Нулевой каталог : Библиотекарь по контракту

Лапы прошли сквозь переплёт и сомкнулись друг с другом. Книга осталась на месте.

Я повторил попытку, уже медленнее, стараясь понять, в какой момент металл перестаёт с ней взаимодействовать. Никакого момента не было. Захват проходил насквозь, словно перед нами находилась картинка, но книга при этом отбрасывала тень и слегка прогибала под собой деревянную полку, как будто была настоящей ровно настолько, насколько ей самой это было удобно.

— Попробуй контейнером, — предложила Нина.

Мы подставили под книгу изолирующую коробку и начали медленно поднимать. Плотный материал прошёл сквозь предмет насквозь. На короткое мгновение книга оказалась внутри контейнера, не коснувшись ни дна, ни стенок, а затем снова легла на полку, будто ничего не происходило.

— С инструментами она не взаимодействует, — сказала Нина, и привычная насмешка на этот раз не появилась.

— А с полкой почему-то взаимодействует.

— Или хочет, чтобы мы так думали.

Я протянул руку.

— Клим.

— Если не прикоснусь, мы ничего не узнаем.

— Именно эту фразу обычно произносят перед тем, как в отчёте появляется раздел о погибших.

— Потом поставишь её в эпиграф.

Я коснулся переплёта и ожидал чего угодно: удара, резкой боли, искры или голоса прямо в голове. Ничего не случилось. Книга оказалась тёплой, почти как человеческая кожа после нескольких часов под одеялом, и от этой нормальной температуры мне стало не по себе сильнее, чем от любого разряда.

Пальцы чувствовали шершавую поверхность, лёгкие выступы на корешке и неглубокую царапину, которую заметила Нина. Предмет был совершенно материальным, причём настолько обыкновенно, что хотелось проверить ещё раз.

Когда я снял книгу с полки, арканометр наконец пискнул:

Обнаружено изменение массы.

— Наконец-то, — сказала Нина. — Положи на весы.

Лабораторная платформа стояла у стены. Я опустил книгу в центр, не убирая рук. Экран мигнул, показал ноль, затем начал выводить случайные цифры, словно прибор никак не мог решить, чему верить: своим датчикам или тому, что лежало прямо перед ними.

0,4 кг.

12,8 кг.

78,2 кг.

Последнее значение задержалось. Нина посмотрела сначала на весы, затем на меня, причём очень внимательно, как смотрят на человека, которого только что заподозрили в чём-то неприятном.

— Сколько ты весишь?

— Не знаю.

— Врёшь.

— Семьдесят восемь.

Цифры на экране дрогнули:

78,4 кг.

— Ты вдохнул, и книга стала тяжелее, — сказала Нина, словно пыталась удержать происходящее в границах инструкции.

— Обычно люди при этом не прибавляют двести граммов.

— Вес воздуха в лёгких меняется, но книга вообще не должна это замечать.

— Видимо, она считает себя мной.

Нина продолжала задавать вопросы точно и спокойно, хотя ответы явно били по ней сильнее, чем она показывала. Тело отреагировало раньше мысли: плечи напряглись, а дыхание стало короче.

— Именно это мне и не нравится.

Я убрал руки. Весы сразу показали ноль, хотя книга продолжала лежать в самом центре платформы, совершенно неподвижная и будто довольная тем, что снова оставила нас без ответа.

Нина сняла очки и потёрла переносицу.

— Предлагаю всё-таки вызвать охрану.

— Через девять минут.

— Прошло уже двенадцать.

— Значит, мы работаем сверхурочно.

Я снова поднял книгу и понёс её в изолированную комнату. Пока переплёт находился у меня в руках, приборы исправно замечали массу и тепло. Стоило положить его на стол, показания исчезали, будто книга существовала только через контакт со мной и ни секундой дольше.

Изолятор представлял собой небольшое помещение со стеклянными стенами, металлическим столом, двумя манипуляторами и вытяжной системой. Защитный контур мог выдержать взрыв артефакта второго класса или появление существа размером с крупную собаку. Более крупным существам полагалось появляться в другом отделе, и я всегда считал это разумным разделением труда.

