Золотая бочка

Вы уже знаете, что он был отважным молодым человеком.

– Вы здесь не одна, Нанон, – пробормотал он, да так тихо, что девушка скорее догадалась, чем услышала его слова.

У нее перехватило дыхание, но бывают такие минуты, когда глаза намеренно не желают ничего видеть, а уши слышать. Она ответила вызывающим тоном:

– Об этом после! И когда это произойдет?

– Там кто-то есть, – сказал Роже, указывая пальцем на дверь.

Нанон взглянула на дверцу.

– Если тот, кто там прячется, не жалкий трус, – возвысил голос Роже, – то я предлагаю ему выйти к нам.

Нанон отбросила незаконченный букет и устремила взгляд в пол, словно ожидая, что предложение Роже будет исполнено. Никогда еще она не казалась Роже такой красивой.

Ему даже показалось, что девушка собирается что-то сказать. Она действительно приоткрыла рот, но лишь для того, чтобы издать резкий, сухой смешок. Он и представить себе не мог, что когда-либо услышит что-то подобное. Этот смех был подобен пощечине, полученной от соперника.

Он схватил шляпу, которую, входя, бросил на стул, но не стал уходить. Ему захотелось увидеть страдание в глазах девушки.

– Нанета, – с надрывом произнес Роже, – если я сейчас уйду, то уже никогда не вернусь.

В ответ послышался какой-то звук, похожий то ли на рыдание, то ли на подавленный приступ смеха.

Нанон так и не оторвала взгляд от пола. Тем не менее она сказала:

– Вы уже достаточно взрослый и сами знаете, как вам следует поступать.

– Прощайте, Нанета, – с болью в голосе промолвил Роже. – Будьте счастливы.

– Спасибо, – ответила она. – А вам я желаю удачи.

Роже вышел из комнаты. На лестнице до его слуха донесся последний куплет песенки:

Приди мне на помощь, матушка святая.Сколько молитв я прочел, не считая!Что тебе стоит чудо явить,Счастье послать и меня не сердить?А как найду я клад,Буду страшно рад.Чугунок в земле где-то есть,Золотых монет в нем не счесть.

Роже стал спускаться по лестнице. Нанета прислушалась и услышала звук его шагов. И тогда она запела срывающимся голосом:

В городке Орэ вечеркомЯ отправлюсь к Святой Анне босиком.Отнесу я ей цветочков букетКраше их на всем свете нет.

Все было кончено. Она сделала все, что могла. Ее руки с силой прижались к груди.

Шагов Роже больше не было слышно.

Помертвев, она рухнула на стул.

В этот момент открылась дверца чуланчика. На пороге появилась седая женщина в черной шелковой шляпке с добрым ласковым лицом. Черты ее увядшего лица напоминали молодое красивое лицо Роже. Она торопливо просеменила по комнатке. Сильное волнение заставило ее пошатнуться. Глаза женщины были полны слез.

Нанон очнулась и спрятала лицо на коленях госпожи Казаль де Лавар, матери Роже.

– Вы мной довольны? – спросила она, пытаясь улыбнуться.

Пожилая дама наклонилась и поцеловала ее в лоб.

– Если бы мы были богаты… – начала было она.

Но поскольку Нанон гордо вскинула свою очаровательную головку, женщина поспешно добавила:

– Дитя мое, вы не поняли, что я хотела сказать. Невозможно возместить деньгами то, чем вы пожертвовали. Я собиралась сказать: если бы мы были богаты, то из всех женщин на свете я выбрала бы только вас, потому что только с вами мой Роже был бы счастлив. У вас золотое сердце.

– Я очень его люблю, – просто и спокойно сказала она. – Я поняла, что вы любите его даже больше, чем я, потому что вы его мать. Меня буквально убила мысль о том, что я могу испортить ему будущее и помешать устроиться в жизни. Бедная женщина не может сделать человека богатым, в противном случае я бы поспорила с вами, сударыня.

– И что вы теперь собираетесь делать? – спросила мать Роже.

– Мне кажется, – задумчиво ответила Нанета, – что долго я не проживу.

Пожилая дама опечалилась.

– Такая угроза недостойна вас, – сказала она.

