Вчера я подарил тебе завтра

— Ольга, здравствуйте. Представьтесь пожалуйста.

Митя оказался во властных руках до этого момента не сказавшей единого слова женщины. По позам, которые Митя принимал, сидя на коленях у Ольги, я поняла две вещи: Ольга сильно нервничает, и я бы не хотела оказаться на месте Мити.

Терехина Оля… Владимировна. — Представилась она девичьим, робким голосом.

Возникла неловкая пауза. Взгляды по окружности были направлены в сторону Ольги, а та, дабы не встретиться с другими взглядами, поймала мой, и не желала отпускать, будто бы в зале не было больше никого, только я и она. Может быть она ощущала себя более защищенной, находясь в зрительном контакте со мной.

Опустив взгляд чуть ниже уровня моих глаз, продолжила все тем же робким голосом:

— У меня рак.

Зал накрыло волной вздохов и перешептываний. Взгляды источавшие сомнение и раздражение секунду назад, как по магии, преисполнились сочувствием и тревогой.

— Здравствуйте Ольга. — Хором, как по по команде пропели все находящиеся в зале.

Я старалась так же не отводить с нее глаз, с надеждой подловить Ольгу на лжи, так как ранее, я уже разговаривала с ее бывшим мужем, и из разговора этого знала, что никакого рака у Ольги нет.

— Первая стадия. Размером с горошек. — Взгляд Ольги был устремлён на мой подбородок, и не выражал никаких эмоций. От нее исходил могильный холод, и я не была уверена, зарежет ли она меня в следующую секунду припрятанным ножом, как канарейку, или в резко наступившем припадке, схватив вазу с маргаритками, разобьёт об мою голову. Полагаться на свою интуицию, подкрепленную многолетним опытом было опасно.

— Ольга, я вам сочувствую. Как давно вы узнали о своем диагнозе? — Наконец ответила я, подыграв ей.

Женщина, в которой читалась когда-то амбициозная, и, может быть, иногда заносчивая особа, привыкшая всегда держать балетную осанку, сидела напротив меня сгорбившись как долговязый подросток. Девушка, что когда-то вплетала полевые цветы в свою шелковую, широкую как устье реки косу, теперь сидела напротив меня, поправляя засаленную прядь выцветших волос, спадающую на лицо. Девочка, в отражении глаз которой когда-то отражалось созвездие Кассиопеи, сейчас сидела напротив, и изучала мой подбородок иссохшими глазами из-под пузатых линз очков.

Образы Ольги, на всех этапах ее жизни, всплывали перед глазами, которые упрямо не желали видеть итоговый результат ее жизни. Я на самом-то деле привыкла видеть перед собой не продукт, а сам процесс.

Ведь это, моя работа.

— Я умираю. — Проигнорировав мой вопрос, сказала Ольга, сразу же рассеив все образы.

— Ольга, вы ведь разговаривали с врачом? Разве он не объяснил вам, что рак на первой стадии крайне легко поддается лечению? Размер как у спичечной головки, Оль. — Я попыталась ее успокоить.

— Я хочу умереть.

Услышав эти слова, мой взгляд машинально опустился, остановив взор на обгрызанных в кровь фалангах пальцев.

— Вы вините себя в чем-то? — Сказала я, восстановив с ней зрительный контакт.

Не дождавшись ответа, я продолжила:

— Вы можете мне доверять. Я понимаю ваше беспокойство о детях… Выскажите мне все свои переживания.

Звон сирены скорой помощи, доносящийся даже сквозь закрытые окна, вырвал меня из дремотного состояния.

Потушив окурок, я предприняла попытку встать с дивана, очевидно неудачную. Со второй попытки, мне все же удалось принять вертикальное положение. Офис заполонил терпкий аромат табака, и решив проветрить помещение, я, столкнувшись со своим понурым отражением в окне, открыла его настежь.

Резкий поток ветра, варварски ворвавшийся в комнату, устроил сквозняк, от чего аккуратно сложенные на столе документы создали бумажное торнадо.

Ветер прекратился, и воспарившая в воздухе кипа листов, белоснежным осадком осела на пол.

— Скажу Борьке чтобы прибрался с утра. — Пробубнила я, решив бессовестно перенеся ответственность за уборку на плечи брата.

