Капитан мёртвой Волги

Радиорубкой на «Громобое» называли закуток за ходовой, где помещались стойка аппаратуры, два кресла и человек с очень скромными требованиями к личному пространству. Соня Мельникова сидела на полу между снятыми панелями. Ей было двадцать семь, на трёх пальцах намотана синяя изолента, а волосы она удерживала канцелярским зажимом. До Сшивки Соня отвечала за связь и бортовую сеть; последние два часа пыталась убедить радиостанцию, что мир снаружи ещё существует.

— Обычный эфир мёртвый, — сказала она вместо приветствия. — УКВ даёт шум, средние волны тоже. А этот канал появился после системного сообщения. Частота плавает вместе с настройкой, будто не мы ищем передачу, а передача подстраивается под приёмник.

— Человеческий голос? — Я присел возле стойки, чтобы не заслонять ей индикаторы.

— Запись. Повтор каждые сорок семь секунд, но начало каждый раз чуть другое. Я сняла три цикла.

Соня нажала клавишу. Из динамика пошёл треск, похожий на ледоход вдалеке, затем сквозь него проступил мужской голос. Говорил он без выражения, отдельные слова тонули в помехах:

— …Волгоградский опорный узел… сухой док… защищённая стоянка для судов… пресная вода, ремонт, медицинский сектор… приём зарегистрированных живых… следуйте по Нижнему Волжскому пути…

Запись оборвалась. Лена наклонилась к индикатору уровня, Соня поправила настройку. Через сорок семь секунд голос вернулся, на этот раз чище. Сухой док обещал убежище, работающие мастерские и устойчивый берег. Ни слова о том, кто держит узел и чем придётся платить. Крамов назвал бы это коммерческим предложением без существенных условий; я называл приманкой, пока не доказано обратное.

— Направление определить можешь? — спросил я. Соня ответила, что у сигнала нет нормального пеленга: он одинаково приходил на основную антенну и на кусок провода, брошенный по столу. По её словам, физика либо сломалась, либо временно работала в другом отделе.

На четвёртом повторе треск исчез почти полностью. Динамик выдал стандартное сообщение, замолчал на две секунды, а потом запись продолжилась новым фрагментом.

— Персональная идентификация ответственного лица подтверждена. Капитан Ладожин Артём Сергеевич. Назначенный борт — теплоход «Громобой».

Соня медленно убрала руку с регулятора. Лена перестала писать.

— Оно раньше называло фамилию? — спросил я.

— Нет. Три раза слушала от начала до конца.

Голос в динамике продолжил так же ровно:

— Для сверки полномочий загружена архивная запись: Балахнинский рейд, происшествие семилетней давности, акт ВТ-семнадцать-Б. Погибший — матрос Михаил Корнеев. Установленная причина: самовольное нарушение требований безопасности. Документ подписан капитаном Ладожиным. Волгоградский сухой док подтверждает готовность приёма.

Ни Соня, ни Лена не произнесли ни слова. Они не знали Мишу Корнеева, не видели мокрый бетон у причальной стенки и не сидели потом напротив юриста «Волга-Тура», который объяснял, как одна подпись спасёт лицензию, семью погибшего от суда, а компанию от проверки.

Запись пошла на новый круг. Фраза была знакомой. Семь лет назад я поставил под ней подпись.

Глава 4. Отдать швартовы

Запись дошла до слов «самовольное нарушение требований безопасности» и пошла на новый круг. Соня потянулась к регулятору, но я остановил её: если неизвестный на юге тратил эфир на мою фамилию, следовало услышать всё, что он хотел сказать. Во второй раз голос звучал чище. Михаила Корнеева он назвал без помех, номер акта — по слогам, а в конце снова сообщил, что Волгоградский сухой док готов принять назначенный борт.

— Запись сохранила на основном и резервном, — сказала Соня. Она смотрела не на приборы, а на меня, при этом пальцы продолжали сами подстраивать частоту. — Хотите, вырежу последнюю часть из копии для общего журнала? Технически помехи. Никто не докажет, что там вообще была речь.

— Оставь целиком. И время приёма запиши, — ответил я, после чего повернулся к Лене. Зелёного карандаша у неё больше не было, строительный лежал поперёк страницы, но она не брала его в руку. — Подпись моя. Причина в акте — нет.

