Райский филиал. Адский корпоратив. Египетские каникулы

— Мы к фараону, — Аид остановился перед главным входом.

— Он ждёт, — начальник стражи, чей доспех блестел так ярко, что на него было больно смотреть, подозрительно оглядел делегацию. — Но без оружия.

— У нас нет оружия.

— У неё, — стражник указал на Кристину, — длинная острая палка.

— Это пилочка. Для ногтей.

— Она острая.

— Красота требует жертв, — отрезала Кристина. — И если ты не хочешь, чтобы твой фараон ходил с руками, как у пещерного человека, лучше пропусти нас. Иначе заусенцы начнут размножаться.

Стражник задумался, глядя на её холодный, уверенный взгляд. Он явно не знал, что делать с женщиной, которая не боится его копья. И у которой при себе пилочка. Он махнул рукой.

— Проходите. Но если она порежет фараона… вы будете иметь дело со мной.

— Договорились, — улыбнулась Кристина.

Внутренний двор встретил их тишиной. Джосер сидел на троне — не таком высоком, как у богов, но выглядевшем надёжно. Рядом с ним стоял высокий, худой человек в длинных одеждах. Его глаза, глубоко посаженные и бесконечно усталые, сканировали гостей, как рентген.

— Имхотеп, — прошептал Аид. — Гений. Архитектор. Врач. Первый человек, который понял, что камень лучше кирпича. И что папирус не лечит.

— Выглядит как человек, который не спал с момента постройки первой пирамиды, — заметила Тома. — У него даже брови срослись от усталости.

— Это естественная форма, — обиженно сказал Имхотеп, услышав её.

— Неестественное запустение, — ответила Тома. — Но это лечится. Потом.

Джосер поднялся. Он выглядел как правитель, который готов ко всему, но очень надеется, что этого «всего» не случится.

— Вы пришли, — сказал он.

— Мы пришли, — ответила Кристина. — Показывайте руки.

— Сначала сядьте, — голос Джосера дрожал. — Я фараон. В моём дворце сидят. Это этикет.

— Мы не устали, — Кристина сделала шаг вперёд. — Мы здесь, чтобы работать. У тебя катастрофа на руках. Буквально.

— Я фараон! — попытался возмутиться Джосер, но это прозвучало как просьба о помощи. — Меня слушаются боги!

— Боги не слушаются никого, — сказал Аид. — Даже налоговую. Проверено.

Кристина вздохнула, села на каменную скамью, потянула за собой Тому. Аид остался стоять, наблюдая за представлением.

— Твои руки, — повторила Кристина. — Живо. Не заставляй меня вставать.

Джосер протянул руки. Они дрожали так сильно, что звенели браслеты. Ногти фараона были в ужасном состоянии — слоистые, обломанные, с тёмными полосками грязи, которые впитывались в кожу десятилетиями. Кристина смотрела на них как на медицинский кейс из разряда «безнадёжно, но интересно».

— Давно не чистил? — спросила она, беря его пальцы.

— У меня нет времени. Я строю пирамиду.

— Пирамида — это вечность, Джосер. Но ногти — это первое, что видят люди, когда ты протягиваешь руку, чтобы подписать указ. Хочешь, чтобы они видели грязь?

— Я хочу, чтобы они видели власть.

— Власть без гигиены — это просто грязь под короной. И заусенцы.

Она открыла чемодан. Имхотеп подошёл ближе, его глаза расширились. Инструменты из нержавеющей стали, пилочки с лазерным напылением, масла с ароматом лотоса — всё это казалось фараону и визирю магией, превосходящей любые заклинания Ра.

— Что это? — шепнул Имхотеп, принюхиваясь к баночке с кремом.

— Технология красоты, — ответила Кристина. — Ты строишь из камня? Я строю из того, что есть. И иногда — из того, чего нет.

Она взяла руку фараона. Джосер дёрнулся, но не отнял.

— Не дёргайся, — бросила она. — Если я отрежу тебе палец, ты будешь знать, что это не случайность.

— Что? — испугался фараон.

— Шучу. Расслабься.

Кристина начала работать. Пилка, баф, полировщик — всё в её руках двигалось с безупречной точностью. Джосер сидел, затаив дыхание, глядя на то, как исчезают его заусенцы, как грязь отступает, как ногти обретают форму, которой у них никогда не было.