Внезапно, я услышала копошение за закрытой дверью. Свет в соседней комнате зажегся, и я услышала приглушенные, приближающиеся шаги на пару с недовольным ворчанием то и дело восклицая нелицеприятные гадости в чей-то адрес, чередуя между собой “дура” и “убью нахрен”.

Я начала истерично рыться в сумочке, впопыхах ища телефон, чтобы позвонить в полицию, ну или Боре, на худой конец, как в голове всплыла картинка парня в капюшоне, на фоне подземного перехода, от чего истерика накрыла с новой силой, от мысли, что телефон утрачен навсегда.

— Блять. — не сдержалась я.

После моего вполне уместного комментария по всей сложившейся ситуации, дверь открылась. Свет исходящий из соседней комнаты очерчивал мужской силуэт застывший на пороге.

— Твою мать, Геля!

— Борь, ты это… не злись… — только и смогла выдавить я, осознавая происходящее.

— Ещё и телефон выключила. Мозгов тележка! — Боря злобно процедил сквозь зубы, на отводя от меня глаз.

Я прекрасно понимала, что смех не всегда подходит для разряда обстановки, но глядя на взъерошенный вид брата, смешок вышел из меня самопроизвольно, чем конечно же ещё больше раззадорил огнедышащего Борю. Должно быть сработал рефлекс с детства, когда я часто доводила до истерики Борю беспричинно, чтобы просто посмотреть на обиженную мордашку.

— Давно такая смелая стала? Сначала ты час не брала трубку, а потом, — Боря сглотнул, чтобы не захлебнуться от эмоций, — А потом вообще отключила телефон! Я ещё как олень поперся под дождем к тебе домой, поцеловался с дверью, и вернулся обратно, думая, где тебя, зараза, искать.

— Да не ори ты, нашел же. Телефон украли, я задремала, с кем не бывает. — начала оправдываться я, без капли раскаяния.

— Может тогда переедешь сюда? В психушке тебе самое место. На кой дома спать? Можно же здесь на диванчи… Стоп. — Пронзительный взгляд брата зафиксировался на мне. — У тебя телефон украли?

— Ага. В полицию не пойду, как выглядел вор я не помню, легче новый купить. — Заурядно ответила я, предугадав все последующие вопросы.

Закатив глаза на выдохе, Боря сел на диван и снова обратился ко мне:

— Хрен с тобой, завтра поговорим. Собирайся, я подожду. — Закончив, закинул ногу на ногу и принялся терпеливо ждать, сопровождая каждое мое действие укоризненным взглядом.

— Ты такси вызвал? Автобусы уже не ходят… — Виновато пробубнила я, натужно милым голосом, с целью раздобрить брата, хотя и знала как его бесит мои наигранно-милые потуги.

— Я тебя подброшу, но можешь заплатить мне. Я из-за тебя прошляпил свой восьмичасовой сон.

— Боренька… ты только не кричи. — продолжила я в бесящей его манере.

— Что ещё?! — Вспылил Боря.

— Может в кондитерскую заедем?

3

Любовь как слеза: начинается с глаз, попадает в сердце.

12.09.2025

Церемония захоронения Риты должна была пройти ближе к полудню. Похоронить Риту без отпевания было — моим распоряжением. Сколько помню сестру, ее всегда выворачивало наизнанку при одном только виде икон, поэтому несложно догадаться, что в ее доме не было ни одного карикатурного изображения так называемых великомучеников в золотом обрамлении, а те редкие дни, когда мы вместе гостили у овдовевшей, но ещё здоровой мамы, Рита с болезненным энтузиазмом переворачивала все иконы лицевой стороной вниз, и только после этого, имела возможность спокойно уснуть в отчем доме.

И я скажу то, что уже говорил много раз и при жизни Риты, много раз скажу и после — я ее понимаю. И всегда понимал. Пусть даже и косвенно, но религия, а точнее люди, связанные с религией, внесли в ее жизнь несоизмеримое обилие горя, именно поэтому, недомолвленную просьбу Риты я выполнил беспрекословно.

Я также распорядился, чтобы обмыванием Риты и другими гигиеническими процедурами занялись работники морга. За несколько часов до захоронения, я передал в морг одежду, которая требовалась по уставу: белое платье чуть ниже колен, чулки, платок на голову, и тд. Рита была бы в бешенстве, увидев себя в таком виде, и, честно сказать, меня пробирает истерическим смехом от одной только мысли, что на том свете, Рите придется ходить в этом роскошном прикиде до конца времен, но таковы правила, тут я ей не помощник.