Лена подождала продолжения. Когда его не последовало, она закрыла журнал ладонью, не давая странице перевернуться от сквозняка, и спросила, сколько человек знали настоящую причину. Я успел ответить, что как минимум один уже умер, а второй сейчас сидит на нашем борту, когда за окнами взвыла сирена портового буксира.

Звук оборвался посередине. Не стих — именно оборвался, будто вместе с воздухом перерезали кабель. Соня дёрнула на себя камеру западного сектора, Лена метнулась к левому крылу мостика, и мы увидели, как край грузового пирса сложился в чёрную воду.

Сначала исчезла дальняя тумба с намотанным жёлтым канатом. Бетон под ней стал плоским, серым, затем проступил сквозь самого себя, как мокрая бумага на стекле. В следующую секунду на его месте уже колыхался чёрный камыш; стебли прошли сквозь ограждение и кабельную колонку, не ломая их, а заменяя. По пирсу к берегу медленно ползла ровная граница шириной в ладонь. Перед ней лежал Нижний Новгород, за ней начиналось место, которому название города было безразлично.

— За восемь минут двадцать метров, — сказала Лена. Она приложила к стеклу растопыренные пальцы, прикидывая расстояние до нашей кормы. — Но это по дальнему пирсу. У нас может идти быстрее или стоять на месте. Карта такого слоя не видит.

Крамов вошёл в рубку без стука, держа под мышкой ведомость переселённых пассажиров. Он успел услышать конец передачи: это было видно по тому, как взгляд задержался на выключенном динамике, потом на открытом журнале. Спрашивать про Корнеева региональный директор не стал. Он подошёл к окну и произнёс, что исчезновение одного пустого причала ещё не делает реку безопаснее порта.

— А восемнадцать человек требуют обсудить отход до того, как вы отдадите команду, — добавил он. — Семнадцать подписались сразу. Восемнадцатый — Зорин, он только что увидел людей на набережной и теперь хочет остаться по другой причине. У вас повреждён танк, один двигатель под вопросом, наружной связи нет. Порт — последняя известная точка с генераторами, складами и бетонным укрытием. На реке у вас даже берега не совпадают с картой.

— Дальний пирс тоже был известной точкой, — сказала Лена. Крамов посмотрел на неё с вежливостью человека, которому не нравился ответ, но нравилось, что его вообще пришлось дать.

— Поэтому я предлагаю не спорить в рубке. В ресторане находятся люди, которых вы собираетесь увезти. Уделите им десять минут, капитан. Если причал действительно поглощает, вы получите согласие без приказа. Если не поглощает — услышите тех, кто не хочет становиться частью вашей маршрутной задачи.

Он говорил разумно. Это раздражало сильнее, чем если бы он снова потребовал вернуть ему теплоход по доверенности, просроченной вместе с прежним миром. Я посмотрел на дальний пирс: граница дошла до корпуса старого толкача, стоявшего на береговых клетках. Нос судна ещё блестел белой краской, корму уже заменил камыш. Через несколько секунд толкач опрокинулся в сторону отсутствующей половины и исчез с грохотом, который пришёл к нам позже изображения.

— Лена, подготовка к отходу. Без запуска, пока не скажет Семён. Соня, продолжай слушать юг и найди портовые частоты. Я дам Крамову его десять минут, но часы возьму свои, — распорядился я и направился к выходу. Региональный директор посторонился, а когда мы остались на полшага позади Лены, тихо спросил, действительно ли речь шла о Балахнинском рейде.

— Вы знаете номер акта, — сказал я, не оборачиваясь. Крамов ответил, что региональный архив «Волга-Тура» содержал много вещей, которые капитаны предпочитали считать утонувшими, и дальше мы пошли молча.

В коридоре пахло мокрыми жилетами, хлоркой и чаем. Каждая дверь, прежде чем открыться, требовала чужого плеча: пассажиры заполнили проходы сумками, креслами и собственными телами. Кто-то уже успел приклеить на переборку бумажку «носовые каюты», стрелка под ней вела к корме, будто теплоход за полчаса обзавёлся внутренней географией беженского лагеря.

Анна перехватила меня у лестницы. На ней был халат под рабочей курткой, на рукаве — бурое пятно, которое я не помнил, и выражение человека, заранее не согласного с ближайшими тремя моими решениями. Она сообщила, что официанта с повреждённым тазом закрепили на щите, женщине с раздробленной ногой дали обезболивающее, Горец снова чувствует пальцы, а Павел врёт про плечо недостаточно убедительно.

