Бывшие. Я больше не твоя

— Это само собой! Но ещё больше я проголодался.

— Вас не кормили разве? — мой тон меняется, становится куда серьёзнее. Немного обеспокоенным.

— Мам. Ты же знаешь, у нас одна смена готовит ещё куда ни шло, но смена Порося…

— Так, что это такое?! — теперь перехожу на строгость. — Какого ещё порося?!

— Его все так называют, — совершенно невозмутимо отвечает сын.

— Ты не все.

— Я в курсе, мам! Пойдём уже мелкую из сада забирать, — шустро переводит тему. И в этой его привычке уходить от неприятного разговора, в этом лёгком, почти мальчишеском движении плечом, я вдруг вижу столько родного, что вся злость мгновенно тает.

— Ладно, идём, — открыто улыбаясь взъерошиваю чуть отросшие непослушные волосы своего мальчугана. Сын морщится, но не отстраняется — и в этом тоже есть своя маленькая победа, своя тихая радость, ради которой стоит держаться и не позволять прошлому снова тянуть меня вниз.

4 глава

Камал

— Входите! — едва не гаркаю. Сдерживать себя совсем невмоготу, поэтому с утра уже со стаканом вискаря. Стекло неприятно холодит пальцы, а резкий запах алкоголя будто подчёркивает, насколько всё внутри натянуто, как струна, готовая вот-вот лопнуть.

— Десять утра. Ты серьёзно?

— И тебе, брат, здравствуй.

— Что произошло? — Тимерлан подходит ближе, протягивает руку для приветствия. В его взгляде — привычная смесь заботы и осторожного раздражения. Он знает, что если я уже пью с утра, значит, внутри всё кипит.

— Я нашёл её!

— Да ладно… — Тиму не нужно пояснять, кого именно я нашёл. Несмотря на то, что я зарекался, он и Амир всё равно понимали, что рано или поздно это произойдёт. — Как нашёл?

— Можно сказать, что случайно.

— Интересно…

— Айша месяц назад приползла, мол, за границей дизайнер с уникальной коллекцией платьев. Для юбилея отца ей непременно нужно именно одно из них, с индивидуальной вышивкой от Русланы Алиевой.

— О как. Фамилию отчима взяла, значит. А почему не матери?

— Не знаю. Могу лишь только предположить, что не хотела, чтобы я нашёл её.

— А ты её только по двум фамилиям искал, получается?

— Да, об Али как‑то и не подумал даже. Хотя он ей как отец был.

— Ясно.

— Я вчера её увидел. Подумал, она осталась как прежде. Глазки в пол, губки трясутся. Уже размечтался, что загоню её в угол, посажу под замок и заставлю за всё ответить, — от злости скриплю зубами. Я не должен чувствовать того, что чувствую. Она в аду гореть должна. Она не стоит и мизинца моего. Сука, она просто сука! — Я заставлю её в ногах у себя ползать…

Замолкаю. Тру лицо ладонями. Кожа горит, будто я только что вернулся с мороза, хотя в кабинете тепло, даже душно. И этот жар не от виски — он изнутри, от той самой ярости, которая годами копилась и теперь рвётся наружу.

— Быстрее излагай примерный план действий. Если, конечно, хочешь поделиться. Я не один пришёл! — брат явно снова плохо спал этой ночью. Но, потягиваясь в кресле напротив меня, всё равно выглядит пиздец каким счастливым. — Сейчас моя коброчка из твоей уборной приползёт.

— Чего ей дома не сидится?

— Да родит сегодня‑завтра. Со вчерашнего вечера хвостом за нами ходит. Амир на встречу поехал, так она со мной.

— А дети с кем?

— Алим у репетитора, после на тренировку. Рустам и Саид в посёлке, у родителей Марьяны. Домой вообще не хотят оттуда возвращаться.

— Так правильно, там свобода, в городе им что делать? Это у Алима соревнования на носу, так бы и он туда рванул. А мелкие сейчас в том возрасте — бегай да бегай.

— Так что с Русланой? Почему птичка ещё не в клетке?

— Какая птичка? Тигрица. Хотя нет, пантера, мать её.

— Да ладно?!

— Я такой её не знаю, — делаю глоток алкоголя, смотрю в сторону, полностью погружённый в свои мысли. — Но ничего, тем интереснее будет ломать.