– Если бы мы были богаты…

– О! – отозвалась Нанета, и ее лицо озарила детская улыбка. – Я имела в виду, что очень его люблю, и это правда, ей-богу. Я вовсе не угрожаю. Если бы действительно произошло такое несчастье, то это испортило бы ему жизнь, ведь он любит меня. Я хорошо его знаю. В своем доме он повсюду видел бы меня мертвой… и общаясь с женой… и глядя на своих детей… Нет, я не собираюсь себя убивать… хотя мне, конечно, горько думать об этой женщине и этих детях… По ночам мне часто казалось, что я вижу нашего ребенка, которого мне обещала святая Анна… Нет, нет… Пусть он будет счастлив со своим богатством. Он достаточно настрадался со мной… Умру я не в Париже… Здесь, рядом со мной, жила одна девушка. Ее друг женился, и она уехала. Звали девушку Фанфарой, потому что она производила много шума, когда чему-то радовалась. Роже с ней знаком. Она никому не докучала своей бедой. В итоге она уехала в Америку или куда-то еще, не знаю… А если человек уехал в такую даль, то никто не знает, жив он или умер.

Госпожа де Лавар обняла ее и прижала к груди.

– Да, да, – задумчиво произнесла она, – вы, конечно, сильно любили его, доченька.

– Надо же, его мать обнимает меня и называет доченькой, – прошептала Нанета. – Каждого, кто творит добро, ждет награда. Я буду жить и умру, вспоминая вашу доброту.

– А что, если я все-таки ошиблась! – промолвила пожилая дама. – Что если я украла его счастье?

Нанета взяла ее руки в свои и прикоснулась к ним губами.

– Матери никогда не ошибаются, – сказала она. – У меня больше нет родителей, и я изготавливаю цветы. Жениться на такой девушке, как я, это значит свернуть себе шею, ведь это так, сударыня? Обнимите меня еще раз и молитесь за меня, а я буду молиться за вас. Прощайте.

II. Парапет

Когда во время учебы в коллеже Генриха IV Робер-Дьявол[3] и Роже-Добряк приходили к согласию, все споры вокруг моментально прекращались. Ребятня в коллеже довольно быстро поделилась на сторонников Добряка и сторонников Дьявола, образовав два непримиримых лагеря. Однако несмотря на огромную разницу характеров между обоими вожаками сразу возникла прочная дружба. Роже был добрым, немного брюзгливым и, как все беззаботные натуры, предпочитал жить легко и просто. Что же касается Робера-Дьявола, настоящее имя которого Робер Морнэ, то он, как и положено людям амбициозным, был легковозбудимым, имел деспотические наклонности, но порой проявлял истинно женскую нежность.

Роже был красивым парнем. Робер был само очарование. Роже был сильным, преданным и отважным. Робер был склонен к рыцарским поступкам, но подчас демонстрировал слабость. Иногда он был просто ужасен, и его опасались гораздо больше, чем Роже.

Ни тот ни другой не отличались заметными успехами в учебе. Так называемые «хорошие ученики» редко становятся заводилами на переменах. В целом успеваемость у обоих была примерно одинаковой и считалась удовлетворительной. Робер обожал поэзию, но при этом имел склонность к математике и географии. Он с жадностью набрасывался на приключенческие романы, в особенности на те из них, в которых речь шла о мексиканских похождениях. Такие романы благодаря двум молодым ярким и темпераментным писателям, к тому же связанным узами родства, Габриэлю Ферри и Полю Дюплесси, вошли в моду в середине XIX века[4]. Робер мечтал стать «золотоискателем» и с увлечением учил английский и испанский языки, надеясь со временем стать своим человеком в той романтической стране, где золото буквально валяется под ногами.

Роже тоже учил английский язык, но только для того, чтобы потрафить своему любимому дружку. Превыше всего на свете он ценил комфорт, а свою будущую жизнь описывал такими словами: «Хороший супруг и прекрасный нотариус». Правда, когда Робер втягивал Роже в свои безумные проделки, оттаскивать будущего нотариуса приходилось силой… «за шкирку, как кусачую собаку», если пользоваться выражением Томаса Стоуна, преподавателя английского языка и старого философа.

Резюмируя сказанное, можно выделить главные черты их характеров: Роже ненавидел приключения, а Робер их обожал. По этому поводу Томас Стоун выразился так: «Робер-Дьявол будет принимать приключения маленькими порциями, по паре стаканчиков в день, но если в приключение впутается Роже-Добряк, то он мгновенно осушит целую бутылку».

В сентябре 1852 года друзья сидели в отдельном кабинете ресторана Даньо, куда они явились, чтобы вкусить прощальный обед. Роже грустил, зато Робер был полон радостных надежд. Годы университетского затворничества остались позади, и Робер мечтал вырваться на свободу и объездить весь мир.

