Капитан мёртвой Волги

Эль Кравен

Капитан мёртвой Волги

Глава 1. Река встала

На нормальном судне тишины не бывает.

Даже у причала оно живёт своей жизнью: гудит вентиляцией, гоняет воду по трубам, потрескивает остывающим металлом. Где-то хлопает дверь, на нижней палубе кашляет дизель-генератор, за переборкой ругается механик. Если прислушаться, всегда можно понять, чем именно недоволен твой корабль.

В то утро «Громобой» молчал.

Я заметил это в четыре двенадцать, когда поднялся в рубку с кружкой кофе и папкой, которую Константин Аркадьевич Крамов считал рейсовыми документами, а я — доказательством того, что бумага умеет размножаться без участия человека.

— Почему не спите? — спросила Елена Сафина.

Она сидела перед электронно-картографической системой и постукивала зелёным карандашом по краю стола. Короткие волосы на затылке ещё не высохли после душа. На экране тянулась привычная лента Волги: глубины, знаки, створы, наши будущие повороты.

— Капитаны не спят, — сказал я. — Они закрывают глаза и ждут, когда кто-нибудь ошибётся.

— Старпом уже ошибся. Его до сих пор нет.

Я поставил кофе подальше от аппаратуры и посмотрел на часы.

Старший помощник должен был быть на борту час назад. Телефон у него не отвечал. Последнее сообщение пришло в половине четвёртого: «Такси встало у Канавинского моста. Буду через двадцать минут».

Двадцать минут у Сергея Петровича были величиной философской. Иногда в них помещалось полчаса, иногда развод, иногда два дня запоя. Последнего за ним прежде не водилось, но человек развивается.

— Если через десять минут не появится, пойдёшь за старшего, — сказал я.

Карандаш перестал стучать.

— Вот так просто?

— Нет. Сначала я торжественно вручу тебе его бессонницу и геморрой. Потом пойдёшь.

Лена скосила на меня глаза. Улыбаться не стала, но уголок рта дрогнул.

За лобовыми стёклами лежала предрассветная Волга. Справа темнела громада собора Александра Невского, левее редкими огнями тянулась набережная. Вода казалась стальной пластиной, в которую кто-то бросил горсть жёлтых отражений.

Течения не было видно.

Я подошёл ближе к стеклу.

— Скорость воды?

Лена повернулась к экрану.

— Ноль целых две десятых. Погрешность.

— Десять минут назад?

— Ноль девять.

— Ветер?

Она пробежала глазами показания.

— Северо-западный, один и восемь.

Волга не обязана выглядеть бурной, чтобы двигаться. Река такого размера вообще никому ничего не обязана. Но она двигалась всегда — подо льдом, в штиль, в тумане. Даже в водохранилище вода выдавала себя мусором, рябью у опоры, едва заметным натяжением швартовов.

Сейчас между нами и плавучим дебаркадером болталась пластиковая бутылка. Болталась на одном месте, будто её приклеили.

Я взял бинокль.

— Вахтенного на бак.

Лена нажала кнопку внутренней связи.

— Павел, рубка. Поднимись на бак, посмотри носовые концы. Капитану не нравится река.

Динамик зашипел.

— А что с ней?

— Не спорит, — ответил я, наклоняясь к микрофону. — Подозрительно.

— Понял. Уже иду.

На экране картплоттера мигнул значок нашего судна. Один раз, второй. Потом электронная карта съехала на полсантиметра влево и вернулась.

— Спутники? — спросил я.

Лена открыла окно состояния.

— Девятнадцать. Точность метр двадцать. Всё нормально.

В рубку без стука вошёл Крамов.

Для четырёх утра он выглядел возмутительно свежо: белая рубашка, синие брюки, дорогие часы. Галстука не было, но я подозревал, что где-то поблизости человек держит его наготове.

Константин Аркадьевич представлял владельца «Громобоя». Формально он приехал оценить готовность теплохода к сезону. Неформально — выяснить, можно ли продать старое судно, пока оно ещё способно самостоятельно дойти до нового хозяина.

— Артём Сергеевич, — начал он тем тоном, которым обычно сообщают о необходимости сократить десять процентов персонала, — у нас изменение по отправлению.

— Уже нет.

Крамов остановился.

— Что значит — нет?

— Значит, сначала разберёмся с водой.

Он посмотрел за стекло. Человек видел реку. Я видел сто девяносто тысяч тонн воды, которые внезапно забыли, куда им течь.