Перерыв весь ее дом, я так и не нашел ни одного, даже самого дешёвого флакона с духами. Да, и она не была их тех девушек, которые перед тем как выкинуть мусор, выливают на себя водопад духов. Единственный аромат, который напоминал мне о Рите это смесь запахов табака и мяты. Но опять же, работники морга вежливо попросили — я, на свою голову, вежливо согласился. Одеколона в доме Риты я так и не нашел, поэтому пришлось бежать в ближайший торговый центр. В планах было приобрести умеренный парфюм по скромной цене, но какого-то черта, ноги привели меня в секцию нишевых брендов. Подводя итог, похороны Риты обошлись мне на энную сумму дороже запланированного.

За несколько часов до церемонии, я отправился в пансионат, проведать маму. Проведать, рассказать о последних событиях, настойчиво просить присутствовать на похоронах… Надеясь что при упоминании слов “Рита” и “похороны” в одном предложении, в померкнувшем сознании мамы запустится хоть какая-нибудь реакция, но надежда себя не оправдала.

Время проведенное в пансионате дало маме уверенность в том, что каждую ночь она будет засыпать в свежем, незапачканном белье, а ее беспрерывный галдеж, по мотивам отдаленно напоминающим “отче наш” не будет вызывать в окружающих шквал раздражения, но взамен, отобрало возможность говорить членораздельно. Ещё в первые дни после поступления в пансионат, она, к удивлению, имела возможность по памяти воспроизводить молитвы на латыни, и это при том, что наши с Ритой лица, она позабыла ещё задолго до поступления.

Вот и сейчас, сидя на кушетке рядом с ее кроватью, я извергался сочувствием к судьбе Риты, попутно обвиняя во всем родителей, как если бы отец тоже был с нами в палате, а в ответ, не был удостоен даже взглядом. А в ответ, я все так же улавливал знакомые мотивы, знакомой молитвы в воздухе.

Время было дообеденное, а потому, палата не успела принять свое болезненно-бледное обличье в освещении белесых ламп. Погода, как и всегда, играла со мной злую шутку. И сейчас, впрочем, как и всегда, на мое депрессивное настроение она отвечала композицией золотисто-розовых, солнечных лучей, что проникая сквозь пансионатские, замыленные окна, вырисовывали потоки слез, вытекающих из-под опустевших маминых глаз.

— Пора, — Выдохнув, я посмотрел на маму, — Мне, знаешь ли, на встречу с Ритой надо идти.

Дав маме пять секунд, чтобы ответить, и не дождавшись ответа, продолжил: — Мы к двум собирались встретиться, а мне ещё и приодеться нужно во что-то приличное, не в джинсах же идти на официальное мероприятие, — Задумчиво посмотрев на потолок, я сказал: — Ну ладно, побегу я. Что нибудь передать от тебя? — В очередной раз, оставшись проигнорированным, я, схватив рюкзак, направился к выходу, но мои глаза привлек одинокий лист, варварски вырванный из блокнота, оставленный на маминой тумбочке, в окружении пестрых иконок. На самом листе виднелся текст, содержимое которого на расстоянии носило иероглифический характер. На миг, я даже успел поверить в то, что записка была оставлена мамой, и сразу же удивился тому, что я — не верующий в чудо атеист до мозга костей, сумел допустить такую нелепую мысль, ведь болезнь мамы в первую очередь оккупировала часть мозга, ответственную за навык правописания, лишив тем самым ее способности писать связные тексты. Тогда в голову начали лезть самые различные варианты. В конце концов этот листок мог оставить кто угодно: от больничного персонала, до соседей по палате, и, как я себя пытался убедить, благовоспитанному человеку, коим я себя считал, непозволительна даже мысль о том, чтобы копаться в чужих вещах, но любопытство победило. Я взял листок в руки, и машинально зачитал текст вслух:

“Открой глаза, разожми кулак.

Жизнь пронеслась, и ты сгораешь местью

Но, огнем пепел заменить, стремиться лишь дурак

И не тебе соперничать со смертью.”

Аноним.

