Дочь Врага

— На счет три прыгаем, — полностью проигнорировав не-то вопрос, не-то реплику подруги, произношу.

— Я боюсь прыгать.

— Агата, смотри, ротвейлер! — говорю негромко, но с эмоцией, и это работает. Подруга до смерти боится собак, поэтому махом слетает с забора на нужную нам сторону. Я тут же за ней. Адреналин зашкаливает, поэтому о страхе я не думаю.

Едва мы успели спрыгнуть, и отползти, едва ли не в буквальном смысле чуть в сторону,

как услышали приближающиеся голоса.

— …на какой хер им двери открыл?

— Меня эта обманула, ну как её? Глазастая эта, на которую…

— Чё, нашли? — очевидно, присоединился кто‑то третий. Слышно было, что он догонял парней. — За двором нет их.

— Съебались, по ходу, Ден.

— Хреново.

— Да х** с ними. Там один хер на всех хватает.

— На Акиеву были определённые планы! — вполне серьёзно говорит парень шепелявым голосом.

— На Акиеву?

— Тсс, — шиплю на подругу, прикладывая палец к губам. Сердце так и норовит выпрыгнуть из груди, и я почти не дышу.

— Давайте тачку возьмём, по улицам прокатимся, может, перехватим ещё. Не могли они сильно далеко уйти по темноте.

— Там скоро всё уже начнётся.

— Минут десять у нас ещё точно есть.

Голоса стали отдаляться и, наконец, стихли.

— Куда пойдём? — спрашивает Агата шёпотом.

— Не знаю, — так же едва слышно произношу. — Туда вон, — киваю в правую сторону.

— Там нет жилых домов! — подмечает подруга.

— А значит, процент встретить собак, которые лай поднимут, куда меньше, — шёпотом, но твёрдо говорю я.

— Логично.

Пульс долбит в висках, дыхание сбилось почти сразу, потому что мы какое‑то время ещё боялись поднять головы, соответственно, бежали едва не на полусогнутых ногах. Каждый вдох отдаётся в груди острой болью, но я не могу остановиться. Зная себя, стоит мне замереть хоть на секунду, и страх окончательно парализует.

Нам казалось, что мы отошли на достаточно приличное расстояние, но, оглянувшись, поняли, что максимум пробежали метров триста.

— Что дальше?

— Откуда я знаю? Это же ты панику развела и меня заразила.

— Чем?

— Паникой своей!

— Это хорошо.

— Ничего хорошего! — почти огрызается подруга.

Мы свернули на узкую улочку. Агата на каблуках часто спотыкалась, не могла быстро идти, а я в тысячный раз похвалила себя за то, что оделась не как на день рождения, а как на рынок за картошкой. То есть в джинсы и свитер! Волосы разве что только немного уложила.

— Слава… — испуганный голос подруги заставляет вздрогнуть, и в следующую секунду нас ослепляет светом фар непонятно откуда взявшегося автомобиля.

3 Глава

У меня от страха до жгучей боли скрутило мышцы, и по спине в момент пробежал ледяной пот.

Агата тоже напряглась, больно впилась своими когтями мне в руку, но я никак не реагировала на эту боль.

Впору уже и закричать, а я не могу. Какой‑то ступор. В голове слышу собственный голос: «Беги, дура. Чего стоишь?» А я действительно не могу. Ноги вросли в землю. Дыхание паническое, сбитое, пульс зашкаливает, кожу головы ощутимо стягивает от подступающей паники.

Щелчок двери, и я с ужасом наблюдаю за тем, как огромная тень выходит из автомобиля.

— Агата Артуровна, вы почему не на празднике? — от облегчения у меня резко закружилась голова. Мир качнулся, и теперь уже я вцепилась в рукав Агаты, чтобы не упасть.

— Глеб? — подруга прочищает горло, потому что её голос не просто просел, а довольно сильно охрип. — А т‑ты чего здесь? — Агата так же как и я здорово перепугалась, но сейчас, разумеется, старается не подавать виду.

— Мне было приказано не отходить от вас, но так как вы категорически отказались от моего сопровождения, мне велели ждать вас неподалёку.

Глеб — личный водитель, а по совместительству, как я поняла, ещё и телохранитель. Хотя Агата почему‑то это отрицает. Сейчас он вышел из тени на свет и внимательно смотрит на разодранное колено Агаты.