В голове крутится вчерашняя сцена: как она смотрела на меня без страха, как будто все эти годы она не пряталась, а готовилась к этой встрече. И от этого злюсь ещё сильнее — я хотел увидеть в её глазах вину, раскаяние, хоть что‑то, что оправдало бы мою ненависть, а увидел только холодную решимость.

— Справки навёл уже, как она жила все эти годы?

— Судя по всему, неплохо. Ну это не страшно, я всё исправлю.

— Я думал, ты отпустил её, — игнорирую реплику брата. — Муж у неё есть?

— Не замужем, но если какой ухажёр и имеется, ему же хуже!

Приближение Марьяны мы услышали ещё до того, как она постучала в двери.

— Проходи, Мари.

— Я Марьяна, — с порога возмущается обожаемая супруга Тима. — Тимерлан, нужно ехать!

— Мы ещё дела не обсудили.

— Ты тут уже десять минут сидишь!

Иронично выгибаю бровь. Предыдущие беременности Марьяны протекали без особых проблем, с этой же беременностью парни хлебнули по полной. Мари невероятно капризная и в то же время дёрганая. Причём едва ли не с первого дня зачатия.

Я вижу, что и сейчас Тимерлан едва сдерживается, видать, любимая с утреца уже нервы накрутила ему.

— Я тебе сразу сказал, оставайся дома, я по делам.

— Какие дела…

— Марьяна, — пиздец как спокойно, но обращается к своей женщине. — Не трепи мне нервы! А то по жопе получишь.

Немного наклонившись, наухо Мари что‑то тихо говорит мужу, и, судя по тому, как у того округляются глаза, время подошло.

— Почему сразу не сказала, твою ж… — Тим вскочил с места и, ногой задвинув стул, махнул мне рукой и, осторожно приобняв своё сокровище, пошёл на выход.

— На вечер не планируй ничего!

— Да я уже понял.

Хоть что‑то позитивное за последние два дня!

Далее работа никак не шла. В документах вижу буквы, но не понимаю смысла слов, в голове одна только Руслана, никак не могу перестать думать о ней. В целом и раньше мысли только о ней были. Её образ преследовал меня всюду.

Я столько раз пытался выбросить её из головы, убеждал себя, что не должен о ней вообще вспоминать, но она не отпускала. Я миллион раз убеждал себя в том, что должен её ненавидеть, и я ненавидел! Ненавидел, потому что предала меня! Вонзила нож в самое сердце и несколько раз провернула его.

Время шло, я старался переключиться на вторую жену — клин клином, что ли, но очень быстро понял, что это не то совсем — противно! Спасала только работа. Я меньше чем за год так круто поднялся, что и сам не ожидал. Я просто шёл напролом, не оглядываясь.

Время шло, и я начинал ненавидеть уже себя. Не потому что Руслана по‑прежнему занозой сидела в моей голове. Я ненавидел себя, потому что раз за разом находил ей оправдания. И каждый раз, когда ловил себя на этом, сжимал кулаки до хруста в суставах, будто боль могла выжечь эти мысли, заставить меня поверить в собственную ложь — в то, что она действительно заслужила всё, что я готов ей дать.

5 глава

— Мама, ты только не переживай, ладно? У Градова всё схвачено, он с нас глаз не спускает.

— Я удивляюсь, как ты можешь быть таким спокойным?! — посмеиваюсь, а у самой сердце громыхает, будто хочет пробить рёбра и вырваться наружу.

— Мам…

— Это твой первый серьёзный бой. Соревнование не между своими, а другие клубы. У тебя будет спарринг с мальчиком, который уже дважды выходил победителем.

— Спарринг — это тренировочный бой, мама.

— Не важно! Главное, ты меня понял. Сам же не хочешь меня просвещать в это своё искусство, — последнее слово выделяю. Тренер Елисея часто говорит, Тхэквондо — это искусство и сын время от времени тоже это повторяет.

— Не женское это дело, — со всей серьёзностью произносит, и мягко в убирая от себя мои руки, когда я в очередной раз пытаюсь поправить ему добок.

— У вас в клубе много девочек занимается.