— Как ты это делаешь? — прошептал Имхотеп, записывая что-то на папирусе. — Это не магия? Это технология?

— Это гигиена, — ответила Кристина. — И дисциплина. И немного магии. Но в основном гигиена.

— Я хочу научиться, — Имхотеп посмотрел на неё с фанатичным блеском в глазах. — Мои мастера должны владеть этой техникой. Мы построим новую пирамиду из красоты!

— Пирамида из красоты — это называется салон красоты, — сказала Тома. — У нас есть такой. На Луне.

— Луна? — Имхотеп записал и это.

Через двадцать минут Кристина отложила инструменты.

Ногти Джосера сияли, как отполированный обсидиан. Кожа была мягкой, чистой, ухоженной. Фараон смотрел на свои руки, как на чудо, сотворённое самим Амоном.

— Это… это мои руки? — спросил он.

— Твои, — ответила Кристина. — Теперь твоя задача — их беречь. Увлажняй кремом. Не грызи. Мой перед едой. И после тоже.

— Я не грызу! — возмутился Джосер.

— Заусенцы говорят об обратном, Джосер. Ты нервный. Это заметно.

Имхотеп осторожно взял руку фараона, повертел её, рассмотрел каждую деталь.

— Удивительно, — прошептал он. — Никакого вреда. Только совершенство формы. Это… это перевернёт мир!

— Не перевернёт, — сказала Кристина. — Но сделает его чище. А это уже достижение.

— Я хочу научиться! — повторил Имхотеп. — Сегодня! Сейчас!

— Нет, — ответила Кристина. — Сегодня — отдых. Мы устали.

— У меня пирамида! — Джосер всё ещё не мог оторвать взгляд от пальцев. — У меня стройка! У меня жрецы!

— Пирамида подождёт, — отрезала Кристина. — Ногти — нет. Они у тебя теперь красивые. Не дай им снова превратиться в катастрофу.

Имхотеп задумался. Потом кивнул фараону.

— Завтра, — сказал визирь. — Утром. Вы покажете мне инструменты. Я приведу мастеров. Мы запишем всё на папирус.

— Завтра, — согласилась Кристина. — За сметану.

— Опять сметана, — вздохнул Аид.

— Сметана — это не каприз, — ответил Баюн. — Это бизнес. Профсоюз требует.

Джосер улыбался. Впервые за годы правления он не думал о камнях, песке и жрецах. Он чувствовал себя человеком, у которого в руках — настоящий блеск власти. И который наконец-то не боится протянуть их.

Геометрия ада и архитектурная паранойя.

Кристина с тихим щелчком захлопнула чемодан. Спрятала свои «швейцарские» инструменты, от которых у Имхотепа дёргался глаз, а у Джосера — веко.

Джосер всё ещё смотрел на свои руки. Сгибал и разгибал пальцы, словно ожидал, что они вот-вот начнут светиться божественным светом. Его лицо выражало смесь изумления и того особого спокойствия, которое бывает только у людей, внезапно осознавших: всё, что они делали до этого, было лишь тренировкой перед настоящей жизнью.

— Они… они блестят, — сказал он.

— Это крем, — ответила Кристина. — Увлажняет, питает, защищает. И не оставляет следов на папирусе. Проверено.

— Это чудо.

— Это гигиена. И немного химии.

Имхотеп стоял рядом, обычно непоколебимый визирь, чьё спокойствие было известно во всём Египте. Но сейчас его брови сошлись на переносице, он был полностью поглощён процессом. Его стилос летал по папирусу быстрее, чем муха над тарелкой с финиками.

— Ты это зарисовываешь? — Тома, уставшая от бездействия, заглянула ему через плечо.

— Систематизирую, — отозвался Имхотеп, не поднимая головы. Голос его звучал как шуршание песка в часах. — Форма ногтей фараона: «до» — хаотичная деградация, «после» — структурное совершенство. Это фундаментальное знание. Это не просто гигиена, это высшая математика биологии.

— Это просто маникюр, — Кристина обиженно дёрнула плечом. — Швейцарское качество. Высокие стандарты. Никакой математики, только опыт и правильный угол наклона пилочки.

— «Швейцария», — пробормотал Имхотеп, записывая это слово иероглифами, как магическое заклинание. — Вероятно, место, где боги хранят свои лучшие камни.