– В прежние годы, – сказал Роже, – когда на каникулах ты уезжал домой, мы договаривались встретиться через два месяца.

– Но теперь мы расстаемся на два года, а то и на все десять, – откликнулся Робер. – Когда ты вновь увидишь меня, я уже буду богатым человеком.

Роже покачал головой, а Робер решительным тоном продолжил:

– Сейчас моего отца зовут просто Морнэ, но рядом с нашим домом находится поместье, раскинувшееся на двух тысячах гектаров. По виду это настоящее королевское владение, красивее которого нет во всей Франции. Называется оно «Владение Бельбон». Замок в нем напоминает замок Сен-Клу, но по своим размерам заметно превышает его. Что же касается парка, то он послужил образцом при создании парка Фонтенбло. Мой отец, которого зовут просто Морнэ, служит в поместье управляющим. Но мои предки носили имя Морнэ де Бельбон и были хозяевами поместья и господами своих подданных. Я хочу, чтобы это поместье принадлежало мне, как оно когда-то принадлежало моим предкам. Это моя главная цель. А вот у тебя нет цели, и поэтому ты никогда не встанешь вровень со мной.

– Моя цель состоит в том, чтобы стать нотариусом, – мирно заметил Роже. – Надеюсь, что, когда ты станешь владельцем этих двух тысяч гектаров, я стану твоим нотариусом.

Морнэ улыбнулся.

– Вспомни, что тебе предрек Томас Стоун, – сказал он. – До того, как ты купишь нотариальное бюро, тебе придется пережить невероятные приключения.

– Надеюсь, Бог этого не допустит! – ответил Роже. – У моих предков не было ни замков, ни дворцов. Наше семейство принадлежит к дворянству мантии. Служба в судебном ведомстве нагоняет на меня страх, потому что я боюсь выносить приговоры. Если я приговорю человека к смерти, то уже никогда не усну. Зато нотариат – это сплошной покой и благолепие. Не работа, а нескончаемый отдых. В общем, каждому свое. И к тому же у меня есть мать, которой для полного счастья требуется, чтобы ее сын жил в покое. Когда придет время, я женюсь на миленькой барышне…

На железнодорожном вокзале они обнялись и долго не размыкали объятия. Они действительно по-братски любили друг друга.

– Пиши мне как можно чаще, – со слезами на глазах сказал Роже.

– Куда бы меня ни занесло, не знаю, буду я счастлив или нет, но писать буду часто. Если под письмом ты увидишь подпись «Морнэ», то значит, я еще не схватил удачу за хвост, но если я подпишу письмо «граф де Бельбон»…

Они в последний раз обнялись, и с вокзала Роже ушел один.

Еще долго в коллеже Генриха IV вспоминали Робера-Дьявола и Роже-Добряка. Даже и сегодня в дортуаре коллежа самые памятливые ученики рассказывают об их легендарных похождениях.

Поначалу Робер писал довольно часто, но затем письма от него стали приходить крайне редко. Последнее письмо добралось до Парижа в 1859 году. Написано оно было в Ариспе, городе в штате Сонора на севере Мексики, и подписано все так же: Морнэ.

Роже по-прежнему жил в Париже. Он долго сохранял свои студенческие привычки, но, встретив Нанон, изменился до неузнаваемости. Впрочем, это отдельная история.

Два-три раза в год его навещал Томас Стоун, чтобы удостовериться, что его бывший ученик пока еще не влип в какую-нибудь передрягу.

«Чем дольше вы будете тянуть, my dear[5], – говорил старый учитель, – тем в более головоломную историю вы ввяжетесь. Не забудьте предупредить меня заранее».

Томас Стоун, конечно, был философом, но можете мне поверить, что, оставаясь со своей Нанетой, Роже никогда не ввязался бы ни в какую историю. К каждому из нас хотя бы раз в жизни прилетает ангел-хранитель. Главное – не дать ему ускользнуть. Малышка Нанон, которая так замечательно распевала бретонские песни, и была для Роже ангелом-хранителем.

Роже был уверен в ней, как в себе самом, и даже чуточку больше. После уже известной нам сцены, спускаясь по лестнице, он двадцать раз спросил себя, был ли он прав. Его Нанета изменилась буквально на глазах. Нанета, которую он считал образцом доброжелательности и благовоспитанности, вдруг заговорила недопустимым тоном! Где только она набралась таких слов! С ума можно сойти!