Я положил книгу на стол и вышел. Нина закрыла дверь, включила контур и проверила герметичность, медленно проводя пальцем по невидимому шву. Книга осталась видимой.

— Уже лучше, — сказала она.

— Почему?

— Потому что я пока её вижу.

Через встроенные манипуляторы открыть застёжку не получилось. Металлические пальцы снова проходили сквозь книгу, будто через воздух. Мы проверили ультразвук, спектральный свет и несколько диагностических заклинаний, однако для каждой системы изолятор оставался пустым.

На обычном стекле книга отражалась ровно и честно, как любой нормальный предмет. В зеркальном диагностическом экране её не было.

— Может, это иллюзия? — спросила Нина, с плохо скрытым раздражением, за которым пряталось беспокойство.

— Иллюзия не должна весить столько же, сколько я.

— Хорошая иллюзия должна.

— Зачем?

По дальнему проходу прокатился скрип колёс архивной тележки и быстро растворился среди полок. Нина уже не шутила. Для Нины это было надёжнее любой тревожной сирены.

— Чтобы мы спорили вместо того, чтобы вызвать специалистов.

Она была права. Мне это совершенно не понравилось.

Я открыл журнал новых поступлений и начал заполнять карточку вручную. Привычное движение обычно успокаивало не хуже горячего чая, потому что у вещи, занесённой в каталог, появлялись название, место и набор понятных свойств. Мир становился немного ровнее.

Поле «Название» я оставил пустым. В графе «Автор» указал, что он неизвестен, а в строке происхождения написал: предположительно архив Северовых.

Система сразу подчеркнула фамилию красным и вывела предупреждение, словно только этого и ждала:

Указанный род ликвидирован. Связанные объекты подлежат передаче Императорской палате.

— Вот и причина её не регистрировать, — сказал я, и заставил себя не торопиться со следующим выводом.

— Ты уже ввёл данные.

— Но не нажал сохранить.

— Княжна Зорина завтра проверит журнал.

Лампы над проходом едва заметно мигнули, и тени от стеллажей на секунду стали длиннее. На этот раз никто не усмехнулся. Даже привычный юмор понял намёк быстрее нас.

— Поэтому до завтра нужно понять, что это.

Нина некоторое время молчала, разглядывая книгу так, будто ожидала, что та первой устанет и начнёт объясняться.

— Ты ведь понимаешь, что она могла специально показать тебе карточку?

— Понимаю.

— Возможно, Зорина хотела, чтобы ты нашёл книгу.

— Или проверяла, знаю ли я о ней.

Запах бумаги и старого клея вдруг стал резче, словно помещение напоминало, сколько чужих историй уже пережило. Каждое объяснение закрывало один вопрос и незаметно открывало два новых.

— Или книга появилась после того, как она произнесла название.

— Она назвала другой труд.

— Мы не знаем, как он выглядит.

Я посмотрел через стекло. Чёрная книга лежала ровно посередине стола и выглядела так, будто специально выбрала самый яркий круг света, чтобы мы могли рассмотреть её получше.

— Есть только один способ проверить.

— Ты сейчас скажешь, что нужно её открыть.

— Я не собирался произносить это так зловеще.

— Лучше не получится.

Манипуляторы не работали, поэтому мне пришлось снова войти в изолятор. Нина осталась у панели аварийного закрытия, положив ладонь на красный рычаг с такой готовностью, будто уже мысленно отсчитывала секунды до его применения.

— Если что-то произойдёт, я активирую контур.

— Я буду внутри.

— Именно поэтому.

— Рад, что наши рабочие отношения основаны на доверии.

Холод от каменного пола медленно пробирался сквозь подошвы, не давая забыть, где именно происходит этот разговор. Нина ответила не сразу. Короткая задержка выдала беспокойство лучше интонации.

— Они основаны на том, что я быстрее бегаю.