— Всё равно не женское, — улыбается. — Ну так что?.. — смотрит немного с усмешкой, изогнув при этом бровь. В такие моменты я особенно сильно вижу в нём его отца. И от этого на секунду становится так горько, что хочется зажмуриться, чтобы не видеть этого сходства, но я не могу — я должна видеть, как он растёт, даже если это каждый раз напоминает о том, чего у него никогда не было.

— Боишься, что он окажется сильнее меня? — и снова эта ухмылочка, от которой дыхание перехватывает.

— Глупости не говори. Ты у меня самый сильный! Я за технику его переживаю. За его тренера много нехорошего говорят.

— Мать, сплетни не собирай! Видел я этого тренера. Мужик как мужик, — Елисей совсем как взрослый, всё так же глядя на меня совсем не мальчишеским взглядом, самостоятельно поправляет бинты на руках. — Только пьющий.

— Ах, вот что тебя успокаивает?!

— Да ничего меня не успокаивает, мам. Просто перед боем нужно сохранять хладнокровие, а ты нагнетаешь. Иди в зрительный зал. Через восемь минут начнётся.

Иногда из‑за того, что мой сын не по годам развит, меня берёт гордость! Но, вспоминая, почему это произошло, почему ему пришлось рано повзрослеть и у него толком нет детства, а в основном сплошные обязанности, я впадаю в уныние.

В груди всё сжимается. Делаю медленный вдох, чтобы не дать слезам пробиться — сейчас не время, сейчас он должен видеть меня сильной, а не той измученной женщиной, которая когда‑то пряталась от пьяных соседей и молилась, чтобы дети не проснулись от криков.

— Ладно, уговорил. Удачи, сынок, я рядом! — целую едва ли не силком своего ребёнка в щёку, а тот пятится и по сторонам озирается, чертёнок. Переживает, не видел ли кто, как его мать тискает. В этом его смущении столько детского, столько настоящего, что на секунду весь этот тяжёлый мир отступает, и остаётся только он — мой мальчик, который хочет быть взрослым, но всё ещё боится, что над ним посмеются за то, что мама его любит.

Елисей в тхеквондо уже полтора года, и это официально, в юношеском спортклубе. А тренироваться он начал с полутора лет. Конечно, поначалу не было у него ничего серьёзного. Так, игра с соседом.

Я, конечно, и не подозревала, что рядом с нами живёт настоящая легенда, мировой чемпион по смешанным единоборствам, и это он привёл моего мальчика в спорт.

Когда моим малышам было по шесть месяцев, а точнее, Сане шесть, Елисею, соответственно, три месяца, хотя с виду казалось совсем наоборот, мы из коммуналки перебрались в дачный посёлок.

Это тётя Лида меня с детьми к себе переманила. Они в городе, как оказалось, жили только из‑за матери дяди Гриши. Женщина умерла в возрасте ста девяти лет. Всё никак не соглашалась, престарелая городская жительница, в деревню переезжать. Хотя не такая уж и деревня оказалась: школа, детский сад, больница — всё как положено.

Вот как только бабы Меланьи не стало, Сорокины уехали за сто километров от города, и меня с детьми прихватили.

Только там я наконец начала понемногу оживать. Помню тот день, когда впервые за долгое время проснулась без ощущения, что сейчас случится что‑то плохое. Окно было открыто, пахло свежескошенной травой и дымом от соседской печки, и этот запах был таким простым, таким настоящим, что я заплакала — не от горя, а от облегчения.

Я безмерно благодарна тёте Лиде с дядей Гришей, потому как не знаю, что со мною и моими детьми было, если бы они меня не поддерживали.

Когда после очередного скандала с моими пьющими соседями, который едва не закончился катастрофой для Елисея, тётя Лида с дядей Гришей предложили мне уехать с ними, я, не раздумывая, согласилась! К тому моменту я уже была полностью истощена своими дорогими соседями по коммуналке. Да и сколько бы я ни убирала там, сколько после их пьянок ни проветривала, дети всё равно болели.

Сорокины стали моей семьёй. Мы прожили с ними под одной крышей три года. Тётя Лида очень помогала мне с детьми, я устроилась на работу в местное ателье, там меня и заметил Роберт Вий. Каким‑то чудом его занесло в наше захолустье, бог мне, наверное, помог.