— Где-то так, — вздохнул Аид.

Джосер наконец поднял взгляд на гостей. В его глазах, ещё час назад полных подозрения, теперь горело холодное пламя честолюбия.

— Вы говорили про мою пирамиду, — сказал он. Голос стал ниже, приобрёл стальные нотки правителя. — Аид, ты сказал, что она кривая.

— Я сказал, что фундамент смещён, — невозмутимо ответил Аид, подходя к трону. — Для фараона это звучит как «кривая». Для архитектора — как «незначительный допуск». Для бога смерти — как «гарантированное падение через триста лет».

— Триста лет? — Джосер побледнел.

— Плюс-минус столетие. В зависимости от ветров.

Имхотеп, услышав это, замер. Его стилос застыл в воздухе.

— Фундамент? — переспросил он. — Мой фундамент — это скальная порода! Я лично проверял каждый блок!

— Скальная порода — это хорошо, — согласился Аид. — Но твои углы рассчитаны на то, что время стоит на месте. А время — это река. Оно подтачивает всё. Твой фундамент просядет на запад.

— На запад? — Джосер схватился за подлокотники трона. — Это же сторона заката! Это путь душ! Если моя пирамида рухнет на запад, это дурное предзнаменование!

— Это не предзнаменование, — Аид был неумолим. — Это геометрия. Покажи чертежи.

Джосер махнул рукой. Из тени колонн выплыли писцы, волоча огромный, тяжёлый свёрток папируса. Расстелили прямо на полу. Это был чертёж ступенчатой пирамиды — сложная, амбициозная конструкция, пронзающая небо. Имхотеп смотрел на неё с любовью отца. Аид смотрел на неё с профессиональным скепсисом хирурга, рассматривающего рентген с метастазами.

— Ступени, — Аид ткнул пальцем в середину конструкции. — Красиво. Амбициозно. Но кто рассчитывал нагрузку на внутренние перекрытия?

— Я! — воскликнул Имхотеп.

— Ты рассчитывал, исходя из веса одного камня. А ты учёл плотность песчаника под нижними ярусами? У тебя здесь критическая точка напряжения. При малейшем землетрясении — а Египет трясёт каждые сто лет — эта пирамида сложится, как карточный домик.

— Землетрясения? — Джосер побелел. — Имхотеп, ты не говорил о землетрясениях!

— Их не было в расчётах! — оправдывался визирь. — Мы строим для вечности, а вечность статична!

— Вечность не статична, — сказал Аид. — Вечность течёт. Как Нил. Как время. Как сметана, которую вы ещё не научились делать.

Он взял у Имхотепа карандаш. Его движения были молниеносны. Он не рисовал — он «лечил» чертёж.

— Вот здесь — сместить центр тяжести. Здесь — добавить распорные балки из кедра. Здесь — увеличить площадь основания на три локтя. И главное — убрать эти декоративные ниши, они ослабляют конструкцию.

— Но ниши — это красота! — возразил Имхотеп. — Они символы! Они прославляют богов!

— Красота в камне — это то, что стоит вечно. Если оно падает, это уже не красота, это строительный мусор. И похоронная процессия.

Имхотеп молчал. Смотрел на исправленный чертёж. Глаза его расширялись с каждой секундой. То, что предлагал Аид, было проще, надёжнее и элегантнее.

— Это гениально, — прошептал он. — Как ты… откуда в Аду такие знания?

— Ад — это место, где постоянно что-то рушится, — ответил Аид, возвращая карандаш. — Чтобы удержать здание от падения в вечность, нужно знать всё о сопротивлении материалов. У меня там, знаешь ли, бесконечный ремонт. И пожарная безопасность. И налоговая.

— Налоговая? — Джосер вздрогнул.

— Долгая история, — вздохнул Аид.

Джосер перевёл взгляд с чертежа на свои сияющие ногти. Потом на Имхотепа. Потом на Аида.

— Имхотеп, переделывай всё. Сколько времени?

— Если с моими мастерами… месяцев шесть.

— У тебя есть три, — отрезал Джосер. — Иначе я найду другого архитектора. С лучшими нишами.

Имхотеп побледнел. Потом внезапно опустился на колени перед Аидом.