— С водой всё на месте, — сказал он.

— Это и беспокоит.

— Наши партнёры просят задержаться на сорок минут. Подъедут ещё шесть пассажиров бизнес-класса.

Я наконец раскрыл принесённую им папку. На первом листе стояло новое распоряжение, на втором — список фамилий, на третьем — сумма, ради которой владелец был готов превратить расписание в рекомендацию.

— У нас нет бизнес-класса.

— Будет.

— На каком судне?

Крамов втянул воздух через нос. За неделю инспекции он успел понять, что спорить со мной до кофе бесполезно. После кофе, впрочем, тоже.

— Мы задержимся, — сказал он. — Решение согласовано.

На часах над дверью сменились цифры.

04:17.

Все приборы в рубке погасли.

Не один за другим. Сразу.

Исчезла электронная карта, замолчала рация, погасли индикаторы на пульте. Даже аварийный фонарь над выходом не включился. За стеклом разом пропали огни набережной.

Лена выругалась и потянулась к панели резервного питания.

— Не трогай, — сказал я.

Сначала пришёл звук.

Низкий, тяжёлый, будто кто-то провёл гигантским пальцем по краю железной бочки. Стёкла задрожали. Кофе в кружке пошёл кругами, хотя палуба оставалась неподвижной.

Потом Волга поднялась.

Не волной. Волна идёт вперёд, ломается, падает. Здесь вся река разом встала на ребро.

Чёрная стена выросла напротив рубки, закрыла собор, небо и другой берег. В воде зависли отражения фонарей, мусор, ветка с зелёными листьями и целая прогулочная лодка. Она висела метрах в двадцати над нами, задрав нос, и из её открытой кабины медленно сыпались пластиковые стаканы.

Крамов шагнул к стеклу.

— Это что?..

— Назад! — рявкнул я.

Он не успел.

Лодка внутри водяной стены развернулась бортом. В тот же миг вся масса реки двинулась вниз.

Я схватил Крамова за ворот и швырнул на палубу.

Стекло побелело от удара воды.

«Громобой» качнуло так, что ноги ушли из-под меня. Я врезался плечом в пульт, услышал, как за спиной закричала Лена, и сверху посыпалось всё, что мы годами считали закреплённым.

Река ударила второй раз.

Нос теплохода отбросило от причала. Где-то снаружи лопнул трос — звук был похож на винтовочный выстрел. По корпусу прошёл скрежет. Огромный, медленный, слишком долгий.

Я оказался на коленях. Во рту стало солоно. Провёл языком по губе — кровь.

Аварийное освещение вспыхнуло тусклым красным светом.

— Лена?

— Жива.

Она лежала у штурманского кресла, прижимая ладонь к виску. Между пальцами блестела кровь, но глаза смотрели осмысленно.

Крамов поднялся на четвереньки.

— Какого чёрта происходит?

— Пока не знаю. Поэтому заткнитесь и не мешайте узнать.

Я нащупал кнопку общесудовой трансляции. Панель не горела, но динамик щёлкнул.

— Экипажу — аварийная тревога. Пассажирам оставаться в каютах. Повторяю: оставаться в каютах, надеть обувь и верхнюю одежду. Лифтом не пользоваться. Экипажу доложить по постам.

Слова ушли в шипение. Я не знал, услышал ли их кто-нибудь.

Снизу донёсся рёв запускаемого дизеля, захлебнулся и оборвался.

Рубку пересёк чужой свет.

Перед глазами возникли тонкие белые строки.

Они висели прямо в воздухе, не отражались в стекле и двигались вместе со взглядом.

ПЕРВИЧНАЯ СИНХРОНИЗАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА

СРЕДА ПРИЗНАНА ПРИГОДНОЙ

ОПРЕДЕЛЕНИЕ РОЛИ: ОЖИДАНИЕ ОСОЗНАННОГО ДЕЙСТВИЯ

Я моргнул. Строки остались. Крамов махал рукой перед лицом.

— Вы это видите?

— Вижу.

— Что значит «среда»? Какая, к дьяволу, роль?

— Та, в которой вы не мешаете капитану.

Я поднялся. Левое плечо отозвалось болью, но двигалось. Уже подарок.

— Елена, резервный УКВ-комплект. Потом обход систем. Всё, что отвечает, записывай. Константин Аркадьевич, в каюту.

— Я остаюсь здесь.

Он выпрямился, держась за край пульта. На лбу выступила кровь — тонкая полоска, почти аккуратная.

