Капитан мёртвой Волги

В 07:16 граница дошла до береговой тумбы с нашим швартовом. Бетон под огоном стал прозрачным, канат провис на полметра, затем снова натянулся: тумба не исчезла, а начала уходить вниз вместе с куском пирса. Корму «Громобоя» дёрнуло к берегу. «Мой борт» отозвался резкой болью под правой лопаткой — там, где канат тянул палубу через погнутый кнехт.

— Стопор держать! Лебёдкой выбирай! — заорал Горец по общей связи, хотя находился ещё в шлюпке. На корме матрос включил привод. Цепь натянулась в руках Крамова и Зорина; тот прибежал вниз сразу после отхода лодки от площадки. Погнутый рог кнехта заскрипел, но швартов не вышел.

— Шлюпка в створе кормы, до борта сорок метров, — доложила Лена. — Если дадим ход, накроем их струёй. Капитан?

— Двигатель холостой. Сначала поднимаем людей. Кормовой команде — готовить нож, если палуба пойдёт, режем без ожидания. — Я положил ладонь на консоль и почувствовал новый рывок. Металл вокруг кнехта ещё держал, зато участок причала уже уходил под чёрную воду.

Семён выругался из машинного и сообщил, что натяжение разворачивает корму, а левый винт слишком близко к плавающему мусору. Правый двигатель оставался холодным. Мы могли потерять вал, линию или шлюпку, и все три варианта зависели от нескольких метров воды, которых не видел ни один прибор.

Лодку подвели к борту на фалине. Поднимать её с четырнадцатью людьми было нельзя: сначала приняли раненого, затем подростков и женщин. С трапа им помогали Марина, Анна и пассажиры, которые пять минут назад требовали не отходить от порта. Никто не спрашивал, входят ли спасённые в маршрутные сто восемьдесят.

Иволгин поднялся последним из десяти спасённых. Он зацепился плащом за скобу, папка выпала и повисла на ремне. Горец снизу толкнул гидролога так, что тот оказался на палубе вместе с двадцатью годами уровней воды. Следом ушли оба матроса, затем подняли Павла. Он попытался отказаться, но Анна увидела серое лицо, схватила за здоровую руку и сообщила, что второй раз разрешение на подвиг не выдаётся. Горец заглушил подвесной мотор, закрепил его и выбрался последним.

Пустую шлюпку взяли на тали. Поднять до штатного места уже не успевали, поэтому подтянули выше ватерлинии и прижали к борту двумя концами. Она билась о кранцы, мотор оставался в воде, но люди были на судне.

— Режем! — крикнул Семён. Палуба у кнехта дрогнула ещё раз, сварной шов открылся тёмной щелью.

Горец не послушал. Он передал топор матросу, сам схватил кувалду и ударил по погнутому рогу. Первый удар только сбил краску. Второй заставил металл отогнуться на толщину пальца. Крамов и Зорин держали стопор, цепь ходила между ними, как живая; у Крамова лопнул ремешок часов, и мёртвый циферблат скользнул по палубе к шпигату.

— Ещё! — сказал региональный директор. Горец ударил в третий раз, сварка треснула, рог кнехта лёг набок. Швартов вырвался из-под него, но не освободился: огон на береговой тумбе ушёл под воду вместе с бетоном и тащил канат вниз.

— Слабину на лебёдке, потом полный выбор! — распорядился боцман. Матрос на секунду отпустил привод, утонувшая тумба провалилась глубже, петля соскочила с бетона. Лебёдка взяла канат. Мокрый швартов пошёл на барабан, волоча за собой водоросли, чёрную слизь и одного маленького кромочника.

Тварь вылетела на палубу, раскрыла крючья и бросилась к ногам Крамова. Тот отступил, зацепился за цепь и упал бы, если бы Зорин не удержал его за жилет. Горец встретил кромочника кувалдой. Удар пришёлся по краю тела, тварь перевернуло, матрос накрыл её бухтой каната и сбросил за борт вместе с двумя витками.

— Корма свободна! — доложил Горец. Он поднял с палубы часы Крамова, посмотрел на остановившиеся стрелки и вложил циферблат ему в карман. — Время всё равно капитанское. Ваши можно списать.

Крамов тяжело дышал, на белой рубашке проступила ржавая полоса от цепи. Он ответил, что имущество компании списывается только актом, и потребовал свидетелей. Зорин сказал, что подпишет, если его не заставят указывать виновного кромочника.