— Интересные у тебя тут соседи, — Обратился я к все также не обращающей на меня внимания маме, — Вам бы тут Шопена слушать, Вивальди… Ну, чтобы атмосферу как-то разбавить, а не дурацкие стишки писать. — Положив записку на место, я попытался попасть в ее изначальное положение, чтобы не вызвать у владельца листка никаких подозрений.

Перед уходом, я смотрел на маму секунд десять не отвлекаясь, боясь не запомнить в ней что-то, что в будущем, я, возможно, очень захочу вспомнить. Вдоволь насмотревшись, закинув рюкзак на плечо, я развернулся на месте, и неуверенным шагом проследовал к выходу, пробурчав под нос небрежное “пока”.

Когда я начинал сбор всех необходимых документов, я и представить не мог, что умереть в наше время настолько проблематично. Своей внезапной смертью Рита создала мне проблем намного больше, чем если бы она решила утопиться в какой-нибудь реке с бурным течением, или просто пропасть без вести. Ну да ладно, это все шутки. Шутки-шутками, но из-за различных задержек, и моей неосведомленности в делах могильных, день похорон пришлось передвинуть на пятый день. И это даже при том факте, что обращаясь в ритуальное бюро, я настоял на том, чтобы церемония захоронения была проведена по минимально-необходимой базе. В конечном итоге, я не принимал участие ни в чем, даже в вопросе выбора гроба, меня хватило лишь на то, чтобы назвать параметры Риты.

Я отчетливо, как будто это было вчера, помню нервозность Риты на похоронах отца. На третий день после его смерти (мама, в отличии от меня, уложилась в сроки) молва о преждевременной кончине отца, казалось, разошлась по всей земле, и вот мы, всей землёй едем в автобусе, в котором в два ряда расположились чуть ли не друг на друге женщины в палатках, через которые слегка пробивалась седина, не то от горя, не то от старости. И казалось, что они в тот-час же начнут рвать на себе эти седые волосы, от горя и несправедливости, а ещё казалось, что ни я, ни Рита, ни мама, понятия не имеем, кто все эти люди. Но тогда это считалось правильным. Мама потом объяснила мне, что количеством горюющих людей при смерти человека, измеряется его ценность при жизни. В ответ на это Рита возражала, что все эти люди в душе не знают кем был наш отец, а если бы знали, то горевать по нему точно бы никто не стал.

День погребения отца был лучезарным и безоблачным. Даже в моем детстве, погода не была лишена иронии. Посудите сами: Международный женский день, день, когда женщины, несмотря на многовековые принижения со стороны фанатичных мужчин, и, в некоторых случаях, таких же фанатичных женщин, наконец вырвали пальму первенства в гендерном соревновании, погода, на моей памяти, всегда окрашивала небо в бурые, серые оттенки, окрапывала землю дождем, будто бы слезами всех мучениц, в то время как я, ничего не подозревающий о сути и истории этого праздника, закомплексованный младшеклассник, с опущенным взглядом, сцепив в замок руки за спиной, поздравлял одноклассницу, выпавшую мне по жребию, в стенах школы; Или же, привести в пример Новый Год — праздник, который по своей сути, ничего из себя не представляет, кроме как — ознаменование нового года по календарю какого-то там Григория, но благодаря любви и уважению наших родителей к вековым, невыгодным традициям, этот праздник отпечатался теплым, душевным следом на сердце. И при всей душевности этого праздника, погода умела филигранно разнести в пух и прах все придуманные людьми представления и стереотипы о зимней сказке. Вот вам и ядерная смесь цвета асфальта из подтаявшего снега и дорожной пыли, поджидающая свою жертву на каждом шагу. А вот и причудливая субстанция, падающая с неба, де-юре снег, де-факто дождь. И конечно, куда же без пронизывающей холодом до костей вьюги, которая запихивала эту субстанцию прямиком за шиворот куртки, или в глаза, вызывая ненавистный мной, ежеквартальный конъюнктивит. Так и в тот день, третий со дня официальной смерти отца, развалившись бездушной, ещё не окоченевшей грудой мяса в гробу, посередине заказанного мамой автобуса (возможности удостоверится в своих догадках уже не будет, но от чего-то мне кажется, что бронь на автобус была поставлена задолго до). Дорога до кладбища была неблизкой, и наша лодка Харона, как не сдержавшись, изящно и неуместно пошутила Рита, то и дело сталкивалась с различными препятствиями в виде старушек с тележками, преступно, но осознанно переходящих дорогу в неположенных местах, или же диких животных, решивших сбить нас с толку, своим резким появлением на трассе. С учётом всей неказистости и шероховатости дороги, наше судно, мчась на всех парах, покачивались из стороны в сторону. В иной раз, шальной камешек угодивший под колесо и вовсе угрожал учинить одностороннее ДТП, а самозванные тетки, именующие себя близкими родственниками усопшего, а соответственно и моими, подпрыгивали на месте словно головастики в луже, и приземляясь пятыми точками аккурат на свои сидения, форсированно восстанавливали чувство равновесия, и делали вид, будто ничего не способно отвлечь их от оплакивавания родича, а отец тем временем, лежал мирно и не угрожающе, что при жизни случалось крайне редко, в софитах полуденного солнца.