Это позже выяснилось, что Роберта Оскаровича привлекло платье, что стояло на витрине. Я его сшила, как только пришла работать. Сделала это на скорую руку, так, для привлечения клиентов. Это, кстати, сработало.

Была середина декабря, я тихонько сидела в углу и шила наряд дочери на Новый год. Роберт попросил показать свои остальные работы, и я показала, после чего он — нет, не предложил, — поставил перед фактом. Сказал, что я у него буду работать!

Зарплата гораздо больше той, которую я получала в местном ателье. Правда, добираться до города было непросто. Но я со всем справилась. Опять же спасибо Сорокиным.

Они взвалили на себя воспитание моих детей. Почти полгода, пока я становилась на ноги, тётя Лида с утра пораньше отводила моих детей в сад, а потом забирала их оттуда. Кормила и гуляла с ними.

Я же приезжала почти всегда за полночь, спала максимум четыре часа и снова на работу. У меня был всего один выходной в две недели, но сверхурочные хорошо оплачивались, я не могла отказаться!

Наконец у меня получилось накопить денег и переехать обратно в город с детьми. Нашла очень хороший садик, со специализированной группой для Саны. В ней она очень сильно нуждалась.

Несколько месяцев было всё более чем хорошо. Я всё успевала. На работе меня начали ценить и уже не так на мне «ездили».

Ах да, стоит отметить, что я у Роберта Оскаровича сначала работала простой закройщицей. Видите ли, он присматривался. Потом говорил, мол, нет у меня должного образования, и потому не может он меня повысить.

Я знала, что мои работы очень и очень хорошо продаются и что престарелый жук, Роберт Вий, меня нехило дурит, но боялась слово сказать. Дура!

Потом кто‑то пустил слух, мол, меня переманить хотят, в другой салон и на большую зарплату, и вот тогда он забегал. Без всякого должного образования сделал меня главным специалистом по художественной вышивке, и не только поднял мне зарплату, но и стал выплачивать гонорары после выхода коллекций.

Я была просто на седьмом небе от счастья

Спустя ещё немного времени, Елисея я отдала в более престижный спортивный клуб, в один из лучших в городе. И для Саны педагогов нужных тоже нашла.

И всё бы хорошо, но потом откуда ни возьмись нарисовался брат хозяйки двухкомнатной квартиры, которую мы снимали. Да, от Сорокиных мы на тот момент уже отделились, потому что я понимала, люди они не молодые и им покой нужен. Вообщем тот мужик предъявил права на жильё и бесцеремонно поселился во второй комнате, и плевать он хотел, что там мои вещи!

Мужчина оказался пьющим, и я очень боялась, что будет всё, как в моей первой коммуналке.

Я переживала, что придётся снова возвращаться в деревню, ведь жильё в большом городе за минимальную плату найти непросто. Это с той квартирой мне повезло. Возможно, потому что хозяйка солгала, что знать не знала и думать не думала о том, что братец в любой момент разведётся со своей благоверной и поселится с нами.

Конечно, я могла уже и что получше со своей зарплатой снять, но нас в этой квартире до определённого момента более чем всё устраивало. Сад через два дома, клуб сына тоже совсем рядом.

Но не это даже главное! Оплата тренировок сына, плюс куча дополнительных взносов, форма, в конце концов, достаточно дорогая. Лекарства для дочки, те, которые нам и были нужны, а не их дешёвый аналог, ну и всё те же педагоги для Саны…

Поговорив с сыном как со взрослым, мы приняли решение остаться до первого серьёзного происшествия!

Время показало, что Денис Петрович, наш пьющий сосед, оказался совсем не буйным мужчиной, но зато очень шумным. Сложно было, когда он армейских друзей приводил. Они орали песни под гитару, от душевных армейских до жёсткого шансона. Гулянки раз в неделю стабильно, в день зарплаты — загул в три дня.

Дети, впрочем, быстро привыкли, спали как убитые и почти не просыпались, а я, как волчица, — всю ночь настороже. Счастье было, когда у Дениса Петровича выпадали ночные смены, особенно в выходные дни. Елисей присматривал за сестрою, а я отсыпалась. Сын сам на этом настаивал.