Все это походило на сон. Он даже решил вновь подняться наверх, чтобы убедиться, что все это происходило наяву. Теперь он не сомневался: в чуланчике кто-то был!

Уже выйдя на улицу, он подумал: «Она играла роль, которая давалась ей с большим трудом…»

Подумав так, он глубоко вздохнул.

После этого он надвинул шляпу на глаза и быстрым шагом двинулся по улице Анфер.

Люди беззаботные всегда уверены в своих силах.

«Черт побери, стоит ли расстраиваться? – продолжал размышлять Роже. – Ведь это все равно, что вырвать зуб. Завтра я уже и не вспомню о случившемся. Такой уж у меня характер. Мне даже кажется, что я почти успокоился… Просто удивительно, как я спокоен… А если хорошенько подумать, то придется признать, что все это с самого начала смахивало на авантюру. Я вел себя, как странствующий рыцарь, а это ужасно… Какого черта, ведь я появился на свет не для того, чтобы обижать свою мать… Мне не свойственны кастовые предрассудки, но, что ни говори, а мы принадлежим к роду Лаваров… Это старое дворянство мантии… а она, как ни крути, всего лишь дочь солдата… Да что это со мной… Как глупо я рассуждаю… Надо вернуться…»

Он резко остановился посреди площади Сен-Мишель и снял шляпу, чтобы вытереть лоб.

На мостовой у соседнего кабачка стояли студентки и пили пиво.

Одна из них сказала: «Известное дело!»

А другая подхватила: «Все мужчины трусы!»

Каждая птичка щебечет по-своему.

Роже резко надвинул шляпу на глаза.

«Что тут непонятного? – раздраженно подумал он. – Известное дело! В чуланчике кто-то был. В этом квартале живут отнюдь не ангелы… Знать больше не желаю этот квартал!»

И он двинулся дальше. Теперь он окончательно успокоился. Об этом свидетельствовали терзавшие его злобные мысли, беспорядочная походка, проявлявшаяся в том, что он то ускорял, то замедлял шаг, лихорадочные движения рук и полное непонимание, куда он идет.

Впрочем, размышлял он вполне здраво. Мать уже договорилась о его женитьбе на мадемуазель Эвдоксии, обладательнице большого приданного, которое можно будет потратить на покупку нотариальной конторы мэтра Дени-Тибюрса Пьеданиэля. Раньше Роже был простым клерком в этом солидном заведении, а теперь станет патроном. Это по-настоящему солидный шаг. Необходимо сегодня же вечером подписать и брачный контракт, и договор купли-продажи конторы.

В самом деле, то, что произошло, несомненно, было предначертано судьбой. Он даже договорился с матерью, что она раньше него явится к нотариусу и будущей невесте. Спрашивается, как бы она выглядела, если бы из-за этой Нанеты (Господи, до чего же она красивая!) Роже отказался бы от женитьбы и покупки конторы?

Браво, Роже! Ей-богу, браво! Нельзя отказываться от своего призвания. Ведь вам судьбой предназначено быть нотариусом. Браво! Теперь он твердо знал, куда несут его ноги: они несли его к мэтру Пьеданиэлю, где будут подписаны брачный контракт и договор покупки конторы.

Однако ноги понесли его не на улицу Тронше, где жил мэтр Пьеданиэль, а в противоположном направлении.

Но разве не все дороги ведут в Рим?

Браво! Вот только ноги у него ослабли, а по телу разлился холодный пот.

Он уселся на парапете какого-то моста. Какой это был мост, он так и не понял.

К тому времени уже совсем стемнело. Башенные часы Дворца правосудия пробили восемь вечера. Сбор у мэтра Пьеданиэля был назначен на девять часов. Роже подумал: «Пора идти».

Но он так и остался сидеть на парапете, прислушиваясь к городскому шуму и плеску текущей под мостом воды.

Не знаю почему, но в этот момент Роже вспомнил о Робере. Наверное, он очень нуждался в друге.

Неужели с самого начала она играла комедию? Но ведь она была так проста, горда и достойна! Все это время она была для него открытой книгой. Известное дело!

Зуб так и не вырвали. Он остался на месте и сильно болел. Эх, ты Роже-Добряк! Ведь ты обещал, что завтра будешь смеяться над этой историей!

А тут еще в голове крутились все те же слова:

А как найду я клад,Буду страшно рад.Чугунок в земле где-то есть,Золотых монет в нем не счесть.

«Конечно, если бы ей с неба упала куча золотых монет, – подумал Роже, – то она могла бы купить все, что угодно, и нотариальное бюро, и согласие моей матери, и вообще все на свете, включая меня самого».