— Вы травмированы, Агата Артуровна? Я немедленно доложу Руслану Тимуровичу.

— Не нужно никому ничего докладывать, Глеб! — довольно резко проговаривает подруга.

— Я не имею права…

— Я поругалась с именинницей и психанула. Мы со Славкой ушли. Колено повредила, когда по темноте с крыльца спускалась. Упала я!

Мне за подругу немного… неловко что ли. Глеб, пусть и не критично, но всё же явно старше нас, и я считаю, что Агате не следовало хотя бы так явно дерзить ему. Мне он кажется добрым и за Агату обеспокоен, как мне кажется, вполне искренне.

— Простите, с каким Славой вы ушли?

— С вот этим Славой! — раздражается и на меня указывает пальцем. — Она Мирослава, сокращённо Слава.

— А, простите. Я как‑то не подумал.

— В том‑то и дело, что не подумал, — бурчит подруга, проходя вперёд к автомобилю. — Не нужно ничего сообщать Каю. У него важная командировка. С моими подружками он разборки наводить не станет. Только зря дёргаться будет из‑за пустяка.

— Это не пустяк, ваше колено кровоточит.

— Глеб, чё ты душный такой, а? Говорю тебе, я сама виновата!

— Подтверждаю, — наконец обретя дар речи, говорю я. — Агата, ты была не права. — теперь и я двигаюсь к машине. — Это действительно день рождения Кати, и она была вправе выбрать музыку на свой вкус! Ты же со своим «Мияги» совсем уже с катушек слетела. Ну какой «патрон» на дне рождения.

— Не тронь святое! — за любимого исполнителя подруга любому хребет перегрызёт, и её водитель об этом знает. Поэтому с лёгкостью слопал наше враньё.

— В таком случае, так уж и быть, я сделаю вид, что не заметил.

— Уж постарайся! — всё тем же высокомерным тоном ёрничает подруга.

Только забравшись на заднее сиденье автомобиля и закрыв за собой дверь, я наконец выдохнула.

— Домой, Агата Артуровна?

— Только давай Славяна назад в общагу закинем! — мне даже удалось улыбнуться. Глеб симпатичный и мужественный, но при этом очень спокойный, временами кажется непосредственным.

Славяном Агата меня не называет. Славой только, и то не часто, а сейчас, мне кажется, она хочет отвлечься и разрядить обстановку. Просто Глеб так смешно глаза выпучил. Видно, что на пару мгновений растерялся.

— Слушаюсь.

Машина неспешно покатилась вдоль дороги, и буквально через несколько метров свернула на другую улицу. Мы и ста метров не проехали, как нас снова ослепил яркий свет.

Встречный автомобиль, вернее, его водитель, судя по всему, даже не думал переключать свет с дальнего на ближний, и я почувствовала, как моментально воздух в салоне накалился. Тишина стала густой, тяжёлой, будто сама ждала, что случится дальше.

— Машина наглухо тонирована, не переживай, они нас не видят, — шепчет Агата. — Глеб, не нужно! — я не сразу поняла, что случилось и почему у Агаты голос стал таким резким. Лишь когда водитель обернулся и посмотрел на нас, проследив за его рукой, я заметила, что он хотел достать пистолет из кобуры. Мне снова стало жутко.

К счастью, машина, стоявшая впереди, неспешно двинулась вперёд, объезжая нас с левой стороны.

За рулём сидел Андрей, рядом парень в татуировках, а позади тот, который выпустил нас из дома.

— Думаешь, они поняли, что мы тут? — задаёт вопрос Агата, так же, как и я, проследив за тем, как парни с вечеринки, проезжая мимо, смотрят в нашу сторону.

— Уверена! А если и не знают сейчас наверняка, — очень тихо отвечаю, — то, как только опишут машину Селиванову, то тут же всё поймут.

— Что поймут?

— Что мы уехали, Агата! Данил твою машину знает.

Спустя какое‑то время мы выехали из дачного посёлка. Машина, прекратив прыгать по кочкам, по гладкому полотну дороги плавно устремилась вперёд.

— Теперь рассказывай! Что там произошло такого, что ты потащила меня за собой?

Этот вопрос подруга задала после того, как попросила водителя включить музыку в салоне.