— Это рубка, — сказал я. — Здесь сейчас работают.

— Я представляю собственника судна.

— Передайте собственнику, что у него река сломалась.

Снаружи закричал Павел.

Я рванул дверь на крыло мостика.

В лицо ударил воздух — мокрый, тёплый и пахнущий тиной так густо, будто Волга сгнила за одну минуту.

Привычного причала больше не было.

Половина дебаркадера лежала на боку. Металлический трап выгнуло дугой, ограждение сорвало. За набережной ещё стояли дома и фонари, но метров двести берега справа исчезли. Вместо асфальта там колыхался чёрный камыш, высокий, в человеческий рост. Между стеблями горели бледно-зелёные огоньки.

Наш нос отошёл от причала метров на шесть. Корма всё ещё держалась. Носовой конец оборвался и змеёй лежал в воде.

Павел висел за бортом.

Одной рукой он держался за леер, другой — за конец, обмотавшийся вокруг запястья. Ноги болтались над чёрной водой. Каждый рывок судна затягивал петлю сильнее.

— Не дёргайся! — крикнул я.

— Да я и не планировал!

Голос у него сорвался.

Я сбежал по наружному трапу. Палуба под ногами ходила, хотя вода уже успокоилась. Из вентиляционной шахты тянуло дымом. Навстречу выскочил Горец — босой, в рабочих брюках и спасательном жилете поверх голого тела. В руке он держал пожарный топор.

— Носовой лопнул, кормовой на пределе! — доложил он. — Двигатели Семёныч поднимает. У третьего входа людей прижало стойкой.

— Сначала матрос.

Мы добрались до Павла одновременно. Горец лёг животом на мокрую палубу и ухватил его за ворот. Я выдернул нож из кармана.

— Капитан, трос под нагрузкой! — Павел увидел лезвие. — Если резанёте…

— Знаю.

Конец был не швартовный — тонкий страховочный фал с катушки, которую Павел зачем-то успел прихватить на бак. Его намотало на оборванный леер, потом на руку. Основная нагрузка приходилась на стальную стойку, но при каждом движении она гнулась всё сильнее.

Я подсунул лезвие под петлю.

Из воды под Павлом поднялся пузырь. Большой, с метр в поперечнике. Лопнул без звука.

Павел посмотрел вниз.

— Там что-то есть.

— В Волге всегда что-то есть, — сказал Горец, вытягивая его выше. — Не всё надо рассматривать.

Под водой проплыло белое пятно.

Слишком быстро. Слишком близко.

Я перерезал фал. Горец рванул Павла на себя, и в ту же секунду из воды вылетела длинная серая конечность. Она шлёпнула по борту там, где только что висела нога матроса. На конце раскрылись четыре плоских пальца с чёрными крючьями.

Павел заорал и пополз от борта. Рядом с конечностью всплыла голова.

Глаз я не увидел. Только мокрую серую кожу и вертикальный рот от лба до подбородка. Рот разошёлся, показав несколько рядов мелких зубов.

Над тварью вспыхнула надпись.

КРОМОЧНИК

УРОВЕНЬ 1

СОСТОЯНИЕ: ГОЛОД

— А вот это уже не Волга, — тихо сказал Горец.

Он рубанул топором.

Лезвие вошло в плоскую кисть. Кромочник дёрнулся, ударил второй рукой по борту и оставил на белой краске четыре глубокие борозды. Я пнул топорище, помогая Горцу высвободить оружие. Тварь сорвалась в воду. На поверхности расплылось тёмное, маслянистое пятно.

Строки перед глазами мигнули.

УЧАСТИЕ В УСТРАНЕНИИ УГРОЗЫ: НЕДОСТАТОЧНО ДЛЯ ОПРЕДЕЛЕНИЯ РОЛИ

— Щедро, — сказал я.

— Чего там? — Горец вытер лезвие о мокрые штаны.

— Сообщают, что мы мало старались.

С нижней палубы донёсся женский крик.

Потом ещё один.

Я посмотрел на чёрную воду. Белых пятен под поверхностью стало больше.

— Закрыть наружные двери! — приказал я. — Все пассажиры — в ресторан на средней палубе. По внутренним трапам. Павел, в рубку к Сафиной, скажешь: вентиляцию на рециркуляцию, забортную воду перекрыть. И пусть считает людей.

Павел прижал к груди освобождённую руку. Запястье уже синело.

— Я могу остаться.

— Можешь. Но пойдёшь в рубку.