— Учи нас, — сказал он. — Научи моих людей этой инженерии. Я дам тебе золото. Я дам тебе медь. Я дам тебе мою лучшую дочь в жёны.

— Дочь не надо, — сказал Аид. — У меня есть свои проблемы.

— Тогда что?

— Мне нужна сметана. В больших количествах. Качественная. Жирная. Настоящая.

Джосер издал стон, от которого содрогнулись стены дворца.

— Где! Я! Возьму! Сметану!

— Баюн, объясни ему про молоко, — попросил Аид.

Баюн соскочил с чемодана. Начал выхаживать перед троном, как лектор в университете, который знает, что его слушатели — полные профаны, но это не повод снижать планку.

— Слушай внимательно, фараон, — сказал кот. — Технология элементарна. Берёшь жирное молоко. Козье. Или коровье. Или верблюжье, если других нет. Добавляешь немного правильной закваски. Оставляешь в прохладном, тёмном месте. Ждёшь.

— Чего ждать? — прошептал Джосер.

— Пока молоко не осознает свою судьбу. Это магия природы.

— Сколько ждать?

— Зависит от температуры. От настроения богов. От того, как сильно ты хочешь сметану.

Имхотеп записывал. Стилос скрипел.

— И если ты это построишь, — продолжал Баюн, — у тебя будет самый мощный пищевой ресурс в истории Египта. Твои строители станут сильнее. Твои жрецы — мудрее. Твои ногти — блестящими. Это сделка века.

Джосер закрыл лицо руками. Его корона съехала набок.

— Вы пришли, чтобы сделать мне маникюр и научить варить скисшее молоко?

— И спасти твою пирамиду от позора, — добавила Кристина. — И твои руки — от грязи. И твоих жрецов — от бессмысленных жертвоприношений коров, которые могли бы давать молоко.

— Коров? — Джосер поднял голову.

— Это долгая история, — вздохнул Аид.

— Неблагодарность — побочный эффект власти, — Кристина похлопала фараона по плечу. — Поверь мне, я видела королей, которые теряли головы из-за того, что отказывались от бесплатных консультаций. Буквально. А некоторые — из-за неудачного маникюра.

Джосер сглотнул.

— Хорошо, — сказал он. — Вы получите свою сметану. А если пирамида будет стоять вечно… я объявлю вас богами.

— Не надо, — Аид усмехнулся. — У нас уже есть работа. И профсоюз. И сметана, которой вы ещё не произвели.

— А теперь, — Баюн прыгнул на колени к фараону, заставив того вздрогнуть и чуть не сбросить корону, — скажи своим поварам, чтобы несли всё молоко, которое у них есть. Время экспериментов началось.

Джосер посмотрел на кота. Кот посмотрел на фараона.

— Принесите молоко! — крикнул Джосер в пустоту.

Слуги разбежались.

Имхотеп смотрел на исправленный чертёж. На свои руки. На сметану, которой ещё не было, но которая уже пахла будущим.

— Я понял, — сказал он.

— Что? — спросил Аид.

— Геометрия ада. Это не про углы. Это про баланс.

— И про сметану, — добавил Баюн.

— И про сметану, — согласился Имхотеп.

Инфекция, зола и основы доказательной медицины.

Имхотеп не спал третьи сутки. Это было видно невооружённым глазом. Глаза его превратились в два воспалённых очага. Под ними залегли тени такой глубины, что в них можно было спрятать небольшую коллекцию папирусов. Он смотрел на чертежи, на чертежи — на руки, на руки — на Кристину, и, наконец, на Тому.

Взгляд его был взглядом человека, который всю жизнь верил, что мир держится на молитвах, а теперь обнаружил, что мир держится на элементарной чистоте. И что боги, возможно, просто не хотели связываться с грязью.

— Вы говорили про руки рабочих, — Имхотеп подошёл к Томе. В его голосе, обычно властном, сквозила почти детская растерянность. — Я думал, это метафора. Что их руки — это инструмент богов. Что они сами собой должны быть в порядке, если боги довольны.

— Богам плевать на мозоли, Имхотеп, — ответила Тома, даже не поднимая головы от чайника, который она нежно полировала подолом платья. — И фараонам тоже. Но мозоли — это одно. Раны — другое. Раны — это входные ворота для заразы.