Но всё равно терпения моего хватило не особо надолго. Я бы, может, и ещё подкопила денег. Дождалась выхода ещё одной коллекции и, получив очередной гонорар, купила бы квартиру в черте города, но всё же понимала, что жить невозможно в таких условиях.

И сейчас я счастливая обладательница небольшой двушки в сталинской постройке. Когда я впервые открыла дверь своими ключами и вошла в пустую комнату, где пахло свежей краской и чем‑то новым, я стояла и плакала, потому что это был мой дом — не приют, не временное пристанище, а место, где мои дети могут расти спокойно, и никто не имеет права прийти и всё разрушить.

_______

* Добок — форма для тхэквондо.

6 глава

Сигнал, оповещающий о скором начале соревнований, заставил вынырнуть меня из воспоминаний, вернуться в реальность. Звук резанул по нервам, будто кто‑то провёл ногтем по стеклу, и я вздрогнула. Сжимая руки в кулаки, от нервного перенапряжения поднося их с плотно сомкнутым губам я уставилась на Додянг*.

Вот вроде бы и понимаю, что это бой среди младшей и средней группы. Понимаю, что мальчик мой со своим ровесником будет биться, и что вес у них плюс‑минус одинаковый, а всё равно волнительно до такой степени, что голова кружится.

Я сажусь на своё место, практически в первых рядах, но ближе к краю. Мне не очень комфортно располагаться прямо по центру, где в большей степени отцы. Не хочу привлекать к себе лишнего внимания. Здесь, у самого края, я будто в тени — можно дышать, можно смотреть, не боясь, что кто‑то заметит, как у меня трясутся руки, и подумает: «Да что она вообще понимает в этих боях?» А я ведь действительно мало что понимаю…

Когда соревновалась уже третья пара, я немного успокоилась. Дети есть дети! Удары не сильные, не совсем правильно поставлены, плюс защитный шлем, на руках боксёрские перчатки — всё вроде бы хорошо. Вот только когда на ковёр выходит Елисей, моё сердце замирает. Оно не просто замирает — оно будто падает куда‑то вниз, в пустоту, и только потом, спустя долгую секунду, снова начинает биться, тяжело и глухо, набатом.

Елисей, мальчик у меня рослый, он немного выше сверстников, и мышечная масса уже неплохо развита. Его соперник на год старше, но ростом такой же, ну, может, чуточку повыше.

Публика оживилась. Елисей дерётся далеко не как маленький. В соревнованиях между своими, в его родном клубе, он дрался с семилетками, потому что техника позволяет.

Удар ногой в живот соперника — там, конечно, защита, и мальчику не должно быть больно, но парнишка падает и корчится как будто бы от боли. Соперник моего сына явно растерян, и его тренер уже на первой минуте берёт таймаут. В нашей возрастной категории это разрешается.

Тренер что‑то говорит своему подопечному, а Градов, наш тренер, доволен как слон. Глядя на Елисея, широко улыбаясь, поднимает два пальца вверх, а после что‑то ещё жестом показывает Елисею, тот кивает.

Первый и второй раунд проходят хорошо. Елисей с большим отрывом по очкам обходит своего соперника. Публика визжит! На удивление, большая часть поддерживает моего мальчика. Я же, как мышка, сижу и тихо в кулачки болею за своего ребёнка.

Впереди третий, завершающий раунд. Всё вроде хорошо, но всё же схватка между детьми нешуточная. Мой сын по технике и силе превосходит соперника, но парнишка, который поставлен против Елисея, не сдаётся, из кожи вон лезет, и я понимаю почему.

Достаточно серьёзный дядя, огромный как шкаф, судя по всему, отец мальчика, уже трижды дал сыну строгие и некрасивые громкие наставления. «Мочи его, гаси щенка», — кричал он своему сыну, а когда у того не получалось ничего, потому что мой Елисей ловко уворачивался, унижал своего сына словами «слабак» и «тряпка». Отвратительно было всё это слышать.

В какой-то момент к мужчине даже подошёл какой-то другой мужчина, кажется, кто-то из организаторов и что-то ему сказал. Не уверена, но может замечание сделал, или просто попросил быть сдержаннее, но он был послан, я по губам отчётливо это прочла.