Шутка получилась плохой, но люди засмеялись. Смех оборвался, когда дальняя часть пирса ушла под воду и на корму хлынула волна. Канат выбрали не до конца; последние метров пятнадцать легли поперёк палубы спутанной грудой. Горец приказал оставить и закрепить, после чего все бросились к дверям.

— Малый вперёд левым, руль право двадцать, — приказал я. Лена повторила команду в машинное, рулевой переложил штурвал. Двигатель набрал обороты, но судно сначала не двинулось: ил и мусор держали корму у разрушенного причала, а тяжёлый нос медленно тянуло к исчезающей кромке сектора.

Левый винт ударил воду. «Громобой» вздрогнул, корма пошла вперёд на полметра, нос нехотя отвернулся от берега. Руль на такой скорости почти не работал; поворот создавал один вал, смещённый от середины корпуса. Я дал ещё оборотов, следя одновременно за шлюпкой на талях и за остатками пирса.

— Нос чисто пятнадцать метров, корма восемь, — считала Лена. — Пять градусов от берега. Семь. Держать.

Из чёрного камыша полезли кромочники. Сначала десяток, затем столько, что отдельные тела перестали различаться. Они бежали по воде короткими рывками, цеплялись за обломки, прыгали на уходящий борт. Горец с кормовой командой встретил их баграми. Пожарную магистраль не запускали: рабочего запаса после первой обороны хватило бы на несколько секунд, а восстановить его мы ещё не успели.

Один кромочник допрыгнул до подвешенной шлюпки и зацепился за носовой лопарь. Лодку повело вниз, тали застонали. Павел, уже лежавший на носилках у двери, увидел это, вывернулся из рук санитара и пнул стопор здоровой ногой. Лопарь подтянулся, тварь ударилась о борт. Горец достал её багром и сбросил под корму.

— Рябинин, я вас сейчас вылечу до увольнения, — сказала Анна. Она прижала его обратно к носилкам коленом, но не закрыла обзор: Павел продолжал смотреть, держит ли шлюпка.

На мостике запахло перегретой изоляцией. Соня сообщила, что кормовая камера погасла, затем пропал третий портовый канал. Терминал за окнами распадался участками: лестница ещё стояла, кассовый зал уже отражался в чёрной воде, где секунду назад был первый этаж. Люди на верхней площадке бежали к автомобильной эстакаде. Помочь им с нашего борта было нечем.

— Корма двенадцать метров, нос двадцать два, — сказала Лена. — Можно выравнивать. Руль прямо, обороты держать.

Я дал команду. «Громобой» медленно вышел из кармана стоянки, развернулся вдоль прежнего фарватера и набрал три узла. Этого хватило, чтобы кромочники начали отставать. Несколько ещё висели на борту, палубная команда снимала их по одному; двоих затянуло под воду струёй винта.

Крамов поднялся в рубку через пять минут. Он переодеться не успел: рубашка была мокрой, рукавица торчала из кармана, остановившиеся часы он держал в ладони. Региональный директор встал у окна, посмотрел на удаляющийся порт и признал, что оставаться у нашего причала больше нельзя.

— Это не означает, что выбранный вами курс стал правильным, — добавил он. — Вы спасли десятерых и вывели судно на одном двигателе. Одновременно оставили неизвестное количество людей на берегу и не дали пассажирам решить, хотят ли они идти по сигналу, который знает о вашем прошлом больше экипажа.

— Не дал. На исчезающем причале решение оставалось только по времени смерти, — ответил я. — Обсуждение будет, когда Лена найдёт место, где нас не прижмёт к берегу, а Семён скажет, что двигатель переживёт холостой спор.

— И акт Корнеева тоже обсудим? — Лена не повернулась от стекла, Соня замерла над наушниками. Я посмотрел на Крамова и сказал, что акт никуда не исчез. Его это не удовлетворило, но спор продолжить он не успел: в наушниках Сони раздался тройной чистый тон.

Помехи исчезли сразу, словно кто-то накрыл реку стеклянным колпаком. На центральной частоте прозвучали позывные Чебоксарского судопропускного узла, затем женский голос назвал номер верхней камеры, сообщил о повреждении ворот и попросил все суда держаться старого правого берега. Передача длилась семь секунд. После неё вернулся обычный шорох эфира.

— Это не запись, — сказала Соня. Она прокрутила буфер, сравнила начало и конец, затем показала частотный график. — Живой оператор, задержка плавает. И сигнал не лезет внутрь приёмника, как волгоградский. Пришёл с направления юго-восток, насколько теперь вообще существует юго-восток.

