Райский филиал. Адский корпоратив. Египетские каникулы

— Вы вернулись из дворца живыми, — констатировал бог смерти. Голос его звучал глухо, как эхо в погребальной камере.

— Мы не просто вернулись, — ответила Кристина, не вставая. — Мы провели аудит эффективности. Фараон доволен. Пирамида спасена. Имхотеп пересматривает взгляды на жизнь. Мы хотим спать.

Анубис подошёл ближе. Его тень накрыла их, но сегодня в этой тени не было холода. В ней было… ожидание.

— Вы сделали маникюр фараону, — Анубис произнёс это так, будто обсуждал смену русла Нила. — Вы учили Имхотепа медицине. Весь дворец гудит. Они обсуждают форму ногтей, качество кожи и основы дезинфекции.

— Мы не виноваты, — Тома поправила ремешок на чемодане. — Что у вас тут процветает варварство. Мы просто делаем свою работу. Даже в отпуске.

Анубис замялся. Это было невероятное зрелище: бог, который внушал трепет целой цивилизации, сейчас переминался с ноги на ногу, пряча лапы за спину.

— А я? — спросил он.

— Что — ты? — Аид с интересом приподнял бровь.

— Мои когти. Вы обещали. Ещё вчера. Я ждал.

Кристина посмотрела на его руки. Огромные, сильные, покрытые татуировками и шрамами, они выглядели так, будто ими можно крошить скалы. И когти действительно были в ужасном состоянии.

— Мы устали, Анубис. Мы работали весь день. С утра. Без перерыва.

— Я принёс подарки, — голос Анубиса стал почти умоляющим. — Смотрите. Я не обманул.

Он махнул рукой. Жрецы дрожащими руками поставили подносы. Ткань соскользнула, и в вечернем свете заиграло золото. Массивные кольца, браслеты, украшенные лазуритом. Всё это было чистым, первозданным металлом.

Но на третьем подносе стоял глиняный горшочек, обёрнутый в прохладные листья лотоса.

— Это… — начал Баюн, чувствуя, как усы начинают подёргиваться.

— Мы нашли, — Анубис кивнул с таким торжеством, будто объявлял об открытии нового мира. — Жрецы облазили все окрестные поселения. Объехали все деревни. Спрашивали у пастухов. В итоге один из них вспомнил, что его бабушка делала такую субстанцию. Густую, белую, кислую. Пастухи клялись, что это «белая радость коз».

— Это сметана! — Баюн не выдержал. Он спрыгнул с чемодана и прыгнул на поднос. — Настоящая, деревенская, жирная! Двадцать пять процентов! Я чую!

Кот втянул носом воздух. У него закатились глаза.

— Она пахнет вечностью, — сказал он. — Но вкуснее.

Кристина и Тома переглянулись. Сметана была решающим аргументом. Даже уставшие, даже после всего дня, они не могли отказаться от такого подарка.

— Ладно, — вздохнула Кристина. — Садись. Но если дёрнешься — я не отвечаю за результат. Будешь ходить с когтями, которые скрежещут на весь храм.

Анубис сел на нагретый за день камень. Он выглядел комично в своей попытке соблюсти достоинство — огромный бог, сидящий на валуне, как школьник на экзамене. Но его лапа уже лежала на коленях у Кристины.

— Ого, — Тома подсела ближе с набором для ресниц. — У тебя здесь не просто антисанитария, Анубис. У тебя здесь музей микробов.

— Что это значит? — спросил он, напрягаясь.

— Это значит, что под твоими когтями можно проводить экскурсии для студентов-медиков. «Эволюция грязи за три тысячи лет».

— Это опасно?

— Это катастрофично. Но мы всё исправим.

Кристина взялась за работу. Она работала как ювелир — шлифовала, подпиливала, убирала лишнее, превращая когти-инструменты в аккуратные, опасные, но эстетически совершенные элементы божественного образа. Анубис не шевелился. Он был в трансе. Его глаза смотрели в одну точку.

— Не дыши, — сказала Кристина.

— Я не дышу. Я бог.

— Тогда не думай.

— О чём?

— О вечности. Она сейчас не важна. Важны твои когти.

Тома подошла к его лицу.