Не смотря на суету, что творилась вокруг его колыбели, наигранный плачь мамы, и презрительно-спокойный взгляд Риты, была уверенность, что он больше не встанет, дабы в очередной раз попытаться испортить нам жизнь. Тот день врезался в мою память днём противоречий. Там были и родственники, которые при жизни отца открещивались от родства с ним, но в тот день они приросли к своим сидениям и натужно ревели. Там была и мама, которая при его жизни неисчислимое количество раз, втайне желала ему смерти, и когда ее пожелания сбылись, сидела и заплаканными глазами и виновато смотрела на бездыханное тело супруга. Там были и я с Ритой, сидевшие по обе стороны от гроба. Рита, что всегда была любимицей отца, но сама она испытывала резко противоположные чувства по отношению к нему, и сидя перед ее уснувшим на веки обожателем, не могла скрыть злорадства. И наконец, там был я, хоть и родной, но ненавистный Красновым Дмитрием Николаевичем до такой степени, что в родстве можно было усомниться. Тем не менее, этот ненавистный выблядок (я), этот позор рода (тоже я), и этот “запри этого урода в комнате, и не выпускай пока я дома” (точно я), был единственной живой душой, что три раза в год протирал заржавевший металлический крест Дмитрия Николаевича от пыли, и украшал его постамент пёстрыми, свеже-купленными гладиолусами.

Сегодня, в день, когда я предам тело Риты забвению, мой разум безостановочно воспроизводил события того дня, подсознательно сопоставляя два этих мероприятия, похороны своего отца и похороны моей сестры. Я сидел на переднем сидении, стараясь следить за дорогой, во избежании различных казусов, но водитель в лице Фрейда, ювелирно объезжал все подозрительные углубления по пути в крематорий. Больше не было внезапно вырисовывавшихся сельских родственников из фотоальбомов восьмидесятых годов, не было лицемерно горюющей матери, теперь уже, не было даже скалившейся когда-то Риты. Остался лишь я, наедине со своими воспоминаниями.

— Я считал и считаю тебя своим другом добрую часть своей жизни, — Внезапно констатировал Фрейд, вырвав меня из калейдоскопа минувших событий, — Но, как ни странно, твою сестру я знаю лишь заочно.

— Сегодня тебе подвернулся шанс познакомиться лично с великой и ужасной, — Сказал я задорно, дабы разбавить мрачную атмосферу царившую в машине с самого начала нашего пути. — Понимаешь, в силу различных обстоятельств, свалившихся на плечи Риты ещё в раннем детстве, она стала ярой противницей новых знакомств, и до самой смерти, круг людей, вхожих в ее жизнь, заканчивался на мне. — Попытался я оправдаться.

— Старик, не подумай что у меня есть к тебе какие-то претензии, просто мысли вслух. Просто на миг задумался о том, что я знаю о твоей сестре больше, чем о своей собственной, — Фрейд тяжело вздохнул, — Геля, на удивление, незаурядный персонаж в моей жизни, лёгкая и непринуждённая, но, почему же мне всегда хотелось примерить на себя амплуа младшего брата Риты, даже будучи незнакомым с ней лично, не знаю. Наверное траурная магия этого дня заставляет меня думать о таких странных вещах. — Боря затих, явно ожидая от меня какой нибудь ответной реакции.

— Я ведь твою сестру тоже совсем не знаю, — Немного помолчав, продолжил — но представлять как бы сложилась моя жизнь, будь я не младшим братом, мне точно не хочется, точно не сегодня.