Я сел перед книгой. Вблизи переплёт казался очень старым: кожа потемнела, по краям покрылась тонкими трещинами, но при этом на ней не было ни плесени, ни пыли, ни следов плохого хранения. Я провёл пальцами по обложке и почувствовал неглубокие линии, спрятанные так удачно, что их легко было принять за обычную выделку кожи.

Под прямым светом они почти не различались. Я повернул лампу, тень легла под другим углом, и на переплёте проступил знак: дерево с обнажёнными корнями, будто его вытащили из земли целиком.

Воздуха сразу стало мало.

— Что там? — спросила Нина через переговорное устройство.

Вместо ответа я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и вытянул тонкую цепочку. На ней висела прямоугольная металлическая пластинка, единственная вещь, найденная при мне в ту ночь, когда я оказался в библиотеке. Я носил её двадцать лет, привык к тяжести на груди и давно перестал думать, что этот кусок металла может что-то значить.

На одной стороне был тот же знак.

Нина подошла к стеклу почти вплотную.

— Ты никогда не говорил, что у тебя осталась родовая печать.

— Это не печать.

— Там герб Северовых.

— В официальном гербе была башня над раскрытой книгой.

Книги теснились вокруг плотной тёмной стеной, оставляя для разговора слишком мало воздуха. Нина нахмурилась, и на этот раз её раздражение было направлено не на меня, а на саму ситуацию.

— Официальные гербы делают для чужих людей. Семейные знаки бывают другими.

Я перевернул пластинку. На обратной стороне находился номер, который за годы почти стёрся, однако при боковом свете всё ещё читался:

0-С/17.

Несколько секунд мы просто смотрели на цифры, будто ждали, что они сами объяснят, почему появились сразу в двух местах.

— Ты знал? — спросила Нина, и профессиональный интерес в её голосе не смог скрыть тревогу.

— Нет.

— За двадцать лет ни разу не проверил?

— Проверял. По этому номеру ничего не было.

Нина попыталась спрятать тревогу за привычной язвительностью, но на этот раз голос выдал её раньше слов. Слишком уж гладко всё складывалось, а гладкие версии обычно скрывали самые острые края.

— Теперь есть.

Пластинка нагрелась, не сильно, но я почувствовал тепло даже через ткань рубашки, словно металл наконец понял, зачем столько лет висел у меня на груди. Меня затрясло не от него. На одно короткое мгновение вернулись запах крови и яблок, холод каменной лестницы и тяжёлая ладонь на плече, принадлежавшая человеку, чьего лица я не мог вспомнить.

На обложке появилась тонкая линия. Она обвела дерево, спустилась к корешку и остановилась у застёжки. Раздался негромкий щелчок, от которого я вздрогнул сильнее, чем от любой сигнализации.

— Клим, не открывай.

— Ты же хотела узнать, что внутри.

— Я хотела, чтобы внутри оказался список покупок твоего прадеда. Но книга только что узнала ключ, найденный у тебя в детстве.

— Значит, список принадлежит моей семье.

Где-то в глубине фонда сухо щёлкнуло дерево, будто старые полки тоже прислушивались к каждому слову. Её молчание продлилось всего секунду, но мне хватило, чтобы понять: следующий ответ ей совсем не нравится.

— Ты способен относиться серьёзно хотя бы к собственной смерти?

— Когда она произойдёт, обязательно отнесусь.

Я открыл застёжку.

Ничего не случилось. Контур не сработал, свет не погас, из переплёта не вырвались пламя, насекомые или проклятые родственники. Последнее немного разочаровало, потому что напряжение последних минут требовало хотя бы какого-то объяснения.

— Видишь? Обычная книга.

Я поднял обложку. Страницы оказались пустыми.

Не просто чистыми. На них не было следов чернил, разметки или старых записей, которые пытались стереть. Бумага выглядела новой, хотя края пожелтели от времени, словно книгу очень долго хранили закрытой, а недавно зачем-то распечатали заново.

Я медленно перелистнул несколько листов, потом ещё. Нина включила внутреннюю камеру и приблизила изображение.

— На экране ничего нет.

— Пустые страницы.

— Нет. На экране нет книги.