Второй импульс оказался ещё короче: «Чебоксарский узел удерживается. Верхние ворота закрыты. Нужны механики и капитанский класс». На фоне кто-то кричал про людей за воротами, потом связь оборвалась.

Лена положила на новую карту линейку. Старая электронная предлагала вывести нас на середину Волги, где радар видел вытянутый остров; бумажная честно ничего не знала о чёрном камыше. Штурман провела от нашей точки линию вниз по прежнему руслу и сказала, что до первого решения нам всё равно придётся пройти сектор у Кстова. Чебоксары находились дальше, чем хватало уверенности, но ближе, чем Волгоград и его архив.

— Курс на старый фарватер, скорость пока пять узлов, — распорядился я. — Соня отвечает Чебоксарам нашим позывным, без фамилий и списка людей. Лена ищет место для проверки корпуса и правого двигателя. Порт слушать до потери сигнала.

Крамов спросил, почему я доверяю Чебоксарам больше. Я ответил, что их сообщение просило механиков, а не подтверждало мою личность. Семён вклинился по внутренней связи и сообщил, что механиков у нас мало, зато капитанский класс имеется в избытке и мешает ему измерять масло.

Спасённых собрали в кормовом салоне. Анна приняла охранника с ранением бедра, Марина записала имена и раздала воду. Лев Иволгин отказался ложиться, пока не увидел карту. Он оказался сухим стариком с тяжёлыми веками и руками человека, который всю жизнь держал карандаш на ветру. Жёлтую папку он положил на штурманский стол бережнее, чем некоторые кладут ребёнка.

— У вас течение неправильное, — сообщил он вместо благодарности. — До Сшивки вода у гидропоста шла вниз восемь десятых метра в секунду, после волны два часа стояла, теперь поверхностный слой снова вниз, а глубинный возвращается к городу. Я опускал вертушку, пока эти молодые люди не объяснили, что прибору больно.

— Молодые люди были с крючьями? — уточнила Лена. Иволгин кивнул и достал из папки исписанную таблицу, на полях которой появилась сегодняшняя дата.

— Они возражали против методики. Но глубинный ход есть. Что-то тянет воду обратно под поверхностью. Ваш большой теплоход почувствует это раньше моего поплавка, особенно с такой осадкой.

Я спросил, может ли он читать изменившееся русло. Гидролог ответил, что читать можно текст, написанный по правилам, а река пока царапает на бумаге бессвязные ругательства. Затем попросил дать ему час, эхолот и все замеры, которые Лена успела сделать. Она выдала ему карандаш, но журнал убрала под локоть.

Система зарегистрировала новых людей без поздравлений. Число живых на назначенном борту стало сто шестьдесят девять, маршрутная строка изменилась на «169 / 180». Я увидел цифры краем глаза и сразу свернул окно. Иволгин, кассирши, раненый охранник и подростки не были недостающими единицами; если начать так считать, до метода Ратникова оставалось меньше пути, чем до Чебоксар.

Мы отошли от Нижнего Новгорода на четыре километра, когда «Мой борт» впервые подал ощущение, которого раньше не было. Это не походило на боль от танка, нагрев двигателя или натяжение швартова. Под килем возник холодный круг, ровный и чужой, будто кто-то обвёл «Громобой» на воде и оставил знак.

Перед глазами развернулись три строки. На этот раз Система не предлагала выбора.

НАЗНАЧЕННОМУ БОРТУ ПРИСВОЕНА МЕТКА ДОБЫЧИ

ИСТОЧНИК МЕТКИ: НЕ ОПРЕДЕЛЁН

ПРЕСЛЕДОВАТЕЛЬ ВОШЁЛ В ФАРВАТЕР

— Сбросить ход до четырёх, — сказала Лена почти одновременно. Она смотрела на экран эхолота. — Впереди глубина пляшет, надо проверить.

— Не сбрасывай, — произнёс Иволгин. Старик стоял у кормового окна с листом замеров и не отрывал глаз от воды. — Поверхностный след за нами распрямляется слишком быстро. Такое бывает, когда под ним идёт второй корпус.

Я оставил пять узлов и приказал промерять глубину с носа ручным лотом. Если Иволгин ошибся, мель впереди накажет нас быстрее, чем неизвестный преследователь; если был прав, четыре узла мы ему уже почти подарили.