— А ресницы? — спросила она. — Ты же бог смерти. Ты должен смотреть на людей не как на добычу, а как на загадку. Это привлекает клиентов.

— Я смотрю на них через магию, — ответил Анубис.

— Сквозь магию мир кажется серым. Смотри глазами. И ресницами.

Она наклеила пучки. Аккуратно подкрасила их, подчеркивая глубину его глаз. Анубис зажмурился, чувствуя непривычную лёгкость. Что-то щекотно прикоснулось к векам.

— Это… это больно?

— Это красиво, — ответила Тома. — Терпи.

Через час Анубис встал.

Его когти блестели так, что в них отражались звёзды. Ресницы делали взгляд глубоким, почти меланхоличным. Он подошёл к зеркалу, которое принесли жрецы, и долго молчал.

— Это… я?

— Это ты, — Кристина отложила пилочку. — Только теперь ты выглядишь как бог, у которого есть самоуважение. И вкус.

— Я красив, — он сказал это не как вопрос, а как открытие.

— Ты бог, — повторила Кристина. — Ты должен быть таким всегда. А не раз в тысячу лет на день рождения.

Анубис поклонился — глубоко, искренне. Так кланяются только богам. Или тем, кто сделал им идеальный маникюр.

— Я пришлю к вам других, — сказал он, направляясь к выходу.

— Завтра, — крикнула Тома вслед.

— Мы отдыхаем! — добавила Кристина.

— Послезавтра! — донеслось из темноты. — Или на следующей неделе! Боги не знают выходных!

Баюн, блаженно щурясь от вкуса сметаны, вывел в блокноте:

«Миссия выполнена. Бог смерти эстетизирован. Когти сияют. Ресницы летают. Сметана принята к учёту. Профсоюз объявляет тотальный выходной до рассвета. Если придёт Осирис — требовать двойную порцию. В золотых вёдрах. И с поклоном».

Чайник издал финальный, победный свист. Он свистел так, что у жрецов заложило уши, а у стражника, спавшего с открытыми глазами, дёрнулась нога.

Египетские каникулы только начинались. Но теперь у них был вкус победы. И сметаны. И, кажется, немножко вечности.

ГЛАВА 3. СТРОЙКА ВЕКА, ИЛИ КАК ПОСТРОИТЬ ВЕЧНОСТЬ И НЕ СОЙТИ С УМА

Аид, архитектор и геометрия хаоса.

Утро в Египте наступало с невыносимой яркостью. Солнце, ещё не успевшее раскалить песок до состояния лавы, уже вовсю издевалось над теми, кто встал слишком рано. Аид проснулся раньше всех. Это было подозрительно. Обычно его божественный сон длился до того момента, пока Баюн не начинал демонстративно точить когти о его единственный приличный пиджак. Кот требовал сметану, Кристина требовала кофе по канонам вампирской аристократии, а Тома требовала, чтобы её оставили в покое.

Но сегодня Аид поднялся с грацией того, кто знает: мир несовершенен, и его нужно срочно исправлять. Он отряхнул пиджак, поправил галстук, который в местном климате приобрёл устойчивый запах пряностей и неуплаченных налогов, и вышел на крыльцо.

На горизонте, прорезая утреннюю дымку, возвышалась пирамида. Она выглядела величественно. Но для Аида, чей архитектурный вкус сформировался при проектировании многоуровневых кругов Преисподней, она выглядела как «очень дорогой, очень большой и очень опасный строительный брак».

— Ты чего? — Тома приоткрыла один глаз. Чайник на её коленях согласно булькнул, выражая солидарность с хозяйкой. — Ещё даже мухи не проснулись. А ты уже стоишь в позе главного аудитора.

— Пойду посмотрю, как там стройка, — бросил Аид, не оборачиваясь.

— Стройка? — Тома села. — Ты — владыка Ада. У тебя в подчинении миллионы душ, демоны и бесконечная бюрократия. Какое тебе дело до кучи камней в пустыне?

— Я — инженер, Тома. В душе. И видеть, как возводят конструкцию, которая рухнет при первом чихе тектонической плиты, — это личное оскорбление моего профессионализма.

— У тебя в душе халат с драконом и хроническая усталость от налоговой, — проворчала ведьма. — Но иди. Только не развали там ничего. У нас и так проблем хватает.