Примерно в середине на развороте появилась маленькая чёрная точка. Сначала она была похожа на случайное пятно, затем начала расти. Из неё вытянулась тонкая линия, следом вторая, и чернила поползли по бумаге, как трещины по тонкому льду, постепенно складываясь в буквы.

Обнаружен незарегистрированный наблюдатель.

— Что ты видишь? — спросил я, уже чувствуя, что объяснение понравится мне ещё меньше молчания.

— Какой наблюдатель?

— Значит, то же самое.

Под первой строкой появилась следующая:

Нина Сергеевна Рубежная.

Нина отступила от стекла резко, почти одним движением, как отступают от края крыши, когда слишком поздно замечают высоту.

Родовой доступ: отсутствует.

Служебный доступ: отсутствует.

Допуск к Нулевому каталогу: запрещён.

Защитный экран перед Ниной погас. Из динамика донёсся короткий треск, после чего переговорное устройство отключилось. Я вскочил так быстро, что стул ударился о стену.

— Нина?

Она что-то ответила, но через толстое стекло я не расслышал ни слова. По выражению лица было понятно, что ничего приятного она не сказала.

На странице появилась новая строка:

Продолжение возможно после удаления постороннего лица.

Я захлопнул книгу резче, чем собирался. Экран сразу включился, в динамике зашипел воздух, и голос Нины вернулся вместе с несколькими словами, которые лучше было не заносить в служебный журнал.

— Ты в порядке? — спросил я, готовясь запомнить каждую деталь ответа.

— Оно знает моё полное имя.

— Твой пропуск лежит рядом.

— Оно невидимо для терминалов, но читает пропуска?

Старая доска пола тихо отозвалась под чьим-то движением, хотя никто не сделал ни шага. В этой истории снова появился кусок правды, выданный ровно в том размере, который был удобен собеседнику.

— Логично.

— Нет, Клим. Ничего из происходящего не логично.

Она открыла дверь изолятора резче, чем требовалось, и сразу указала на сейф.

— На сегодня достаточно. Запираем книгу и вызываем специалистов.

Я не стал спорить. В основном потому, что мне самому впервые за вечер захотелось оказаться подальше от стола и от вещи, которая знала о Нине больше, чем ей разрешалось знать.

Мы положили книгу в сейф для активных артефактов. Переместить её снова мог только я, будто во всём отделе существовали одни руки, которые она соглашалась замечать. Нина закрыла тяжёлую дверцу, повернула механический замок и наложила простую сигнальную печать. На мониторе сейф отображался пустым.

— Я схожу в серверную, — сказала она. — Проверю, откуда книга получила данные пропуска. Ничего не открывай.

— Она в сейфе.

— Ничего не открывай вообще.

— Постараюсь не моргать.

Привычная уверенность дала трещину и тут же вернулась на место, уже заметно жёстче. Новая деталь не меняла решения, зато заметно меняла отношение к тем, кто его предложил.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Нина ушла. Бронзовые двери закрылись за ней с глухим и окончательным звуком, после которого отдел сразу стал больше и пустее.

Наступила особенная библиотечная тишина. В ней слышно, как гудят световые сферы под потолком, щёлкает остывающий терминал и шуршит собственная одежда при каждом движении. Я сел за стойку и попытался вернуться к журналу поступлений, но перед глазами всё ещё стояли чёрные строки с именем Нины, словно их написали не на бумаге, а на внутренней стороне век.

Через несколько минут терминал сообщил, что рабочий день закончен и мне следует покинуть закрытый фонд. Я отключил уведомление.

Со стороны изолятора донёсся шелест страницы.

Сначала я решил, что показалось. Потом звук повторился, спокойный, размеренный и терпеливый, будто кто-то за закрытой дверцей медленно листал книгу в поисках нужного места.

Сейф оставался закрытым. Сигнальная печать горела ровным синим светом.

Чёрная книга лежала на моей стойке.

Она была открыта примерно посередине. Я медленно поднялся, чувствуя, как холодеют пальцы, хотя в отделе оставалось тепло.

На левой странице появилась каталожная запись:

Объект: Клим Андреевич Северов.