— Я видел их руки, — визирь сжал кулаки. — Там мозоли, грязь, разрывы плоти. Они перевязывают раны грязными тряпками. И они умирают. От лихорадки. От того, что пальцы начинают гнить. Я читал все заклинания. Я приносил жертвы Исиде. Я использовал самые дорогие благовония из Пунта.

— Ты пробовал мыть руки? — спросила Тома.

Имхотеп замер. Вопрос был настолько нелепым, что он не знал, как на него реагировать.

— Мы моемся в Ниле, — сказал он. — Мы омываемся перед входом в храм.

— Омываться в стоячей воде, где живут крокодилы, плавают отходы жизнедеятельности и, возможно, остатки вчерашнего ужина крокодила — это не гигиена. Это приглашение для болезней.

— Но вода в Ниле священна.

— Священна — не значит чиста. Исида не мыла ноги фараона святой водой. Она мыла их обычной. Потому что даже боги знали: грязь — это враг.

Имхотеп задумался. Стилос в его руке дрожал.

Тома открыла чемодан. Среди кучи баночек, тюбиков и странных приспособлений она извлекла небольшую склянку с тёмно-зелёной, густой мазью. Запах ударил в нос — резкий, травянистый, с нотками смолы и чего-то прохладного. Что-то мятное. Что-то горькое. Что-то, что пахло лесом, которого в Египте не было.

— Что это? — Имхотеп подался вперёд, забыв о статусе визиря.

— Мазь. Заживляет, дезинфицирует, убивает то, что вызывает гниль. Бактерии.

— Бакте… что?

— Микроскопические твари, которых ты не видишь, но которые жрут твоих рабочих заживо. Они живут в грязи. В ранах. В твоих священных бинтах.

— Это колдовство?

— Это медицина, Имхотеп. Знание того, как устроены растения и как они взаимодействуют с плотью. Это не требует молитв. Это требует правильной дозировки и чистых рук.

Имхотеп взял баночку в руки. Сжал её, словно это был драгоценный артефакт из самого Дуата.

— Я врач, — сказал он, выпрямившись. — Я знаю анатомию. Я вскрывал. Я видел внутренности. Я лечил царей. Но я никогда не видел, чтобы болезнь уходила сама, без божественного вмешательства.

— Боги помогают тем, кто сам не хочет гнить заживо, — отрезала Тома. — Понюхай.

Имхотеп осторожно откупорил крышку. Вдохнул. Его лицо преобразилось. Усталость, казалось, на секунду отступила, сменившись каким-то почти религиозным экстазом.

— Это… это пахнет жизнью, — прошептал он. — Это пахнет лесом, дождём и чем-то, что сильнее смерти.

— Это пахнет тысячелистником, подорожником и щепоткой науки, — Тома забрала баночку обратно. — И немного — сметаной. Сметана — основа. Но это не тайна. Главное — чистота.

Имхотеп посмотрел на свои ладони. В лучах солнца он впервые увидел, сколько пыли и черноты въелось в линии его жизни.

— У нас есть вода, — сказал он. — И зола. Зола очищает всё.

— Зола — это щелочь, — Тома кивнула. — Она сушит, но она очищает лучше, чем ваш песок. Песок только царапает кожу, создаёт входные ворота для заразы. Это не гигиена. Это медленная смерть.

— Что мне делать?

— Завтра утром соберёшь всех врачей, которые работают на стройке. Я покажу им, как готовить простейший раствор. Как промывать раны. Почему нельзя использовать одну и ту же тряпку для десятка разных людей.

— Они не послушают меня, — прошептал Имхотеп. — Они скажут, что я сошёл с ума от жары.

— Скажи им, что это личный приказ фараона, который теперь носит идеальный маникюр, — Тома указала на Джосера.

Джосер в этот момент с восхищением разглядывал свои блестящие ногти. Он поворачивал руки то одной, то другой стороной. Он улыбался.

— Фараон видел чудо, — продолжала Тома. — Фараон верит. Теперь они поверят тоже. Иначе пусть объясняют ему, почему их методы убивают людей, а ваши — лечат.

Имхотеп смотрел на Тому. Потом на фараона. Потом на Аида, который лениво подтачивал коготь о камень. Мир, который он строил из камня и заклинаний, начал рушиться. Но на его обломках прорастало что-то другое. Что-то твёрдое, понятное и чистое.