Аид ушёл. Баюн, даже не открывая глаз, пробормотал:

— Он вернётся.

— Откуда знаешь?

— Картошка в мешке сказала. Она чувствует вибрации камня. И запах сметаны.

Стройка встретила Аида запахом, который невозможно спутать ни с чем: смесь пота, растёртого в порошок известняка, дешёвого пива и экзистенциального отчаяния тысяч людей. Тысячи рабочих копошились на склоне будущей пирамиды, как муравьи, которые забыли, зачем строят муравейник, но продолжали процесс из чистого упрямства. Блоки тащили на верёвках, которые, казалось, вот-вот лопнут. Поднимали по деревянным скатам. Укладывали на раствор, который держался исключительно на надежде и ритуальных жертвах.

Имхотеп стоял у подножия. Он выглядел так, будто не спал с момента основания I династии. В руках он держал папирус, который дрожал от ветра и отчаяния владельца.

— Ты пришёл, — сказал архитектор, не оборачиваясь.

— Я обещал, — Аид подошёл вплотную, оглядывая кладку. — Я не шучу про геометрию, Имхотеп. Это серьёзнее, чем налоги в моём царстве. А в налогах я разбираюсь лучше всех. Это диагноз.

Они стояли и молчали. Пирамида была огромной. Ступенчатой. И, если прищуриться, как это делают профессионалы, — она была кривой.

— Вот здесь, — Аид ткнул пальцем в основание, где нижний блок лежал с подозрительным зазором. — Угол смещён на три градуса. Ты это видишь?

— Я это знаю, — с горечью признался Имхотеп. — Но переделывать — значит признать ошибку перед фараоном. А фараон не любит, когда его вечность начинают перестраивать.

— Фараон не любит, когда его вечность хоронит его под собственными ступенями. Выбирай.

Аид подошёл к месту закладки. Рабочие расступились. Его холодный, пронзительный взгляд, привыкший судить грешников, заставлял даже самых отъявленных лентяев хвататься за рычаги с удвоенным усердием.

— Кто это? — зашептались мастера. — Это помощник архитектора?

— Это человек из свиты богов, — ответил мастер. — Я видел его в храме. Он стоял рядом с Анубисом.

— И не побледнел?

— Не побледнел. И не поклонился. И жив.

— Уважаю, — сказал другой мастер.

Аид присел на корточки. Провёл рукой по камню, по раствору, по песку.

— Тут нужно добавить опорные столбы, — сказал он. — Не деревянные, как вы тут нагородили. Дерево сгниёт за десять лет, и пирамида осядет. Каменные. Из гранитного монолита. И сместить центр тяжести внутрь.

— Это займёт месяцы! — Имхотеп почти рыдал. — Нам нужно закончить к сезону разлива!

— Либо вы потратите месяцы сейчас, либо вечность будете объяснять Анубису, почему вы решили его раздавить, — Аид выхватил у писца стилос и начал чертить на камне.

Это был уже не язык Древнего Египта. Это был язык сопромата, векторов силы и распределения нагрузки. Мастера столпились вокруг. Они не понимали слов, но видели магию. Камни, которые раньше требовали десятка человек для сдвига, после изменений Аида казались управляемыми.

— Откуда ты знаешь это? — спросил мастер, чей дед строил ещё гробницы в Абидосе.

— Я строил Ад, — Аид выпрямился, стряхивая пыль с ладоней. — Там такая геометрия, что черти путаются в коридорах. А если путаются, то начинают работать медленнее, чем налоговая инспекция. А я этого не люблю. Работайте.

К полудню Аид обошёл всю стройку. Он проверял кладку, раствор, углы, вентиляцию — он нашёл место для узких каналов, которые должны были «дышать», чтобы сырость не разрушала кладку изнутри. Имхотеп следовал за ним, как тень. Записывал. Переспрашивал. Иногда плакал.

— Это неэффективно, — сказал Аид, глядя на то, как люди таскают блоки на плечах. — Почему у вас нет системы блоков? Почему всё на верёвках?

— А как надо? — спросил Имхотеп, записывая каждое слово.