Соня переключила кормовую камеру. На экране лежала пустая серая вода, наш кильватер и далёкая полоска чёрного камыша. Потом в двухстах метрах за кормой река поднялась широким горбом. Он не вспенился и не опал; двигался по фарватеру, сохраняя расстояние.

Эхолот потерял дно. Через секунду вернул глубину, ещё через две показал под килем отметку, которой не могло быть у неподвижного грунта. Контакт тянулся за нами длиннее корпуса «Громобоя».

На следующей развёртке он оказался ближе на сорок метров. Скорость мы не меняли.

Глава 5. Первый фарватер

Ещё через десять секунд контакт сократил расстояние на тридцать метров. На кормовой камере по-прежнему была только вода: широкий горб шёл под поверхностью, не показывая ни спины, ни плавника, ни другого удобного места, куда можно было бы ткнуть багром и почувствовать себя полезным. Эхолот то находил дно на двенадцати метрах, то рисовал под килем движущуюся площадку размером с привокзальную площадь.

— Левому семьдесят процентов, скорость семь узлов, — приказал я. — Ручной лот не убирать. Кормовую шлюпку подтянуть до штатного, мотор поднять из воды. Всем с открытых палуб внутрь, кроме постов.

Лена передала в машинное, рулевой удержал прежний курс. «Громобой» набирал ход медленно: тяжёлый нос поднимал короткую волну, подвешенная шлюпка забила по кранцам сильнее, из левого танка через повреждённую перемычку отозвалась тупая дрожь. Семён выслушал обороты и сообщил, что семьдесят процентов даст, но на одном валу мы не побежим — только громче предупредим реку, где находимся.

— Правый когда? — спросил я. Механик ответил не сразу. В рации звякнул инструмент, кто-то рядом выругался тонким молодым голосом.

— Когда вы перестанете измерять ремонт минутами. Клапан сняли, золотник закушен чёрной окалиной. Если зеркало целое, промоем и соберём. Если задрано — поставлю вместо него вашу надежду, она как раз ничем не занята. Двадцать минут не звонить.

Соня держала контакт сразу на трёх экранах. На радаре за кормой ничего не было, камера показывала горб, эхолот — подвижное дно. Метка добычи висела не перед глазами, а где-то в ощущении борта: холодный обруч под килем не исчезал, и я знал, что существо следует не за шумом двигателя. Оно шло за знаком.

— До горба сто двадцать, — сказала Соня. — Нет, сто десять. Частота Чебоксар есть, но под этой штукой сигнал проседает каждый раз, когда она подходит ближе.

Иволгин стоял у кормового окна, упирая жёлтую папку в колено. Он опустил за борт поплавок на тонком шнуре, посмотрел, под каким углом тот ушёл, и заявил, что глубинный поток разгоняется быстрее поверхностного. По его мнению, преследователь не просто плыл за нами — он ложился в обратное течение и тратил на погоню меньше сил, чем наш дизель.

— Значит, увеличиваем скорость, — сказал Крамов. Он остался в рубке после отхода и теперь стоял у штурманского стола в мокрой рубашке. Остановившиеся часы исчезли в кармане, на запястье осталась светлая полоса. — Зачем нам обсуждать воду, если объект сокращает дистанцию?

— Потому что впереди глубина меняется, — ответила Лена. — Дадим больше — посадим нос на мель и подождём его с выключенным двигателем. Очень удобно, только мне не нравится обслуживание.

Она развернула бумажную карту. Старый судовой ход тянулся вниз по Волге между привычными отметками, однако радар уже показывал впереди два острова там, где раньше лежала глубокая вода, а правый берег отступал и возвращался, как плохо совмещённые листы. От Чебоксар пришёл ещё один короткий импульс, но вместо голоса в нём осталось три тона и обрывок слова «ворота».

Горец вызвал с кормы. Электропривод шлюпочных талей окончательно сдох; лодку поднимали ручными рукоятями. Ему помогали два матроса, которые ходили к гидропосту. Одного звали Олег Шестаков, второго — Вадим Белов. До этого утра я различал их по вахтенному расписанию и по тому, что Шестаков всегда носил форменную кепку даже в машинном коридоре. Кепку смыло при спасении, и без неё Олег выглядел моложе своих тридцати четырёх.

— Мотор подняли, нос на месте, кормовые тали идут рывками, — доложил Горец. — Если эта подводная задница даст волну, лодку вырвет вместе со шлюпбалкой. Нужна остановка хотя бы на пять минут.