— Я на кухню за водой пошла и услышала, как парни говорили о том, что хотят подсыпать всем присутствующим девушкам какой‑то порошок и устроить оргию! — пауза буквально пару секунд, и Агата прыскает со смеху. Её звонкий раскатистый смех зазвенел колокольчиками. Глеб метнул на свою подопечную спокойный взгляд через зеркало заднего вида, а я напряглась вся, но теперь не от страха, разумеется, а от неловкости. У подруги от смеха даже слёзы в уголках глаз выступили, и мне стало ещё паршивее.

— Ты, ты серьёзно?! Мира, блин! Ты вроде как одна из лучших на нашем потоке, любая задача по плечу.

— При чём тут это?

— Да притом… Глеб, музыку громче сделай! — громко просит водителя подруга, и снова обращается ко мне. — Либо ты что‑то не так поняла, либо тебя просто развели! Я, кстати, ко второму варианту склоняюсь! Они заметили тебя и решили разыграть. Точно тебе говорю! — я нацепила на лицо дурацкую улыбку.

— Попросим Глеба развернуться? — подруга затихает и пару мгновений смотрит на меня.

— Ты что, обиделась?

— Нет, не обиделась, но это была наша последняя совместная поездка куда‑либо, — Агата сникла, ей явно больше не весело.

— Мир…

— Глеб, остановите, пожалуйста, тут, я пройдусь!

— Ночь на дворе, Мирослава Сергеевна.

— Тут всего‑то дом обойти! К тому же мне всё равно в аптеку зайти нужно, — водитель подруги смотрит влево, на яркую вывеску «Аптека 24 часа».

Машина плавно затормозила у обочины, и я тут же, открыв двери, вышла на свежий воздух. Мне было крайне неловко и хотелось поскорее уйти. Впрочем, что я и сделала. Я даже тридцать метров до дороги доходить не стала, переступив через бордюр, пошла по парковке между рядами машин.

4 Глава

В аптеке мне нужен был ромашковый чай. Без него я вряд ли сегодня усну. В голове всё ещё гудело от пережитого стресса и я мысленно давала себе установку, что всё обошлось и больше нет повода для паники.

А может, и вовсе Агата права, и я больше себя накрутила? Только я всё же я не жалею, что ушла. Всё равно на вечеринке я чувствовала себя крайне неуютно.

Я вообще сама по себе очень домашняя. Любой, самой крутой вечеринке, предпочитаю тёплый плед, книгу и чай. Только вот с появлением Агаты в моей жизни всё существенно изменилось. Она то и дело пытается подбить меня на какой-нибудь сабантуй. То в клуб тянет, то вот, на вечеринку потащила.

В целом, наверное так и нужно прожигать свою молодость. Отдыхать, веселится и всё такое.

Когда‑то я жила в полной семье и была безгранично счастлива. Но длилось это не слишком долго.

Детство своё я помню больше какими‑то урывками: слёзы мамы, как она молила, стоя на коленях, отца о чём‑то, плакала, кулаками била о пол от бессилия.

Папа ушёл. Я не понимала куда, но точно знала: он не мог нас бросить. Слишком сильно любил и оберегал.

Мне было семь. Я не помню, в какой именно период, но определённый отрезок своей жизни я просто забыла. Иногда всплывают отдельные эпизоды, но не более того.

Я помню маму в платке, в больничной сорочке. Она тепло улыбается, смотрит на меня с безграничной любовью и, кажется, за что‑то просит прощения.

Потом снова пустота, и включаются мои воспоминания примерно с шестого класса, когда я, возвращаясь из школы домой, вижу на старом прогнившем диване пьяную тётку с сигаретой во рту.

Тучная женщина кричит на меня с порога, заставляет наводить порядок, убирать бутылки после очередной попойки. Она бросает в меня тапки, сапоги, всё, что попадается под руку.

Нет, я не жалуюсь! Тётя Роза пила, конечно, часто, но всё же не была запойной. Три‑четыре дня кромешного ада, зачастую с рукоприкладством, но потом две недели тишины и спокойствия. Иногда даже конфеты мне покупала. Дешёвые карамельки, но всё же тогда это для меня было настоящим лакомством.

Запах гари, ударивший в ноздри, заставляет вернуться в реальность.

— Чё, где горит? — задаю себе же вопрос вслух. Сворачивая за угол дома, двигаюсь в направлении своего общежития.