Ну и трусы эти мужчины!

Роже даже прослезился, когда вспомнил тот сухой смешок, который так его удивил. Затем мысли сами собой обратились к чуланчику, где наверняка сидел вульгарный соперник.

Он очень старался успокоиться.

В десятке шагов от него двое мужчин стояли, облокотившись о парапет, и о чем-то беседовали. Их разговор он не слышал.

Но даже когда не слушаешь, сознание само по себе продолжает воспринимать звуки. Роже понял, что эти двое говорят по-английски. Каким-то непостижимым образом сработали ассоциации, и английский язык незнакомцев напомнил Роже о его преподавателе английского, который предрек ему участие в невероятной авантюре. Он взглянул на воду и подумал: «У меня и в мыслях нет покончить с собой».

Но чем же она занималась в тот вечерний час? Наверняка, когда тот, другой, вылез из чуланчика, они оба от души посмеялись над ним.

Неожиданно до него долетела фраза, сказанная одним из незнакомцев:

«Карта начерчена кровью на носовом платке…»

Роже решил, что он что-то неправильно понял.

Тем, кто учился иностранному языку ни шатко ни валко и не имел достаточной практики, весьма непросто понимать иностранную речь, даже когда очень хочется что-то понять.

Роже машинально прислушался, решив, что придал словам незнакомца совершенно абсурдный смысл. «Карта начерчена кровью на носовом платке…» Что может означать эта чудна́я фраза?

Но беда была в том, что речь незнакомцев не отличалась безукоризненностью и академизмом, свойственным Томасу Стоуну. К тому же они говорили на каком-то диалекте, насыщенном неведомыми аббревиатурами и испанскими словами. А еще в их речи чуть ли не через слово упоминался какой-то «El conde»[6].

Роже силился понять, о чем они вели беседу, но все было напрасно. Только некоторые известные ему слова позволяли более или менее ориентироваться в доносившемся потоке фраз. Тем не менее он с напряженным вниманием прислушивался к их разговору, и это позволяло отвлечься от гнетущих его мыслей.

Минут через десять он начал смутно догадываться, что незнакомцы были агентами какой-то полиции и преследовали в Париже злоумышленника.

Судя по всему, они упомянули своего третьего коллегу по имени Сэм, который в тот момент шел по следам беглеца, а упомянутый El conde и был тем человеком, которого они преследовали.

Но ему-то какое до всего этого дело? Да никакого, не считая того, что попытка понять незнакомцев позволила ему на время избавиться от преследующего его образа Нанон. Он вообще не имел привычки шпионить за кем-либо, да и на парапете сидел первый раз в жизни.

Как только часы прозвонили половину девятого, оба незнакомца одновременно встрепенулись и двинулись в сторону набережной. Роже последовал за ними. Вы спросите: почему? Да по той же причине, по которой люди пялятся на ярмарках на игроков, гоняющих мяч. Просто ему надо было отвлечься на какую-нибудь безделицу.

На набережной каждый из незнакомцев сел в отдельный фиакр. Роже остановился и уставился на них, словно любопытный ребенок, опечаленный тем, что представление кукольного театра уже закончилось.

Незнакомцы пожали друг другу руки и каждый произнес: «Встретимся ночью».

Но тут произошло такое, отчего Роже мгновенно избавился от терзавших его мыслей. Перед тем как фиакры разъехались в разные стороны, из одного из них прозвучал вопрос:

– Как зовут этого человека?

Из другого фиакра ответили четко и ясно:

– Роже Казаль де Лавар.

Роже инстинктивно чуть не бросился к незнакомцам, но тут фиакры сорвались с места и понеслись в противоположные стороны.

III. Катафалк

Роже застыл, как громом пораженный. Читатель знает, как сильно могут давить на нас навязчивые идеи. Услышав слово «человек», Роже сразу вспомнил подлого любовника Нанеты. Поэтому ему сразу пришла в голову мысль, что один из незнакомцев был его соперником, прятавшимся в чуланчике. Впрочем, до него быстро дошла вся абсурдность такого предположения. Ведь от самого Пантеона он шел только прямо, никуда не сворачивая, а эти два англичанина находились у парапета еще до его появления. Да и вряд ли соблазнитель так быстро покинул Нанету. И к тому же содержание услышанного разговора, обрывки которого ему удалось разобрать, полностью противоречили этой гипотезе.

Но почему же тогда прозвучало его имя?