— Через десять минут отходим, — сказал я. Анна остановилась так резко, что санитар за её спиной едва не въехал носилками в стену.

— Нет. Через десять минут вы можете запустить двигатель, если механик не против. Отойти сможете, когда я закреплю двоих тяжёлых, переложу кислородные баллоны и уберу людей с пола у кормового выхода. Мне нужно двенадцать минут с момента объявления, а не с момента вашей красивой мысли.

Она говорила громко. Ближайшие пассажиры перестали делать вид, что не слушают, Крамов остановился в трёх шагах и ничего не подсказал. Ещё вчера я бы отвёл врача в сторону, объяснил срочность и вернулся с тем же приказом, только обложенным правильными словами. После танка такой способ выглядел не командованием, а привычкой прятать сомнение за дверью.

— Медицинская готовность на вас. Двенадцать минут, потом доклад в рубку, — ответил я. — Если сектор дойдёт раньше, двинемся и будем крепить на ходу.

— Если дойдёт раньше, я сама приду и скажу «двинемся». Не присваивайте себе даже мою плохую работу, Артём Сергеевич, вам своей хватает. — Анна протянула санитару ремень, проверила пряжку и уже тише добавила: — Температуру через час. Это не просьба.

В ресторане Крамова ждали. Восемнадцать человек не образовали отдельную группу; они стояли у окон, сидели на подлокотниках, держали кружки вместе со всеми. Поэтому спор не походил на собрание заговорщиков. Он походил на то, чем был на самом деле: люди пытались решить, где вероятность смерти кажется менее личной.

Марина освободила край стойки и поставила передо мной чашку. Чай в ней был настолько крепким, что мог заменить часть медикаментов, но пить я не успел. Крамов положил ведомость рядом, представился тем, кто ещё не знал его должность, и без вступления перечислил то, что порт оставлял нам: два дизель-генератора в ремонтном корпусе, склад муки и консервов, пожарную часть на возвышении, цистерны с топливом и бетонные стены терминала.

— Теплоход в настоящий момент не готов к рейсу, — закончил он. — На нём сто пятьдесят девять человек, двое тяжёлых раненых, повреждена балластная система. Волгоградский сигнал не только не подтверждён, но и демонстрирует доступ к закрытым данным компании. Отход сейчас — выбор неизвестности вместо укрепления доступной позиции.

— А доступная позиция исчезает с дальнего края, — произнёс я. За окнами в этот момент взвыла автомобильная сигнализация, хотя машин на нашем уровне видно не было. — Причалы поглощает новый сектор. Скорость неизвестна. Если граница дойдёт до борта, теплоход может исчезнуть вместе с причалом или оказаться в камыше без воды под килем.

— «Может», — повторил мужчина у окна. Его звали Нестеров; имя я запомнил по ведомости, а профессию нет. — На реке нас точно могут съесть. Мы уже видели.

— Видели и здесь. Я не обещаю безопасного места. Обещаю только не выдавать неизвестность за стену, которой у нас нет, — сказал я. Длинной речи не получилось, да и не требовалось. За стеклом терминала по фасаду прошла тонкая чёрная трещина, и спор получил наглядный материал без моей помощи.

Зорин стоял ближе всех к выходу, с чужим биноклем на груди. За прошедший час он постарел сильнее, чем некоторые люди за год: кожа под глазами посерела, губы потрескались. Он протиснулся к стойке и развернул ко мне экран телефона. На увеличенном кадре виднелась набережная выше по течению, кусок белой лестницы и люди на бетонной площадке.

— Там десять, — сказал он. — Соня посчитала по камере. Одна женщина в светлой куртке похожа на Лиду. Я не говорю, что это она, но вы не можете уйти, не проверив.

Крамов наклонился к экрану и спросил расстояние. Я оценил по знакомому изгибу набережной: метров триста пятьдесят до старого гидропоста, между нами обломки дебаркадера и вода, в которой после паразита оставались кромочники. Штатный трап был потерян, левый грузовой вход затоплен, а люди на площадке не имели лодки.

— Вот почему порт нужно удерживать, — сказал Зорин. Он не кричал; от этого просьба звучала хуже. — На берегу могут быть сотни. Моя жена могла выйти из терминала позже. Если мы сейчас уйдём, я никогда не узнаю.