— Остановки не будет. Снимайте подвесной, лодку прижимайте дополнительными концами. Не успеете поднять — оставим снаружи, но винт она закрывать не должна.

Шестаков услышал разговор и спросил, можно ли списать потерянное в рейсе весло без объяснительной. Горец ответил, что сначала спишет его самого за разговоры на рабочей палубе. Голоса были обычными — усталыми, раздражёнными, живыми. Потом корму приподняло широкой волной, шлюпка ударила о борт, и связь заполнил металлический грохот.

— Все целы, — сообщил Шестаков раньше боцмана. — Весло тоже. То, которое не потеряли.

Лодку всё-таки дотянули выше ватерлинии. На кормовой камере я видел, как Олег, стоя одной ногой на планшире, протаскивает дополнительный конец под лавкой, а Вадим крутит ручную рукоять до тех пор, пока та не начинает отнимать плечо. Горец дважды заставил Шестакова спуститься, и оба раза тот находил причину снова полезть наверх: то найтов лёг на острый угол, то мокрый линь мог попасть под винт. Работал он без показного геройства, с той раздражающей привычкой хорошего матроса доводить мелкую вещь до конца, хотя вокруг давно началась большая беда. Я знал из личного дела, что до пассажирского флота Олег два сезона ходил на земснаряде и умел читать грунт по ручному лоту. Самого его за четыре года спросил об этом, кажется, один раз — при приёме на работу.

Анна вошла в рубку с термометром и стаканом воды. Я попытался сказать, что сейчас не время, но она посмотрела на горб за кормой и согласилась: позже лечить тело, поднятое из желудка, действительно неудобно. Поэтому измеряла на месте, сунув прибор мне под язык, пока я смотрел на карту.

— Тридцать восемь и один. Ещё выше, и вы перестанете отличать капитанское предчувствие от озноба, — сказала она, забирая термометр. — Таблетку сейчас. Через четыре часа антибиотик. Если начнёте путать команды, Лена снимает вас с вахты, а не ждёт разрешения.

Лена подняла бровь, но спорить не стала. Крамов спросил, оформлено ли это решение в судовом журнале. Анна ответила, что медицинское состояние капитана будет оформлено, когда региональный директор перестанет использовать бумагу как средство первой помощи. Он принял выпад без улыбки и всё же записал время.

Я проглотил таблетку. Вода пахла металлом: Марина уже экономила бутилированную для раненых, остальным кипятили судовой запас. Пока я пил, холодный обруч под килем дёрнулся вперёд, будто существо попробовало метку на прочность. «Громобой» качнуло, контакт на эхолоте поднялся до шести метров и снова ушёл вниз.

— Оно может ударить? — спросила Анна. Соня ответила, что приборы не умеют определять намерения, а я — что пока нас только догоняют. Врач посмотрела на меня так, словно обе формулировки были одной разновидностью мужского идиотизма, и ушла к пациентам.

Через несколько минут впереди открылась развилка, которой не существовало ни на одной карте. Волга разошлась вокруг серой полосы, похожей на отмель, если бы отмели умели двигаться против течения. Гребень поднимался из воды, катил перед собой песок, обломки бакенов и целые кусты, затем снова опускался. Слева оставался широкий тёмный проход, справа — светлая вода над прежней Кстовской мелью.

Вместе с развилкой пришло новое ощущение. Два направления отделились от остальной реки так ясно, будто кто-то провёл от рубки невидимые линии. Левое отзывалось жаром под рёбрами и обещало глубину, правое — холодом в зубах и тишиной. Ни надписи, ни названия навыка не появилось. Я просто знал: пройти можно там или там, и оба варианта заранее требовали цену.

— Левый рукав глубокий, — сказал я раньше Лены. — Правый опаснее по грунту, но там нет… — Я не нашёл слова. Присутствие стаи ещё не ощущалось как существа на борту, «Мой борт» молчал. — Нет движения в воде.

Соня увеличила радарную развёртку левого прохода. Сначала экран показал дождь из мелких отметок, затем они собрались в длинное полукольцо. Камера различала лишь белые спины, появлявшиеся и исчезавшие в тёмной воде. Их было не меньше сорока, и они не охотились друг на друга. Все головы поворачивались к «Громобою».

— Метка зовёт, — произнесла Лена. — Левый проход через стаю. Правый над старой мелью, но глубину там надо мерить, карта обещала два и восемь до Сшивки. У нас осадка два и четыре, с тяжёлым носом и просадкой на ходу запас смешной.