Ступая по бетонной отмостке, смотрю себе под ноги. Кроссовки уже поистрепались, — продолжаю размышлять я, — наверное, стоит взять пару дополнительных смен в кофейне, чтобы купить новые. Не хочу брать деньги, которые отложила на счёт. Так никогда на новый ноут себе не накоплю.

Обойдя дом ещё раз, сворачиваю за угол и, оторвав взгляд от собственной обуви, поднимаю голову. Я даже не сразу поняла, что вижу. Подумала, адресом ошиблась и забрела не на ту улицу. Как вкопанная застыла на месте, не могла пошевелиться, широко раскрыв глаза, смотрела на пожар.

Клубы густого дыма валят из комнат, расположенных на третьем этаже. Я не сразу поняла, что горит моё общежитие, ещё позднее до меня дошло, что сейчас пожарный расчёт тушит именно мою комнату!

Сердце провалилось куда‑то вниз, и перед глазами мгновенно поплыло. Я смотрела на уже угасающий огонь, и не могла поверить, что это происходит со мной. Там, внутри, сгорает всё, что у меня было.

Я не поняла, как оказалась рядом с толпой зевак. Была там, и хоп, пара мгновений — и я тут. Растолкав народ локтями, с трудом протиснувшись вперёд, я двинулась дальше.

— Девушка, вы куда? — слышу голос какого‑то мужчины, скорее всего, пожарного, но не реагирую на него. Слишком взволнована.

— Маргарита Давыдовна…

— А‑а, явилась наконец! — тон старшей по общежитию мне совсем не нравится. — Аристарх Петрович! — кричит женщина. — Аристарх Петрович! — внутренне сжимаюсь. В голове моментально проносятся картинки последних моих действий: ноутбук выключила, сняла с зарядки, положила на стол, лампу погасила. Плитку, чайник не включала, более того, вилку удлинителя из розетки вытащила. — Вот она, красавица наша.

— Зайцева?!

— Да, это я, — совершенно растерянно произношу.

— Я вижу, что это ты. Живо в деканат! — тучный мужчина шестидесяти пяти лет смотрит на меня с презрением.

Да так ещё бы! Я единственная, кто не побоялась в стойку встать и не сдала деньги ему на подарок к юбилею. Ему, видите ли, приглянулся «Ролекс» в золотой окантовке стоимостью целое состояние.

Несмотря на то, что в общежитии проживает достаточно много народу, кажется, более четырёхсот, каждому сдать нужно было почти по три тысячи рублей. Я, конечно, не бедствую, но как бы и не печатаю деньги. К тому же мне куртка на весну нужна была, и так, по мелочи кое‑что.

В общем, я так нашей старшей по общежитию и сказала: «Лучший подарок — тот, что сделан своими руками». И нарисовала ему открытку! — ну хорошо, не так. Никакой открытки я ему не рисовала, ежедневник подарила!

Вообще, подарила я ему его без всякой задней мысли, но он чёт обиделся… Почему‑то решил, будто бы я ему на его забывчивость намекаю. А чего ему на неё намекать? Ему уже давно напрямую говорят, что с памятью у него беда просто.

— Время — половина второго ночи, — растерянно мямлю я.

— Не переживай. Для тебя персонально весь педагогический состав собрался.

Мне снова становится дурно.

Вдох‑выдох. Вдох‑выдох.

Университет буквально в десяти минутах ходьбы от общежития, но, очевидно, из‑за волнения у меня не получается идти слишком быстро. Мне казалось, я едва не бегом бежала, но время на практически севшем телефоне показывало два пятьдесят пять.

В трёх окнах горит свет, значит, меня действительно там ждут.

Ноги не слушаются, словно свинцом налиты, я, через силу преодолевая каждый шаг, двигаюсь вперёд.

Подойдя к двери деканата, какое‑то время топчусь на месте, не решаюсь постучать в дверь.

— Заходи давай, — слышу строгий голос Льва Андреевича. — Стоишь, топчешься.

Я не знаю, как он это делает, но наш декан словно сквозь стены видит. Очень часто, заходя в кабинет, в котором преподаёт нам философию, он безошибочно по фамилиям называет тех, кто не выключил телефоны. И сейчас, несмотря на то, что я бесшумно подобралась к его кабинету, он понял, что я за дверью стою.