Теперь, пытаясь воспроизвести в памяти весь этот таинственный разговор, в котором он мало что понял, Роже вспомнил, что некоторые слова повторялись в нем довольно часто. Среди них было имя женщины, которое могло быть каким угодно, но только не английским – Наранха[7], а также слово digger, которым в английском языке обозначают землекопов и старателей. Но удивительнее всего было то, что в разговоре упоминался точный адрес, по которому Роже проживал со своей матерью: улица Майль, № 9.

Упоминание его адреса казалось чем-то из ряда вон выходящим, однако оно полностью согласовывалось с последними словами, произнесенными при прощании. Все это радикально изменило ход его мыслей. Нет на свете такого нотариуса, в архиве которого не нашлось бы описания какой-нибудь драмы, по накалу страстей не уступающей приключенческому роману. Роже принялся вспоминать, не встречал ли он что-то похожее в архиве мэтра Пьеданиэля, какую-нибудь драму, к которой он прямо или косвенно мог быть причастен. Размышлял он минут десять, после чего обругал себя последними словами за то, что не остановил первый попавшийся экипаж и не бросился в погоню хотя бы за одним из фиакров. Гнаться, конечно же, надо было за тем фиакром, из которого прозвучали слова: «Роже Казаль де Лавар».

Но время было упущено. Да и какое ему дело до всего этого? Нанета! О, Нанета! Если бы она только захотела…

Но на этот раз имя любимой девушки вызвало у него раздражение. Ему хотелось вытряхнуть из головы это имя, как стряхивает спаниель свои мокрые уши. Он подумал: «Роже, ты ведь, черт побери, не трубадур. Тебе, Роже-Добряк, не мешало бы стать философом. Какая-то гризетка из Латинского квартала! Известное дело! Настоящее осиное гнездо. Надо будет зайти в церковь и поставить свечку. Главное – это подписать договор о продаже бюро и брачный контракт».

Вот каков был наш Роже. В итоге он развернулся и помчался в сторону церкви Святой Магдалины, неподалеку от которой проживал мэтр Пьеданиэль. Когда он подбежал к церкви, часы на башне показывали восемь сорок две. Лишь к десяти часам он оказался в конце улицы Вивьен.

Где же он был все это время? А кто его знает? Известно только, что сорок минут он просидел на лавочке в саду Пале-Рояль между статуями Адониса и Венеры, смущая их обоих. Что он там делал? А вот что: он еще раз тщательно воспроизвел в памяти весь разговор с Нанетой, каждое сказанное слово, каждый слог и пришел к такому выводу: «Этого не может быть! Мне все это приснилось!»

Нельзя же, в самом деле, не принимать во внимание тот бесспорный факт, что Нанон несмотря на ее умение ловко скручивать букеты была девушкой исключительно хорошо воспитанной. И потом она такая набожная! Лицемерка! Надо же было такое сказать: «Все мужчины трусы!» Где она такого нахваталась? И когда она успела? Получается, что ее чуланчик не простаивал понапрасну.

Но ведь могла просто скрипнуть мебель. Роже даже взмок, когда сам себе предложил пари. Он на что угодно был готов спорить, что в этом чертовом чуланчике никого не было.

Зря он не рассказывал дорогой Нанон о своих похождениях. Конечно, она была недоверчивой, ревнивой, сразу начинала злиться. Но это же естественно! А что бы делал Роже на ее месте? Наконец он поднялся с места к огромному удовольствию обеих статуй и направился в сторону моста. Он собрался перейти Рубикон. Но мужчина не может вертеться, как волчок. Как она сказала: «Известное дело!»

А что в это время происходило в доме мэтра Пьеданиэля, где ждали подписи Роже два гражданско-правовых акта: брачный контракт и договор о продаже нотариального бюро? Там подали чай, превосходный чай с капелькой рома и молока в зависимости от пола человека, пьющего этот чай, а к чаю подали пирожные. Мэтр Пьеданиэль распространялся о святости брачных уз и удачной коммерческой сделке. Владеть нотариальным бюро по-прежнему очень выгодно. Он на все лады хвалил Роже и утверждал, что мать может гордиться таким сыном. Роже был пунктуальным клерком, а теперь он станет образцовым патроном. Госпожа де Лавар, несмотря на преобладание черных тонов в ее туалете, выглядела триумфаторшей. Казалось, что она в любой момент может запеть эпиталаму. Тем же, кто интересовался причинами задержки Роже, она неизменно отвечала: «Он придет, можете не сомневаться!»