— Рычаги. Полиспасты. Посмотрите на форму пирамиды как на систему весов.

Он взял кусок обгорелого дерева и начал рисовать на песке схемы. Чёткие, понятные, математически безупречные. Имхотеп смотрел на это, как на откровение. Это было не просто строительство. Это была инженерия в её высшем проявлении.

К вечеру Аид закончил. Он стоял на верхней площадке недостроенной пирамиды, смотрел на закат и чувствовал, как приятная усталость разливается по телу.

— Ты останешься? — спросил Имхотеп, поднявшись следом. — Я могу уговорить фараона назначить тебя главным визирем.

— Нет, — Аид покачал головой. — Я в отпуске.

— Но ты помогаешь.

— Это называется «профессиональная деформация». Лечится только сметаной.

— Сметаны будет сколько угодно, — пообещал Имхотеп. — Только научи моих людей строить так, чтобы это стояло вечно.

— Научу, — сказал Аид. — Но не сегодня. Сегодня — отдых.

Он спустился вниз. Рабочие смотрели на него с уважением. Мастера кланялись. Писцы записывали последние указания.

Аид вернулся к вечеру. Он был в пыли, с пятнами раствора на пиджаке. Но в его глазах светилось удовлетворение, которого не было даже после самой удачной сделки с душами.

— Ну как? — Кристина оторвалась от полировки своих ногтей.

— Пирамида будет стоять тысячу лет, — ответил Аид, садясь на камень. — А может, и две.

— А потом?

— Потом — не моя проблема. После меня хоть потоп. Или налоговая.

Он открыл горшочек, который принёс ему один из верных жрецов Анубиса. Сделал глоток густой, прохладной сметаны. Закрыл глаза.

— Нормально, — сказал он. — Работаем.

Баюн, сидевший рядом, с важным видом вывел в блокноте:

«Пирамида спасена от инженерного фиаско. Имхотеп переведён в статус гения. Рабочие обеспечены технологиями будущего. Сметана — в процессе активного потребления. Профсоюз официально одобряет вмешательство бога в дела смертных строителей. При условии выплаты премии в молочных продуктах. В золотых вёдрах».

Чайник на коленях у Томы довольно свистнул. Египет менялся, даже не подозревая, что строить будущее можно с помощью советов бога подземного царства и хорошего маникюра.

Баюн и первый профсоюз, или как построить пирамиду и не сдохнуть от усталости.

Баюн не любил стройки. Вообще. Он считал их апогеем человеческой глупости: нагромождение камней ради амбиций одного человека, который всё равно потом превратится в мумию. Ещё на Луне, когда херувимы затеяли расширение райских садов и начали пилить базальтовые облака, Баюн ушёл в глубокий запой валерьянкой. Это было шумно, пыльно и, что самое главное, плохо влияло на чистоту его усов.

Но здесь, в Египте, стройка была везде. Куда ни плюнь — везде таскали блоки, кричали мастера, плакали рабы, и всё это происходило без малейшего намека на технику безопасности, профсоюзную этику и, что было самым тяжким преступлением, без перерывов на сметану.

— Так не пойдёт, — пробормотал Баюн, сидя на вершине штабеля известняковых блоков и глядя на копошащихся внизу людей. Его хвост нервно дёргался в такт ударам медных долот.

— Что именно не пойдёт? — Тома, устроившаяся в тени навеса, методично чистила чайник куском мягкой замши.

— Весь этот процесс, — Баюн указал лапой на стройплощадку. — Они работают с рассвета до заката. Никаких обеденных перерывов. Никакой горячей пищи. Ты посмотри на них — они выглядят как ходячие пособия по истощению. Это не пирамида, это памятник неэффективности.

— Они рабы, Баюн. У них нет прав.

— Они — люди. У них есть тело, которое устаёт, и желудок, который требует жиров. Если они не будут есть, они не смогут поднимать эти проклятые камни. Если не смогут поднимать камни — фараон не получит вечность. А если фараон не получит вечность, он расстроится и начнёт всех казнить. Следовательно, забота об их правах — это стратегическая безопасность страны.

Тома хотела возразить, но промолчала. Спорить с котом, который решил, что он — Карл Маркс от мира кошачьих, было бесполезно.