Несмело берусь за ручку, тяну её на себя. Вот вроде бы и знаю я, что не виновата, но всё же успела накрутить себя достаточно сильно, и сердце готово выпрыгнуть из груди.

Прохожу вперёд. Под пристальным взглядом своего троюродного дяди совершенно не тушуюсь. Как бы он ни старался сейчас смотреть на меня строго, знаю — он злиться совершенно не умеет.

— Это что? — кивает на железяку с обгоревшими проводами.

— Похоже на утюжок для волос.

— Это твой утюжок! — кажется, не спрашивает. Утверждает.

— Нет, не мой, — заявляю уверенно. — Мой в столе лежит, — Лев Константинович нахмурился.

— Но Нина утверждает, что это твой утюжок. Да и лежал он на твоей постели. Он был включён в розетку.

— Исключено. Я волосы под жидкий лак ещё с утра уложила, потому что его на влажный волос наносят. Это может быть мой утюжок, если его Макарова взяла без спросу. У неё ещё на прошлой неделе сломался, она моим пользовалась.

— Но он на твоей кровати лежал! — снова повторяет, но на этот раз чуть с нажимом.

— Розетка уже давно только с моей стороны работает, — Лев Андреевич крепко задумался. Потирая свою не слишком длинную седую бороду, смотрит в окно.

Я уверена, что это Нинкиных рук дело! Она мне уже два пледа вот так спалила и деньги ни за один ещё не отдала. На полку ей, видите ли, неудобно класть что плойку, что утюжок.

— Моя комната сгорела? — зачем только спрашиваю, я же своими глазами видела, что да. Меня начинает бить дрожь. Нижняя губа нервно подрагивает. Там были все мои вещи, конспекты и прочее. Там вся моя жизнь была! От понимания, вернее осознания этого, внутри всё сжимается до острой боли.

— Выгорела подчистую, Мирка, — я опускаю голову, а декан и мой дядя по совместительству продолжает: — Но кое‑что удалось спасти, — снова поднимаю свой взгляд. Пристально смотрю на мужчину. Вроде даже не дышу. — Костя Морозов первый увидел пожар. Испугался мальчишка. Ринулся тебя спасать… Ну, не реви, не реви, — достав из коробки бумажную салфетку, Лев Андреевич подаёт её мне. Я не заметила, как расплакалась. — Он ноутбук твой вынес и рюкзак с конспектами. И вещи из шкафа, только те, что схватить успел.

— Правда? — оживилась я. — Ой, а сам Костя не пострадал? — тут же спохватилась я.

— Немного дымом надышался. А так в целом всё обошлось.

— Мгы, — снова всхлипываю. — Мне ущерб платить? Где я столько денег возьму?

В кофейне, в которой я работаю, мне хорошо платят. Мне вполне хватает на еду и вещи по сезону прикупить, когда нужно. Но всё же оплата ущерба…

— Ничего платить не нужно будет. Хотя я уверен, наш Аристарх Петрович не упустит возможность потрепать тебе нервы.

— Как это — не-не не нужно будет? Мне же никто не поверит, что это моя соседка воспользовалась моим утюжком, — прикусываю язык, чтобы не ляпнуть «Нинка ещё та подлиза». Она практически с каждым преподавателем на короткой ноге. Знает эта мадемуазель кому и как без мыла… Ну, в общем, декан и сам знает, что мои слова против её — пустой звук.

— У нашего главного спонсора, — показывает ручкой, что держит в руке, на коллективное фото, где по центру стоит высокий, широкоплечий мужчина лет тридцати пяти.

Даже с этой фотографии от этого мужчины веет огромными деньгами. Идеально сидящий костюм и явно золотые часы на запястье, уверена, на ногах туфли из кожи какого‑нибудь крокодила из вида вымирающего.

Мужчина довольно симпатичный, но его взгляд пугает. Столь пристальный, строгий, он словно в душу смотрит. В данный момент в мою!

— Мирослава, ты слышишь меня?

— А? Что? Простите, я отвлеклась.

— Я говорю, застраховано у нас общежитие. Так что финансово ты не пострадаешь, — Лев Андреевич замолчал. — Почти, — спустя небольшую паузу всё же добавляет.