Он хотел возразить, увидел моё лицо и побежал.

Горец поднял топор.

— А мы?

— К третьему входу.

— Вот теперь нормально.

***

На главной палубе пахло металлом, речной грязью и ресторанным кофе.

В обычной жизни такое сочетание означало ранний рейс. Теперь к нему добавилась кровь.

У третьего входа обрушилась декоративная стойка с названием теплохода. Под ней зажало официанта и женщину из службы размещения. Марина Сазонова, директор ресторана, стояла на коленях рядом и пыталась подсунуть под металл складной стул.

— Этот не выдержит, — сказал я.

— Другого пока не принесли.

Она даже не подняла головы. На щеке у неё темнела полоса сажи, связка ключей звенела на поясе при каждом движении.

— Горец, лом. Двоих сюда. Марина, где пассажиры?

— Просыпаются и мешают. Человек тридцать уже в коридоре. Один требует шлюпку, двое снимают всё на телефоны, одна дама ищет собаку.

— Собака на борту есть?

— Теперь уже не уверена.

— Собрать всех в ресторане. Пересчитать по каютам. Тех, кто может ходить, не выпускать наружу.

Женщина под стойкой застонала. Марина просунула ладонь и коснулась её шеи.

— Живая. Но ногу придавило.

По внутреннему трапу спустилась Анна Белова. Медицинский халат она натянула поверх футболки, на ногах были кроссовки без носков. В одной руке аптечка, в другой — маленький фонарь на шнурке.

— Что с водой? — спросила она, опускаясь возле пострадавшей.

— Испортилась.

Анна посветила женщине в глаза.

— Это я заметила. Света в медпункте нет. Кислородный концентратор тоже не запустился.

— Генератор поднимут.

— Когда?

— Когда Семён перестанет материться через вентиляцию.

Снизу, будто подтверждая мои слова, глухо донеслось:

— Да чтоб тебя через колено и в турбину!

Дизель снова кашлянул. На этот раз звук не оборвался. По палубе прошла мелкая дрожь, зажглись два потолочных светильника. Кто-то в коридоре захлопал.

— Не цирк! — гаркнул Горец.

Хлопки прекратились.

Анна посмотрела на меня.

— У вас кровь.

— У всех сегодня новая форма.

— Сядьте на минуту.

— Потом.

— Сотрясение тоже потом получите?

— Если заслужу.

Она сжала губы. Спорить не стала — значит, ситуация и правда была плохая.

Прибежали два матроса с ломами. Горец распределил людей по сторонам стойки. Я присел рядом, взялся за край металла.

— На счёт три. Не рвать. Подняли — держим. Марина вытаскивает сначала женщину. Анна командует, как тянуть. Раз. Два. Три.

Стойка оказалась тяжелее, чем выглядела. Плечо прострелило болью. Металл поднялся на ладонь и остановился.

— Ещё! — сказала Анна.

— Не идёт! — прохрипел один из матросов.

— Идёт, — ответил Горец. — Просто не хочет.

Мы подняли выше. Марина легла на палубу, ухватила пострадавшую под мышки и потянула. Женщина закричала. Анна придерживала ногу, не давая вывернуться.

В этот момент теплоход дёрнуло.

Кормовой швартов натянулся с таким звоном, будто струна. Стойка качнулась у нас в руках.

— Держать! — крикнул я.

Один матрос отпустил лом. Не от трусости — палуба ушла у него из-под ног. Но оставшиеся приняли весь вес. Горец зарычал, упёрся босыми ступнями в мокрый линолеум. Я почувствовал, как в плече что-то нехорошо хрустнуло.

Марина выдернула женщину.

— Есть!

— Официант!

Парня прижало ниже пояса. Он был в сознании, но уже не кричал. Только смотрел на нас и часто дышал.

Анна просунула руку под стойку, ощупала его бок.

— Поднимать ещё на пять сантиметров. Иначе не выйдет.

— Не поднимем, — выдохнул матрос слева.

— Поднимем, — сказал я. — Лом верни.

Он поднял выпавший инструмент. Не посмотрел на меня, только переставил руки.

— Три, — сказал Горец.

Мы рванули без счёта.

Металл пошёл вверх.

На секунду перед глазами потемнело. Где-то очень близко дико запищала сигнализация открытой двери.

Марина вытянула официанта за плечи. Его ноги волочились неестественно мягко.

— Опускаем!

Стойка ударила о палубу. Один из ломов вылетел, пробил пластиковую обшивку и застрял.