— Если останемся и сектор накроет причал, не узнает никто, — ответил Крамов раньше меня. Зорин повернулся к нему, будто получил удар, но тот не отвёл глаз. — Я предлагаю оборонять высокую часть порта, а не привязать судно к исчезающему бетону. Этих десятерых можно попытаться снять, если капитан даст катер. После этого люди должны выбрать.

Так Крамов за одну фразу поддержал спасение и снова поставил голосование между мной и двигателем. Он умел строить разговоры не хуже, чем Семён — трубопроводы: каждое ответвление всё равно возвращало поток туда, куда ему требовалось.

С потолка затрещала трансляция. Лена сообщила, что граница пересекла третий грузовой пирс и движется к нашей стоянке под углом. По её оценке, до кормовой тумбы оставалось от двадцати пяти до сорока минут; точнее она не обещала. Следом включилась Соня: на шестом портовом канале появился слабый вызов с гидропоста.

— «Громобой», если вы слышите, на площадке десять живых, один ранен, — голос женщины тонул в шуме и возвращался кусками. — Рабочий катер забрали… ниже драка у пожарного судна… вода у лестницы чёрная… повторяю, нас десять…

Я посмотрел на Крамова. Он уже посчитал не только людей, но и расстояние, время спуска шлюпки, риск для экипажа и то, что системной задаче не хватало двадцати одного. По лицу это было видно почти так же ясно, как цифры в воздухе.

— Если мы берём их ради вашего условия, это плохая причина рисковать остальными, — произнёс он. — Десять человек не превращают сто шестьдесят девять в сто восемьдесят.

— Если бы их было девять, пошли бы всё равно. Марина, убрать людей с кормового прохода. Горец готовит правую шлюпку, Павел — к нему, если врач разрешит. Зорин остаётся у связи и смотрит на площадку. — Я подвинул чашку обратно к Марине. — Выбор места проведём после отхода. Здесь голосование скоро останется без участка земли.

Нестеров спросил, что будет с теми, кто захочет сойти. Я ответил честно: сейчас сойти некуда. На ближайшем устойчивом берегу или узле человек сможет покинуть борт, если переход не убьёт его раньше. Это не было свободой, которой хотелось хвастаться, но другого выхода я не нашёл.

Крамов собрал ведомость, ровно совместил края листов и сказал, что считает решение опасным. Потом повернулся к стоявшим рядом пассажирам и попросил четверых освободить кормовой лестничный пролёт, а ещё двоих — помочь Марине закрепить посудные шкафы. От признания моих полномочий он отказался; от полезной работы — нет.

Пока люди расходились, чёрная граница добралась до стоянки портового толкача. Там уже дрались за судно. Десятка два человек теснили экипаж к рубке, кто-то размахивал монтировкой, мужчина в форменной куртке удерживал дверь багром. Двигатель толкача ревел, винты молотили воду, но носовой канат оставался на тумбе. Потом на бак забралась женщина с ребёнком, и драка на несколько секунд распалась: ей дали пройти. Судно обрубило канат, отвалило от берега и пошло вверх, перегруженное так, что вода лизала низкую палубу.

Следом сорвался пожарный катер. На нём людей оказалось меньше, зато двое на пирсе стреляли в воздух из сигнальных пистолетов, отгоняя тех, кто пытался прыгнуть на корму. Крамов стоял рядом со мной у окна и смотрел без комментариев. Его порт уже не был укреплённой позицией, но от этого река не стала безопасной.

***

Правую шлюпку спускали вручную. Электрический привод отозвался на кнопку, поднял нос на ладонь и заклинил; после Сшивки любой исправный механизм считал своим долгом сначала дать надежду. Горец с двумя матросами перешёл на ручные рукояти, Павел страховал кормовые тали одной рукой, вторую Анна примотала к телу эластичным бинтом.

— В лодке он будет у румпеля, не у троса, — сказала она мне, когда я вышел на кормовую площадку. Ветер вырывал слова и нёс к чёрному камышу, поэтому врач почти кричала. — Если попытается работать плечом, я его сниму вместе с рукой. Горец пока чувствует пальцы, но сила может уйти без предупреждения.

— Услышал, — ответил боцман и тут же проверил карабин на лопаре той самой побелевшей рукой. Анна ударила его по запястью, заставила заменить хват и ушла к тяжёлым, оставив после себя ощущение проведённой проверки судна.