— Какие‑то деньги всё‑таки нужно будет заплатить? — неуверенно интересуюсь, попутно вспоминая, сколько успела отложить на счёт.

— Аристарх в стойку встал насчёт тебя.

— В каком смысле? — сердце пропускает удар. Я по взгляду дяди понимаю всё. — Он выгнал меня из общежития…

— Да. И мне даже рта раскрыть не дал, представляешь. Он знает про твою ситуацию. Сказал, что сообщит, куда нужно, — сглатываю вязкую слюну.

— Законом не запрещено…

— Ну, мне сейчас тебе, круглой отличнице и стипендиату, рассказывать о последствиях? — отрицательно мотаю головой. Это конец. Даже не представляю, как мне теперь быть!

— Откуда он узнал?

— Полина с его дочкой дружит. Думаю, она по секрету рассказала. У нас в семье все эту историю знают.

Полина, дочка Льва Андреевича, и, Лидия, жена моего дяди, меня, мягко сказать, недолюбливают, поэтому неудивительно.

5 Глава

***

Первая пара — «Теория государства и права». Довольно важный предмет, а у меня ну вообще нет желания воспринимать хоть какую‑нибудь информацию. Голова гудит от усталости, и мысли разбегаются в разные стороны. Невозможно зацепится ни за одну из них.

На обратной стороне тетради шариковой ручкой выцарапываю непонятные даже мне иероглифы, при этом размышляю о том, что до университета и обратно добираться теперь мне предстоит по полтора часа, а то и больше. На работу тоже как-то нужно будет приноровиться…

Хорошо знакомый запах «Розовой молекулы» ударяет в ноздри. Шуршание одежды в полной тишине хорошо слышно. До этой минуты в аудитории я была совершенно одна.

— Привет.

— Привет, — отвечаю на приветствие совершенно бесцветным голосом, продолжая всё так же рисовать в тетради. Рука двигается сама по себе, будто пытается выплеснуть накопившуюся злость и растерянность в этих бессмысленных линиях.

— Я звонила тебе.

— Я видела, Агата. Прости, была занята, не могла ответить.

— Так сильно обиделась на меня? — голос Агаты тихий, в нём слышно явное сожаления. Она присаживается рядом и мягко касается моего плеча. — Прости меня. Ты права была. Я Инессе звонила, и она сказала, что вообще не помнит, что на вечеринке было. Никто не помнит, представляешь? — поджимаю губы. Хочу ли я знать, что там было? Однозначно нет! Вот вообще не хочу. — Данил сказал, это хорошо, что мы с тобой ушли. Там пацаны убойный коктейль по новому рецепту сделали. Друг его из Америки, ну тот, что с фиолетовым чубом…

— Я поняла, о ком ты, — подпирая щёку кулаком, смотрю на своё «произведение искусства», ерунда какая‑то получилась. — Он же раз двадцать на вечеринке сообщил, кто он и откуда.

— Ну да. Вот он скотч привёз какой‑то элитный, его добавили в коктейль, и всех после него просто вырубило! — с трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Вот в кого у меня подруга бестолочь такая?

Ладно! В конце концов, она взрослый человек. Не могу же я её нянчить постоянно.

— Я про общежитие слышала, — меняет тему, очевидно, поняв, что вечеринку я обсуждать не намерена. — Это кошмар, конечно. Правда, что это по твоей вине?

— Агата...

— Что?

— Во‑первых: смени свой заискивающий тон на нормальный. Бесишь! — со стороны может показаться, что я грубо говорю, но это не так, и привыкшая к моим заносам Агата это понимает. — Второе: тебя пропустили в мою комнату, и ты, уговаривая меня пойти на день рождения Селиванова, сидела на моей кровати. Утюжок рядом лежал? Или, может, что‑то иное попу тебе пригревало?

Несколько секунд тишины, и Агата с шумным вздохом искреннего негодования начинает сумбурно выражаться:

— Блин, Мирослава, так это же… это… — едва не задыхается подруга. — Так, я пойду свидетелем!

— Не нужно! — откладываю ручку в сторону, выпрямляю спину. В груди неприятно колет, даже мысль о том, чтобы снова оправдываться, снова стоять перед кем‑то и доказывать, что я не виновата, заставляла всё внутри дребезжать. — Нина призналась, что это она, торопясь на свидание, забыла выключить утюжок из розетки.