— Я тут подумал, — Фрейд неловко замолчал, будто бы заранее чувствовал вину за сказанные дальше слова, — Пример Риты навёл меня на мысль о том, что я бы хотел перезнакомить близких мне людей между собой ещё при жизни, на случай, если со мной, не приведи бог, что случится, вы бы могли искать утешения друг у друга. — Боря закончил формулировать.

— Согласен с тобой. Когда ты помрешь, Коксику будет нелегко…

Фрейд ухмыльнулся, сигнализируя о готовности плеснуть ядом.

— Не воображай, что не будешь реветь под дождем над моей могилой, как брошенная восьмиклассница, — Плеснув ядом, Боря продолжил не дав мне ответить, — Я не про то. Давно хотел познакомить тебя с Гелей. На самом то деле вы давно друг друга знаете, но только с моих слов. Пора бы устроить очную ставку, она ведь думает что у такого задрота как я не может быть друзей, вот и обескуражу ее.

— Это неплохая идея — лично пообщаться с единственным интеллектуально одаренным представителем твоего семейства. Как только вся эта загробно-сентиментальный фарс закончится, обещаю пропустить рюмку другую столичной, в нашем баре.

— Ловлю на слове.

Спонтанное предложение Фрейда заставило меня на время забыть о уже как четвертые сутки остывшем теле Риты, мирно и безмолвно дожидающегося своего пламенного часа прощания в пассажирском отсеке катафалка. А еще, вся его сентиментально сопливая брехня натолкнула меня на мысль — если бы мне хватило смелости, или, скажем, безрассудности, — познакомить Фрейда с Ритой еще при жизни заимело бы это до предела нетривиальное знакомство свои последствия? Скажем, Боря, в привычной своей манере психолога-проповедника, раскусил бы в Рите (сказать честно, основываясь на послужном списке Риты, это было бы несложно) первые признаки самовыпила, и попытался бы ей промыть мозги (что опять же не поддается сомнению), смог бы Борька отложить неминуемую судьбу Риты хоть на несколько дней? А может быть смог бы вернуть Рите вкус жизни, безвозвратно утерянный, как мне кажется, еще в утробе матери, тем самым вынудив ее отказаться от этой трагичной судьбы? Еще пару дней назад у меня и мысли возникнуть не могло, что жизнь Риты закончится таким печальным образом, хоть и была у всех окружающих ее людей чуйка на подобный исход, и будь Рита книжным персонажем, это стало бы самым логичным завершением ее сюжета, однако Рита — реальный человек, с реальной судьбой, в которой такого понятия как логика, просто не существует. Одно я знаю точно, — я бы точно попробовал познакомить Риту с Фрейдом, если бы мне в прошлом представилась такая возможность, и будь что будет. Даже если бы знакомство не привело бы ни к чему хорошему, Рита бы поняла, что кроме нее и этого клоуна у меня больше никого нет, и не спешила бы так скоропостижно покинуть меня.

Уже через час, я наблюдал как мою холодную и бездушную сестру, словно черная дыра, поглощает горячее, но такое же бездушное, разверстое жерло печи. Как же это поэтично — люди приходят в этот мир из чрева матери — орущие, ревущие, живые, а обратно уходят в чрево печи — безэмоциональные, безмолвные, мертвые. Помещение заполнил запах гари — последний запах, который всю оставшуюся жизнь будет ассоциироваться у меня с Ритой. По сюжету мне следовало бы заплакать, или хотя бы попытаться немного увлажнить глаза для приличия, вспомнив какой нибудь грустный момент из жизни, который тронул меня куда сильнее происходящего, но слезы предательски отказывались меня выручать, и роль плакальщицы на себя взял Боря, спасибо Боре.

На процедуре посвящения моей некогда пышущей жизнью сестры — в безжизненную белесую горстку пепла, присутствовали только Я и Фрейд. Пышного прощания, как с моим отцом, никто и не ждал, но Боря был крайне удивлен, когда узнал, что я решил не привозить маму на кремацию. А я в свою очередь даже объяснять свой поступок не стал. В какой-то из четырех дней после смерти Риты, я твердо решил, что кроме меня, никто не имеет право на прощание с ней. Я не приватизировал права на Риту, я всего навсего сделал так, как сделала бы Рита, если бы она сама организовывала свои похороны, хоть она никогда об этом и не говорила вслух, интуитивно я ее понимал.