Семён вызвал меня в машинное по рации, но спускаться я не стал: до отхода капитану требовались окна, радар и люди, а не возможность лично мешать механику. Его голос шёл с густым фоном дизеля. Левый главный держал обороты на холостом, температура была в норме; правый Семён запретил запускать. Клапан регулировки масла заедал, причину он ещё не нашёл, а фраза «может, отпустило» в машинном отделении считалась разновидностью предсмертной записки.

— На одном левом от причала отойдём, если корма свободна, — сказал механик. — Но нос тяжелее на семь-восемь тонн, левый танк не откачать: насос горячий, перемычка течёт. Крен небольшой, управляемость на малом ходу будет хуже. И кормовой швартов у вас не выбирается. Лебёдка тянет, а он сидит под рогом кнехта мёртво.

Я посмотрел вниз. После волны единственный уцелевший канат прошёл под погнутым рогом кормового кнехта, прижался к палубе и врезался в металл. На береговой тумбе лежал огон; сбросить его было некому. Если дать слабину, канат всё равно не выйдет из-под загиба. Если тянуть двигателем, первым мог сдаться не швартов, а кусок палубы вместе с кнехтом.

— Резать? — спросил я. Горец услышал и посмотрел на бухту так, будто я предложил отрубить член экипажа.

— Семьдесят метров нового двенадцатипрядного. Резать будем, когда он начнёт резать нас. Сначала заведём цепной стопор, снимем нагрузку лебёдкой и выбьем рог кувалдой. Там сварка после зимнего ремонта, она и в прежнем мире держалась на краске.

Крамов появился на корме в спасательном жилете поверх белой рубашки. Дорогие часы он всё ещё носил, хотя стрелки застыли на четырёх семнадцати; теперь рядом с ними висела рукавица из камбуза. Он сообщил, что проход очищен, пассажиры закреплены, но трое отказались уходить от окон и потребовали наблюдать за спасением.

— Пусть смотрят из ресторана. Здесь наблюдатели быстро становятся грузом, — ответил Горец и сунул Крамову конец цепного стопора. — Это держать обеими. Отпустите без команды — лебёдка заберёт пальцы и часы отдельно.

Региональный директор оценил цепь, грязную палубу и боцмана. Потом надел рукавицу, взялся обеими руками и попросил объяснить команду без метафор. Горец показал положение ног и больше не тратил на него слов.

Шлюпка коснулась воды в 07:04. Павел сел к румпелю, Горец — на нос с багром и топориком, двое матросов взялись за вёсла, чтобы не зависеть от мотора у самого борта. Старенький подвесной двигатель завёлся со второго рывка; синеватый дым лёг на воду и сразу потянулся к набережной.

— До площадки триста двадцать, течение к нам, — доложила Лена из рубки. — Между опорами дебаркадера чисто по камере, но ниже плавает крыша павильона. Павел, держи ближе к стенке, потом обходи снаружи. Не режь угол.

— Принял, ближе, потом снаружи, — повторил он. Голос звучал взрослым, пока на втором слове не сорвался от боли. Горец обернулся, увидел его лицо и молча переставил собственную ногу так, чтобы принимать удары лодки о волну.

Я вернулся в рубку, потому что шлюпка уже была отдельным судном, а «Громобой» оставался моим. «Мой борт» ощущал левый танк тяжёлым, кормовую палубу — натянутой струной, двигатель — глухим устойчивым жаром. Навык не сообщал, выдержит ли линия и насколько быстро исчезает причал; он был честным в своей бесполезности.

Соня вывела портовую камеру на центральный экран. Десять человек на гидропосту сбились у металлической будки, двое размахивали оранжевыми жилетами. Ни светлой куртки, ни лица на таком расстоянии разобрать было нельзя. Зорин стоял рядом с экраном, сжимая бинокль за ремень, и каждые несколько секунд спрашивал сам себя, Лида это или нет.

— Говорите им по одному спускаться к нижней ступени, — приказал я. — Сначала раненый и те, кто не умеет плавать. Сумки оставить, документы в карманы.

Женщина на частоте повторила команду группе. Мужчина в сером плаще поднял над головой жёлтую непромокаемую папку и спросил, считается ли она документом. Соня посмотрела на меня; я ответил, что если папка мешает держаться двумя руками, она остаётся на берегу.