Я очень внимательно следила за боем. Практически не отвлекалась, разве что на доли секунд. Поглядывала в сторону тренера, что тренировал соперника моего сына. Не нравится он мне хоть убей!

Сейчас короткий перерыв и уж слишком этот тренер подробно что‑то объясняет парнишке, при этом показывает, с какой стороны и как нужно ударить. И почему у меня такое дурное предчувствие?

Оно расползается по груди, как тёмное пятно, и становится всё тяжелее, и воздух вокруг сгущается, дышать становится труднее.

Начало третьего раунда, и я уже не сижу на месте, подхожу ближе к зоне поединка. Родители сюда допускаются, но мне почему‑то преграждают путь.

— Я мама! — говорю охраннику, показывая на Елисея. Он снова наносит точный удар сопернику — ногой по шлему. И только теперь меня пропускают.

Какой‑то хлопок слева, мой сын на мгновение отвлёкся. Его соперник знал, что так будет, потому как чуть ли не единственный, кто на это внимание не обратил. Парень делает небольшой шаг в сторону и ставит ногу в нужное ему положение.

— Верхний блок справа! — громко и очень яростно кричу я, пока чёртов тренер ещё не переключился обратно на бой.

Елисей реагирует молниеносно! Он закрывается как профессиональный спортсмен, и удар приходится ему чуть выше запястья.

Громкий вскрик боли.

Стыдно признать, но я испытала некое облегчение оттого, что крик боли не Елисея и не он сейчас зашёлся в рыданиях, хотя, похоже, и моему мальчику досталось. Он хоть и не показывает, но я‑то видела, как скривился. Впрочем, я и не помню, когда у меня сын вообще плакал в последний раз.

Бой остановлен. Тренер соперника, словно разъярённый шакал, пафосной походкой подходит к судьям, с явным намерением поспорить или поскандалить. Но в итоге, как я понимаю, получает отпор от главного судьи.

Елисея забрал тренер в противоположную от меня сторону. Они метрах в десяти. Сын видит меня и едва уловимым жестом просит не подходить, оставаться на месте. Просто он знает, что я ещё больше расплачусь, не сдержусь, а сын не может видеть мои слёзы. Сейчас его обступили медики, как и его соперника. Надеюсь, ничего серьёзного!

Елисей вовсе меня не стесняется, наоборот, он говорит — я его гордость! Мой ребёнок не хочет, чтобы его считали маменькиным сынком. На соревнованиях почти всегда отцы рядом.

Наконец шумиха немного улеглась. Елисею заморозили руку, у его соперника травма ноги, и, кажется, она посерьёзнее: ему ставят укол, и, судя по всему, заберут в больницу.

— Итак, — слышу голос главного судьи, — в финальном состязании безоговорочную победу одерживает… Елисей А‑а‑алие‑ев.

— Алиев?..

Да твою ж матушку! Этого мне только не хватало.

________

* Додянг — площадка для поединка в Тхэквондо.

7 глава

— Ты что тут делаешь? — даже и не думаю быть вежливой. Голос выходит резче, чем хотелось, будто я пытаюсь этой грубостью выстроить между нами невидимую стену — чтобы он не подошёл ближе, не заглянул глубже чем позволено.

Приподнявшись на носках, смотрю, где мой сын, до Камала мне сейчас и дела нет. Хотя кого я обманываю. Я всеми силами пытаюсь выказать своё безразличие, только бы он ушёл. Не хочу, чтобы он видел моего Елисея.

Я встала не в самом удачном месте, и церемонию награждения мне с этого ракурса видно не очень хорошо. Ещё и мамаша парнишки, что стоит на ступеньку ниже, бегает с фотоаппаратом, загораживая мне весь обзор. От этого хочется то ли рассмеяться, то ли закричать: «Да дайте же вы мне просто посмотреть на сына!» — но я лишь стискиваю зубы и делаю шаг в сторону, выискивая хоть какую‑то щель в этой живой стене.

Достаю свой андроид и, приблизив кадр, делаю пару снимков. К счастью, камера не самая ужасная, фотографии получаются неплохими.

— Алиев. Он что?.. — впервые слышу настолько взволнованный голос Камала. Он очень внимательно смотрит на моего ребёнка, переводит взгляд на меня и снова изучает сына — моего сына! — Он не может…