— Зато большой преследователь туда не войдёт, — заметил Крамов. — Если сядем не намертво, мелководье защитит судно лучше багров.

Иволгин подошёл к правому окну и долго смотрел на серый гребень. Потом взял у Лены карандаш, отметил положение вершины, дождался следующего подъёма и поставил вторую точку. Расстояние между ними оказалось больше ширины нашего корпуса.

— Это не мель в обычном смысле, — сказал он. — Грядовый песок катится вверх по глубинному течению. Верхний слой идёт вниз, основание ползёт навстречу. Сядете — она не остановится под вами. Снимет судно с грунта вместе с краской и частью днища.

Правое направление по-прежнему ощущалось допустимым. Не безопасным — Система или класс таких слов не давали, — но существующим. Я проверил его мысленно ещё раз и понял неприятную вещь: предчувствие считало проходом любой путь, после которого капитан ещё способен сделать выбор. Что останется от судна, оно не уточняло.

— Левый? — спросил Крамов. Он не давил; ему тоже не нравились белые спины, однако там была видимая угроза, которую можно считать, а не песок, нарушающий физику.

— Ни один, — сказала Лена. Она склонилась над картой вместе с Иволгиным. — Нам нужно пять минут без советов собственника и капитанских озарений. Соня, старые промеры Кстова на экран. Лев Фёдорович, покажите, куда уходит глубинный поток после гребня.

Я уступил им стол. Невидимые линии продолжали тянуть влево и вправо; середина оставалась пустой, будто воды там не было вовсе. Класс предлагал мне два решения, и оба нравились тем, что не требовали доверять кому-то ещё. Наверное, поэтому они были такими убедительными.

Контакт за кормой приблизился до семидесяти метров. Горб стал виден без камеры: вода поднималась ровной спиной поперёк половины фарватера, вокруг неё всплывали оглушённые рыбины. Стая в левом рукаве сдвинулась нам навстречу, сохраняя полукольцо.

— Времени четыре минуты, не пять, — сказала Соня. — Потом оно окажется у винтов.

Семён вышел на связь ровно в этот момент. Чёрная окалина зажала золотник, зеркало клапана уцелело. Механики промыли канал, собрали узел и были готовы провернуть правый двигатель без нагрузки. Он предупредил, что давление нужно смотреть под оборотами, а не верить ему на слово.

— Запускай. До восьмисот, без резкого реверса дольше пяти секунд, — распорядился я. Семён ответил, что ограничения устанавливает он, и назвал те же цифры в другом порядке.

Правый двигатель провернулся. Первый удар прошёл по корпусу неровно, второй выровнялся, затем из машинного сообщили давление: низкое, но устойчивое. Два вала не делали нас быстрыми. Они возвращали возможность поворачивать тяжёлый теплоход там, где рулю не хватало воды.

Лена и Иволгин нашли третий проход за минуту до того, как существо дошло до кормы. На старой ведомственной схеме у правого берега тянулся узкий технический ковш водозабора, закрытый от судового хода направляющей дамбой. Карта давала в нём метр девяносто — мало даже пустому «Громобою». Однако глубинный поток теперь нырял под движущуюся гряду именно туда; песок выкатывался из ковша, а вода должна была вымыть в основании траншею.

Иволгин наложил на схему кальку со своими последними промерами, хотя после Сшивки ни одна отметка не обязана была оставаться на месте. Лена засекла три подъёма гребня: шестьдесят восемь секунд, семьдесят четыре, потом шестьдесят одна. Ритма не было, зато каждый раз в момент подъёма у головы дамбы появлялась полоса тёмной воды. Соня поймала её на камере и дала увеличение. В середине полосы не крутилась пена, значит, струя уходила вниз, а не била в бетон. Расчёт состоял из старой бумаги, трёх наблюдений и догадки человека, который двадцать лет записывал, как Волга ведёт себя перед тем, как обмануть очередную карту. Для нормального рейса этого не хватило бы даже на разрешение отдать швартовы. Для нашего хватало, чтобы выбрать между плохим и уже движущимся к корме.

— Вход появляется, когда гребень проходит мимо головы дамбы, — объяснила Лена, ведя карандашом. — Ширина от двадцати двух до двадцати восьми метров. Наш габарит четырнадцать с половиной. Развернуться негде, идти только вперёд. Глубина неизвестна.