Анна уже резала брюки пострадавшего.

— Мне нужны носилки. И двое в медпункт. Осторожно, возможно повреждение таза.

— Марина, дай людей, — сказал я.

— Дам. Но у нас ещё проблема.

Она кивнула в сторону дверей.

За стеклом третьего входа стоял мужчина в махровом гостиничном халате. Лет пятидесяти, крупный, с мокрыми волосами. Он колотил ладонью по запертой створке.

— Откройте! Там моя жена осталась!

— Где? — спросил я, подходя.

Он меня не услышал через стекло или не захотел.

— Вы обязаны открыть! Она на берегу! Мы только вещи занесли!

За его спиной теснились пассажиры. Кто-то плакал. Девушка держала телефон перед лицом и снимала. Экран светился, хотя связи не было.

Я приоткрыл внутреннюю створку, не разблокируя наружную.

— Ваша фамилия?

— Зорин. Илья Зорин. Моя жена в терминале, она пошла за лекарствами.

— Когда?

— Минут десять назад. До этого… до всего.

Я посмотрел через стекло.

Терминал стоял. Во всяком случае, большая его часть. Между нами и зданием лежало метров тридцать искорёженного причала. Трап провалился одним концом в воду, но по нему ещё можно было пройти. На набережной мигали фары перевёрнутого автобуса.

Чёрный камыш подступал справа. Внутри него двигались огни.

— Мы её найдём, — сказал я.

— Когда?

— Когда закрепим судно и поймём, что происходит на берегу.

— Она там одна!

Зорин ударил кулаком по двери. Пассажиры отшатнулись.

— Откройте, я сам пойду.

— Нет.

— Вы не имеете права меня удерживать!

— Сейчас имею.

Он подался ко мне. Между нами оставалась стеклянная створка, но ярости это не мешало.

— Да кто вы такой?

— Капитан судна, с которого вы пытаетесь выйти в воду с зубами.

— Мне плевать!

— А мне нет. Поэтому дверь останется закрытой.

Снаружи по стеклу скользнуло что-то серое.

Зорин замолчал.

Кромочник полз по борту почти вертикально. Крючья на пальцах входили в краску и металл. Вблизи тварь оказалась размером с худого человека. Ног у неё не было — ниже узкого туловища тянулся плоский хвост, покрытый короткой чёрной щетиной.

Она остановилась напротив лица Зорина.

Вертикальный рот медленно раскрылся.

Стекло между ними запотело.

Пассажиры заорали.

Кромочник ударил головой в створку. Закалённое стекло выдержало, но по краю побежала белая трещина.

— Все назад! — крикнул я. — Марина, уводи людей!

Тварь ударила снова.

Зорин пятился, не отрывая от неё глаз. Девушка продолжала снимать. Марина выбила телефон из её рук и толкнула к трапу.

— В ресторан! Быстро! Мужики, детей впереди, вещи бросили!

У неё получилось лучше, чем у половины офицеров, которых я знал. Люди двинулись. Не строем, не спокойно, но хотя бы в одну сторону.

Я закрыл внутреннюю створку и провернул ручной фиксатор.

— Горец!

Он уже шёл ко мне, зажав топор под мышкой и таща пожарный рукав.

— Давление есть?

— В магистрали — да.

— Вода забортная.

— Пока обычная. Семёныч перекрывает приём, но цистерны полные.

Кромочник ударил в третий раз. Трещина стала длиннее.

— Если выбьет стекло, встречаем струёй, потом топором. Наружную дверь не открывать.

— Понял.

— Я на берег.

Горец посмотрел на меня так, будто не расслышал.

— Куда?

— Проверю трап и людей у терминала. Кормовой конец тоже с берега не снять, если закусило.

— Там этих штук уже штук… много.

— Поэтому дверь за мной закроешь.

— Капитан, это хреновый план.

— Хорошие закончились в четыре семнадцать.

Анна подняла голову от раненого.

— Вы ударились головой, — сказала она. — Это не медицинское заключение. Это наблюдение.

— Запишите в журнал.

— Если вернётесь — запишу.

Кромочник снова врезался в стекло. На этот раз оно не треснуло. Тварь замерла, будто прислушивалась.

Потом сорвалась с борта и исчезла в воде.

Мне это не понравилось сильнее, чем если бы она продолжила биться.

Рация на стене ожила голосом Лены:

— Капитан, рубка. Двигатели пока не готовы. Кормовой конец держит, но нас разворачивает. Ещё пять минут — порвёт или вырвет кнехт.