— Завтра, — повторил Имхотеп. — С утра. Приводите свои инструменты. Я соберу всех. Даже тех, кто будет спорить.

— Я приду, — сказала Тома. — С чайником.

— Чайник — это тоже лекарство?

— Чайник — это доказательство. Он поёт. Грязь не поёт.

Имхотеп не понял, но кивнул.

— И что там было про сметану? — спросил он.

— Сметана — это главный ингредиент для восстановления сил, — сказал Аид. — Как найдёшь — поймёшь. А если нет — удачи в лечении рабочих молитвами.

Они вышли из дворца. Солнце стояло в зените, превращая всё вокруг в марево. Песок скрипел под ногами, но теперь он не казался им врагом. Он казался материалом. Который ещё не привели в порядок.

— Он научится? — спросил Аид.

— Научится, — Тома спрятала мазь в чемодан. — Имхотеп слишком умён, чтобы отрицать то, что реально работает.

— А если нет?

— Тогда через пару лет у него останется половина строителей. Пирамида станет памятником инфекции. И фараон найдёт другого визиря.

— Жёстко, — хмыкнул Аид. — Тебе бы в Аду работать, Тома. У нас там как раз вакансия главного по гигиене ада освободилась.

— Не дождёшься, — ответила ведьма. — У меня в планах ещё спа-салон на Луне. И профсоюз. И сметана.

Баюн открыл один глаз. Вывел в блокноте:

«Архитектор спасён от невежества. Инфекция объявлена вне закона. Сметана — стратегический ресурс. Профсоюз рассматривает возможность открытия филиала в Саккаре. Требуем золотые пилочки для кошачьих когтей».

Чайник свистнул. Это был звук триумфа. Хотя в масштабах истории — всего лишь звук кипящей воды.

Трагедия и триумф «Белой радости коз», или Божественный бьюти-кейс.

К вечеру дворец, казалось, выдохнул. Жрецы, словно призраки, растворились в своих кельях. Стража, утомлённая инспекциями Имхотепа, привалилась к стенам и заснула в самых неестественных позах. Один стражник спал стоя, прислонившись к копью. Второй — сидя, с открытыми глазами. Третий — лёжа поперёк порога, и все слуги перешагивали через него, не просыпаясь.

Джосер ушёл в покои. Он уносил с собой не только осознание бренности пирамид, но и ощущение необычайной лёгкости в кончиках пальцев. Ему казалось, что он может подписать любой указ, не боясь, что жрецы увидят его грязные ногти.

Герои выбрались во внутренний двор. Солнце, уставшее от египетских амбиций, медленно тонуло в песках, окрашивая горизонт в цвета, которые невозможно повторить на палитре — смесь крови, шафрана и остывающего золота. Воздух стал густым и сладким, как перезрелый инжир.

— У меня такое чувство, — сказала Кристина, тяжело опускаясь на каменную скамью. Ноги гудели. — Мы здесь не в отпуске. Мы на бессрочных курсах повышения квалификации для богов.

— Если завтра придёт ещё и Осирис, — добавила Тома, — я потребую двойной оклад. В икре. И в сметане. И чтобы её приносили в золотых вёдрах.

— Профсоюз это поддержит, — Баюн, уже успевший дочиста вылизать остатки молока из миски, лениво перевернулся на спину. — Мы уже перевыполнили план по эстетизации Древнего мира на три столетия вперёд.

— И на два столетия по медицине, — добавила Тома, пристраивая чайник на коленях. Тот издал довольный, низкий гул, похожий на мурлыканье.

— Нормально, — сказала Кристина. — Работаем.

— Не работаем, — поправил Баюн. — Отдыхаем. Это называется «пауза между подвигами».

Они помолчали. В тишине сада, где каждый куст, казалось, был подстрижен по линейке, послышались тяжёлые, мерные шаги. Кто-то шёл. Не спеша. Величественно. Так ходят только те, кто привык, что перед ними расступаются даже стены.

Из глубокой тени колоннады вышел Анубис.

Он был не один. Двое его жрецов-помощников, согнувшись в три погибели под тяжестью подносов, следовали за ним, как тени. Подносы были большими. И тяжёлыми. Один жрец пошатнулся, но устоял — видимо, привык.