Категория: запрещённое издание.

Статус: единственный экземпляр.

Дата передачи на хранение: 14 февраля 2007 года.

Место хранения: Императорская публичная библиотека.

Повреждение памяти: 63 процента.

Утрата души: не обнаружена.

Ниже медленно, буква за буквой, проступила ещё одна строка:

Срок возврата превышен на двадцать лет, пять месяцев и одиннадцать дней.

Просрочку считали с даты регистрации, а не с моего дня рождения. В ту ночь мне было восемь, девять исполнилось позже, и библиотечная арифметика хотя бы здесь не врала.

Я перечитал запись трижды. Дата совпадала с ночью, когда меня нашли между стеллажами, хотя об этом знало всего несколько человек. Даже в личном деле значилось только, что восьмилетнего ребёнка обнаружили зимой возле служебного входа. Одна сухая казённая строка, за которой я двадцать лет прятал вопросы, потому что ни на один из них не находил ответа.

В деле написали не совсем то, что было. Спорить с официальной бумагой в восемь лет я не догадался.

Чернила на правой странице пришли в движение.

Наследник найден.

Желаете восстановить доступ?

Под вопросом появились два слова:

Да.

Нет.

Я не коснулся страницы. Сердце стучало так сильно, что чёрная книга наверняка чувствовала его через стойку.

Она терпеливо ждала, будто у неё, в отличие от меня, действительно было сколько угодно времени.

Глава 3. Желаете восстановить доступ?

Я смотрел на два слова и пытался решить, какое из них убьёт меня быстрее.

«Да» выглядело подозрительно. Слишком короткое, слишком удобное и размещённое на странице древней книги, которая уже успела назвать меня запрещённым изданием с двадцатилетней просрочкой. Люди обычно не предлагают восстановить доступ таким способом, если хотят вернуть только старый пароль.

«Нет» нравилось мне больше. Оно оставляло надежду закрыть книгу, вызвать охрану и провести остаток вечера без общения с предметами, которые знали о моей душе больше, чем я сам. В нормальной ситуации этого хватило бы, чтобы выбрать отказ.

Но если древняя магическая система предлагает только два варианта, безопасным обычно не оказывается ни один.

— Условия покажи, — сказал я, после паузы, за которую успел отбросить несколько совсем плохих ответов.

Книга не отреагировала.

— Полный перечень последствий восстановления доступа.

Чернила оставались неподвижными.

— Кто является владельцем системы?

Ничего.

— Как удалить мою запись из каталога?

Страница продолжала ждать ответа, словно изначально не собиралась обсуждать ничего, кроме единственного вопроса, который интересовал её саму.

— Очень содержательный разговор.

Я обошёл стойку и посмотрел на сейф в изоляторе. Дверца была закрыта, механический замок не сдвинулся, сигнальная печать горела ровным синим светом. Книга переместилась оттуда сама, даже не повредив защиту, а значит, удержать её до утра не получится. Мысль пришла спокойно, без паники, и именно поэтому оказалась особенно неприятной.

Оставался очевидный вариант: уйти и позволить княжне Зориной разбираться с находкой самостоятельно. Я направился к выходу, стараясь не смотреть на раскрытые страницы за спиной.

На бронзовых дверях загорелась красная надпись:

Перемещение архивного объекта за пределы места хранения запрещено.

Замок не открылся.

— Я сотрудник, а не архивный объект.

Надпись мигнула коротко и почти насмешливо:

Уточнение отклонено.

— Разумеется.

Я приложил служебный пропуск ещё раз. Панель подтвердила имя, должность и право выхода из закрытого фонда. Затем невозмутимо сообщила, что посетитель Клим Северов может покинуть помещение, но объект Клим Северов обязан остаться на полке.

— Тогда выпустите посетителя.

Разделение объекта невозможно без повреждения души.

— И не нужно. Это была проверка.

Я вернулся к стойке. Книга лежала точно так же, как минуту назад, только под вариантами ответа появилась новая строка. От её спокойной формулировки во рту сразу стало сухо:

До передачи невостребованного объекта на утилизацию: 9 минут 42 секунды.