— Передаёт: «В папке показания гидропостов от Городца до Работок за двадцать лет, и ваши карты уже врут», — сказала Соня. — Ему шестьдесят четыре. Представился Львом Иволгиным, гидрологом на пенсии.

— Тогда папку в зубы, — решил я. Зорин впервые за несколько минут оторвался от экрана и нервно рассмеялся, будто только смех позволял не разбить что-нибудь тяжёлое.

Шлюпка прошла половину расстояния, когда вода вокруг неё покрылась мелкими белыми штрихами. Сначала я принял их за пену от течения. Потом один штрих согнулся пополам, выскочил наружу и ударил крючьями по борту. За ним поднялись ещё три кромочника — молодые, не больше собаки, полупрозрачные и быстрые.

— Контакт справа! — крикнула Лена в рацию. Павел переложил румпель раньше, чем она закончила; лодка качнулась, первый кромочник промахнулся и ушёл под винт. Мотор взвыл, вода окрасилась серым. Второй повис на планшире, Горец встретил его багром и не стал вытаскивать: прижал к борту, пока матрос с веслом не сбил тварь обратно.

Третий прыгнул с обломка крыши. Он прошёл над носом, ударил Горца по спасательному жилету и зацепился крючьями за ремни. Боцман отшатнулся, побелевшая рука не удержала топорик. Павел отпустил румпель, схватил сигнальный пистолет и выстрелил почти в упор; красная ракета вошла твари под брюхо, вспорола полупрозрачное тело и ушла над водой, оставляя дымный след.

Лодка развернулась бортом к течению. Один матрос упал на колено, второй потерял весло, Горец вместе с горящим кромочником повалился на нос. Павел снова поймал румпель здоровой рукой, но мотор уже тянул их к сваям дебаркадера.

— Малый газ, румпель от себя! — Лена выговаривала слова так, будто держала его кисть собственной. — Не борись с течением, пропусти корму. Горец, вес справа в корму!

Боцман сбросил мёртвую тварь, перекатился на нужный борт и всем телом прижал лодку. Павел дал корме пройти, затем выровнял курс. Оставшиеся кромочники держались позади, но нападать не спешили: красная ракета догорела на воде, и запах горелой слизи, видимо, сообщал им больше, чем хотелось бы знать.

— Плечо? — спросил я. Павел ответил не сразу; в камере было видно, как он прижал локоть к боку.

— На месте. Кажется. Румпель держу.

— Держишь до площадки. Обратно поведёт второй матрос, — сказал я. Горец хотел вмешаться, но посмотрел на руку, которой минуту назад не удержал топор, и промолчал.

На набережной граница сектора ускорилась. Она прошла через парковку, оставляя за собой не ровный камыш, а чёрную воду с островками рыжей травы. Пожарный катер успел выйти, его корму уже разворачивало к середине реки. За ним люди бежали до самого края бетона; двое прыгнули в воду, остальные остановились. Я не видел, что с ними стало, потому что камера моргнула и участок набережной исчез из сигнала.

Шлюпка подошла к нижней ступени гидропоста. Раненого спустили на двери, снятой с будки, двое в лодке приняли её поперёк банок. Потом полезли остальные: четверо портовых рабочих, две женщины из билетных касс, брат с сестрой лет шестнадцати, Иволгин с папкой под курткой и охранник с перевязанным бедром. Я считал каждого вслух. На десятом Соня передала женщине у рации, что группа на борту и площадку нужно покидать, хотя покидать её больше было некому.

Зорин приблизил изображение так, что лица рассыпались на квадраты. Светлая куртка оказалась серой кофтой одной из кассирш. Он всматривался до тех пор, пока шлюпка не отошла, затем положил бинокль на стол и спросил, можно ли продолжать слушать портовую частоту после отхода.

— Можно, — ответила Соня вместо меня. Она не утешала и не обещала, что Лида выйдет на связь. Просто освободила ему второй наушник и показала регулятор громкости.

Обратный путь занял дольше. За румпелем сидел второй матрос, Павел держал повреждённую руку у груди; лодка сидела низко, раненый стонал при каждом ударе, Иволгин удерживал дверь-носилки ногами, а жёлтую папку — под подбородком. Кромочники сопровождали их на расстоянии. Они шли под водой белыми тенями и не приближались, будто ждали, когда мы сделаем что-нибудь хуже за них.