилась?

— Нет.

— А почему тогда плачешь?

— Не хочу сталиться. Не хочу быть вонючкой! — дочка прямо‑таки в рыданиях захлёбывается, а я выдыхаю — значит, не ударилась!

Мы с Елисеем буквально трясёмся над Саной. Из‑за того, что она появилась на свет намного раньше положенного срока, весила всего девятьсот грамм и помещалась в ладошку. Сейчас у нас, помимо практически полной слепоты — крупные очертания предметов она ещё как‑то различает при ярком свете, — но у нас и помимо достаточно проблем, которые мы старательно решаем.

Елисей появился на свет почти на три месяца позже сестрёнки. Наш случай назвали уникальным. На тот момент я думала — это счастье, что мои документы были потеряны, потому как о нас рассказали по федеральным новостям и написали газеты.

Я очень боялась, что Камал узнает о нас. Я даже не сомневалась ни одной секундочки в том, что он заберёт у меня детей и меня к ним и близко не подпустит.

Кесарево сечение мне сделали в срочном порядке, и тогда же сообщили, что второй плодный пузырь полностью цел. Не было никакой отслойки плаценты, и Гульнара Мехбаулова, заведующая гинекологическим отделением, настояла на том, чтобы я доносила второго ребёнка.

Моя душа рвалась к дочери, но врач мне сказала, что шансов на таком маленьком сроке родить абсолютно здоровых детей равны нулю. Сказала, что мне бог шанс даёт выносить второго ребёнка, родить его здоровым. Убедила меня в том, что за моей девочкой присмотрят. Она будет под наблюдением врачей круглые сутки, ей предстоит долгое восстановление.

В целом женщина меня не обманула, но всё же о многом умолчала в то время. Меня оставили в больнице, также под круглосуточное наблюдение. Моя девочка была в соседнем корпусе, и только я одна знаю, чего мне стоило пережить разлуку с ней. Почти месяц мне её не показывали. Вернее, не так! Меня не пускали к ней, потому что мне было запрещено подниматься с постели. И лишь одна пожилая медсестра, когда я немного окрепла, втайне от всех, на инвалидном кресле, раз в три дня, когда выпадала её смена, возила меня к дочке. Только она одна меня понимала и помогала мне навещать мою малышку.

Кстати, именно Алла Давыдовна посоветовала мне дочку Саной назвать: «Сана — значит здоровая!» — сказала она. И дала мне молитву с именем моей доченьки, которую я зазубрила наизусть и безустанно читала её. И действительно, случилось чудо! До этого очень слабая моя малышка наконец начала прибавлять в весе, стала понемногу крепчать.

Врачи нам до сих пор говорят, что мы ещё легко отделались, а я вроде как будто и успокоилась уже, но всё равно раз за разом вздрагиваю, думая над тем, что могло быть хуже того, что имеем мы сейчас.

Я так‑то едва рассудка не лишилась, когда, уже держа на руках действительно здорового Елисея, мне зачитали наш приговор. «Время упущено, ты всё равно ничего не смогла бы сделать!» — как они могли решить всё за меня? Я ревела, рвала на себе волосы, не знала, что же мне делать, и, на удивление, именно соседка, алкоголичка Зинка, вразумила меня: «Чего ревёшь? Ревёшь чего? Ничего уже не изменится, разве что молоко пропадёт, и дочка твоя витаминов нормальных лишится, да и пацан голодать будет. Что ты им дашь, нищебродка?»

Её злые слова как удар по голове, болезненный, но действительно отрезвляющий. Не знаю, где силы взяла, но я собралась. Сама себе психологом стала. Читала уйму статей, как не впасть в депрессию… Сейчас кажется всё это глупым и смешным, но тогда эти статьи… Какие‑то вгоняли меня в ещё большее уныние, но, к счастью, тех статей, что действительно помогали, их больше было.

Сумма, которую мне удалось накопить за время беременности, была не слишком большой, и хватило только на самое необходимое. Очень сильно помогали соседи. Детская одежда, пелёнки. Мне было очень больно оттого, что не могла я покупать своим детям новые вещи, но выбора у меня не было. Пособие было очень маленькое, и его едва на еду хватало и на лекарства детям! Сама я после родов дошла до того, что весила всего сорок шесть килограмм и была очень близка к дистрофии.

— Мам, вы собрались уже?

— Да, Елисей, а вы что, уже закончили тренировку?

— Ага! Дамиру Савельевичу в город нужно было. Тренировка раньше закончилась.

— Всё ясно. Беги в душ, мы через десять минут выйдем.

— Мгы, — сын смотрит на меня как‑то странно.

— Что‑то случилось?

— Там дядя Алима приехал. Камал Галиев! — моё хорошее настроение как ветром сдуло. — Кучу игрушек привёз, — Елисей носком отпинывает в сторону небольшую мягкую игрушку что лежит у порога. — Ерунды всякой. Пистолеты, машинки на пульте управления, как будто мне два года. Чё к чему вообще, мам? — пожимаю плечами и в это действие стараюсь вложить максимум спокойствия. Что ответить сыну не имею и малейшего представления.

К горлу снова подкатывает ком. Стискиваю зубы, чтобы не выдать голосом ту бурю, что поднимается внутри. Мне до зубного скрежета не хочется видеть Камала здесь.

— Он же не знает, что ты у меня рано повзрослел и в игрушки уже не играешь.

— Ну там вертолёт большой, прикольный вроде.

— Прикольный — поиграй! — ну а что мне ему сказать? Не бери от чужого дяди игрушки? Елисей всё равно обо всём узнает. Это только вопрос времени. Да он и сейчас точно что‑то чувствует. Возможно, даже подозревает.

— Скажи ему, что я сейчас выйду.

— Хорошо.

10 глава

— Как ты нас нашёл? — глупый, конечно, вопрос. На моей работе все знают, где я отпуск провожу. Кто угодно из моих портних мог сказать.

— И тебе здравствуй! Почему вы не пришли в парк? Могла бы порадовать детей.

Игнорирую вопрос Камала. Не объяснять же ему, что парки у нас практически каждые выходные, и что им куда больше нравится быть именно здесь, на природе. Моих детей с речки не вытащишь. Они отсюда уезжать не хотят. А он решил в отца поиграть!

— Зачем так много игрушек? Большая часть такого же хлама уже давно на чердаке покоится. — тут я лукавлю, конечно же. Такими дорогими игрушками я Елисея не баловала. Просто в то время, пока он ещё хоть немного играл в машинки и пистолетики, у меня денег особо ещё не было. Да и сейчас ещё я многого себе позволить не смогу.