— Принял. Что с берегом?

— Камеры работают через одну. У терминала люди. Девять… нет, десять человек. Ещё вижу машину портовой службы. Она на ходу.

— Связь?

— Ни с кем. На всех частотах шум. И ещё… Артём Сергеевич, у меня перед глазами надписи.

— У всех.

— Тогда ладно.

— Нет, Лена. Не ладно. Просто позже.

Я взял спасательный жилет, каску и длинный багор из крепления. Горец протянул мне пожарный топор.

— Багром вы только рассердите.

— Топор нужен здесь.

— Их здесь два.

— Тогда дай второй.

Он нашёл второй, короче, с узким лезвием, и вложил мне в руку.

— Три минуты, — сказал Горец. — Потом иду следом.

— Не пойдёшь. Закроешь дверь.

— Это была не просьба.

— А это был приказ.

Мы посмотрели друг на друга.

Горец сплюнул на палубу.

— Три минуты всё равно считаю.

— Считай.

Я открыл служебный выход.

***

Трап держался на одном шарнире и честном слове сварщика.

Под ногами он пружинил. Внизу плескалась вода, густая и чёрная. От привычной Волги остался запах, но и тот стал неправильным — сладковатым, болотным.

Я шёл боком, держась за погнутые перила. Топор висел на темляке, багор я выставил перед собой. До причала было десять шагов.

На пятом над водой появилась белая надпись:

ГРАНИЦА ЗАЯВЛЕННОГО ОБЪЕКТА

СТАТУС: НЕ ПОДТВЕРЖДЁН

Я остановился. Текст висел поперёк трапа, как невидимая дверь.

— Очень вовремя, — пробормотал я и шагнул сквозь него.

Ничего не произошло.

На причале лежали обломки навеса, чемоданы и один красный женский туфель. Чуть дальше мужчина в форме портовой охраны помогал подняться водителю автобуса. У машины портовой службы работал двигатель. Фары выхватывали из темноты кусок мокрого асфальта.

— К теплоходу! — крикнул я. — Все, кто может идти, к трапу!

Охранник обернулся.

— Там твари!

— Здесь тоже скоро будут.

— Мы к верхней дороге! Машина целая!

Будто в ответ на его слова, за терминалом что-то рухнуло. Над крышей поднялось облако пыли. В нескольких окнах погас свет.

Из камышей донёсся шелест.

Не ветер. Камыш двигался полосой, прямо к набережной.

Люди у автобуса это увидели.

Охранник распахнул боковую дверь машины.

— Кто влезет — поехали! На гору уйдём!

К нему бросились трое. Остальные замерли между автомобилем и судном.

Я мог сесть.

До двери было метров пятнадцать. Машина стояла носом к съезду. Дорога вверх пока оставалась на месте. В салоне хватило бы места и для меня.

За спиной возвышался «Громобой». Три палубы тёмных окон, белый борт, с которого стекала чёрная вода. В ресторане уже горел аварийный свет. За стеклом двигались люди.

Мои люди, хотя никто из них ещё не соглашался так называться.

Кормовой швартов застонал.

Я отвернулся от машины.

— На теплоход! — снова крикнул я. — Машина не пройдёт!

— Откуда вы знаете? — заорал охранник.

Я указал багром ему за спину.

На съезде больше не было дороги.

Асфальт обрывался в десятке метров от машины. Дальше начинался каменный склон, которого прежде здесь не существовало. Чёрные плиты уходили вверх почти вертикально. По ним стекали тонкие ручьи светящейся зелёной воды.

Охранник выругался.

Водитель автобуса перекрестился.

Камыш раздвинулся.

Первый кромочник выполз на асфальт. За ним второй. Третий. Они двигались рывками, опираясь на длинные руки и подволакивая плоские хвосты. На сухом они казались неуклюжими.

До тех пор, пока не увидели нас.

— Бегом! — крикнул я.

Люди бросились к трапу.

Охранник остался у машины. Он вытащил из кобуры пистолет, передёрнул затвор и выстрелил.

Грохот ударил между зданиями. Пуля попала первому кромочнику в плечо, развернула его, но тварь удержалась на руках.

Остальные ускорились.

— К теплоходу! — крикнул я охраннику.

Он выстрелил ещё дважды. Один кромочник упал. Второй прыгнул.

Я видел, как человек поднял пистолет. Видел, как серое тело перелетело через капот. Потом они исчезли за машиной.