Счётчик уменьшался ровно, без пауз и сбоев, как метроном, которому совершенно всё равно, что происходит рядом.

— А вот теперь появились условия.

Я попытался закрыть книгу. Обложка не сдвинулась. Поднять её со стойки тоже не получилось, словно переплёт вплавился в дерево и стал с ним одним предметом.

Телефон показывал отсутствие связи. Внутренняя сеть сообщала, что закрытый фонд временно отключён от общей системы библиотеки. Я нажал тревожную кнопку под столом, потом ещё раз, уже сильнее. Ничего не произошло.

— Нина! — позвал я.

Ответа не было. На странице оставалось девять минут.

Я взял металлическую линейку и коснулся слова «Нет». Книга не отреагировала. Прижал сильнее, и линейка прошла сквозь страницу, будто под ней находился не плотный стол, а воздух.

— Только рукой, значит.

Книга не возражала.

Я снова перечитал запись о себе. Категория: запрещённое издание. Статус: единственный экземпляр. Для системы чёрная книга и я были связаны одной карточкой, и от этой простой мысли по спине прошёл холод, не имевший отношения к магии. Если я откажусь от восстановления, невостребованный объект отправят на утилизацию.

Возможно, уничтожат только переплёт.

Возможно, меня.

Проверять не хотелось.

Я коснулся слова «Нет».

Холод прошёл по пальцам и поднялся до локтя, быстро и целенаправленно, будто у него была собственная воля. Чернила исчезли. На их месте появились новые строки:

Восстановление родового доступа отклонено владельцем.

Объект не имеет зарегистрированного хранителя.

Запущена процедура списания.

Счётчик перескочил с нескольких минут на одну:

59 секунд.

— Предсказуемо.

Под ногтем указательного пальца появилась тонкая чёрная линия. Она поползла вверх, заполняя мелкие сосуды, словно чернила решили продолжить текст уже внутри моего тела. Палец онемел почти сразу. Через несколько секунд я перестал чувствовать всю кисть.

— Отменить списание.

Недостаточно полномочий.

— Восстановить доступ.

Решение владельца зарегистрировано.

— Изменить решение.

Изменение невозможно до завершения текущей операции.

— Текущая операция меня убьёт.

Вероятность повреждения единственного экземпляра: 100 процентов.

— Спасибо за точный расчёт.

До утилизации оставалось сорок четыре секунды. Я схватился здоровой рукой за край страницы и потянул. Бумага не порвалась. Попытался закрыть книгу, перевернуть или хотя бы сбросить на пол, но она не сдвинулась ни на миллиметр, словно её прибили не к стойке, а к самому времени.

Холод дошёл до плеча. Рука висела вдоль тела тяжёлая и чужая, как рукав, который забыли наполнить человеком.

За дверью появилась Нина. Она приложила пропуск к панели, однако створки не открылись. Постучала по стеклянной вставке и что-то сказала. Я видел, как двигаются её губы, но не слышал ни звука.

Указал на книгу. Нина заметила чёрные линии под моей кожей и сразу перестала задавать вопросы. Достала телефон, вызвала охрану, после чего начала вводить аварийный код. Пальцы двигались так быстро, что я не успевал следить.

Тридцать секунд.

— Повторное восстановление доступа после списания возможно?

Объект будет уничтожен.

— Если процедура прервётся?

Прерывание невозможно.

— Кто имеет право отменить операцию?

Действующий хранитель Нулевого каталога.

— Назначить меня хранителем.

Родовой доступ отклонён.

Двадцать секунд.

Нина ударила по панели разрядником. По бронзовым дверям побежали синие искры, красивые и совершенно бесполезные. Замок не открылся.

Чернота добралась до шеи. Сердце сбилось с ритма, один раз, затем второй, причём настолько ощутимо, что это уже нельзя было списать на страх. Перед глазами начало темнеть. Края отдела поплыли, световые сферы превратились в мутные жёлтые пятна, но буквы на странице оставались чёткими.

Я заставил себя смотреть на них.