Баюн спрыгнул с чемодана, распушил усы, поправил воображаемый галстук и направился к самому оживлённому участку, где бригада рабочих пыталась взгромоздить многотонный блок на салазки.

— Эй! — крикнул Баюн, запрыгивая на ближайший камень. Голос его, усиленный какой-то магической акустикой, пронёсся над площадкой, заставив мастеров уронить рычаги. — Кто тут самый старший по духу? Кто отвечает за тех, кто таскает эту тяжесть?

Рабочие замерли. В наступившей тишине было слышно, как стрекочут саранчовые в песках. Из толпы вышел высокий мужчина — лицо в глубоких морщинах, руки, покрытые шрамами, взгляд, в котором застыла вековая усталость.

— Ты что за зверь? — спросил он, сжимая в руке медный лом. — И что ты тут забыл?

— Я — Баюн. Генеральный директор. Председатель Профсоюза. Хранитель Главного Блокнота. Эксперт по выживанию в нечеловеческих условиях. Я пришёл говорить о ваших правах, потому что фараон об этом явно забыл.

Кто-то из рабочих хмыкнул. Кто-то откровенно рассмеялся. Но Баюн не сдвинулся с места. Он смотрел на них так, как смотрит директор школы на двоечника, который пытается доказать, что собака съела его домашнее задание. Глаза его светились мудростью всех времён, и смех быстро стих.

— О каких правах ты толкуешь? — тихо спросил высокий рабочий. — У нас есть право умирать за Джосера. Больше прав нет.

— Права — это не то, что дают. Это то, что берут, — Баюн раскрыл блокнот, где иероглифы начали выстраиваться в стройные ряды пунктов. — Пункт первый: восьмичасовой рабочий день. Солнце в зените — время обеда и отдыха в тени. Пункт второй: регулярный подвоз чистой воды, а не той жижи, что стоит в бочках неделю. Пункт третий: горячая пища. И, наконец, пункт четвёртый — медицинская помощь для тех, кто повредил спину.

— А сметана? — выкрикнул кто-то из толпы.

— Сметана — вопрос стратегический, — важно кивнул Баюн. — Мы договорились о ней как о валюте восстановления сил.

Весть о говорящем коте с блокнотом разнеслась по стройке со скоростью песчаной бури. К обеду вокруг Баюна собралась целая толпа. Это был первый в истории человечества стихийный митинг, где оратором выступал представитель семейства кошачьих.

— А если фараон откажет? — спросил один из молодых парней, дрожа от страха.

— Тогда мы объявим забастовку, — просто ответил Баюн.

— Что такое забастовка?

— Это когда вы садитесь на песок, скрещиваете руки и ждёте, пока фараон не поймёт, что пирамида сама себя не построит, а мёртвый фараон без пирамиды — это плохая примета для всей страны.

Рабочие переглянулись. Идея была безумной. Опасной. Но в ней была логика, которая заставила их сердца биться быстрее.

На следующее утро Баюн вошёл в тронный зал. Джосер, утомлённый спорами с Имхотепом о «правильном наклоне ступеней», даже не удивился, увидев на подлокотнике своего трона кота.

— Опять ты? — устало спросил фараон. — Имхотеп говорит, что мои рабочие сегодня утром вышли на работу на час позже и требуют «тентовую защиту от солнца». Это твоих лап дело?

Баюн вальяжно развалился, выставив напоказ свой идеально начищенный ошейник.

— Моих, — подтвердил он. — Им нужно отдыхать. Сытый, отдохнувший и довольный раб строит пирамиду в три раза быстрее, чем изнурённый скелет, который постоянно падает в обморок. Это экономика, Джосер. Пора мыслить как бизнесмен, а не как деспот.

Джосер потёр виски. Его новый маникюр поблескивал в лучах солнца.

— А если я прикажу их выпороть?

— Тогда пирамиду будут строить те, кто останется в живых. И строить они будут медленно, с ненавистью и с постоянными поломками. Тебе нужны камни, которые лягут криво из-за того, что рабочий дрожал от страха?

Фараон замолчал. Он посмотрел на свои идеальные ногти. Потом на Баюна.

— Имхотеп! — позвал он. — Что ты об этом думаешь?

Визирь, который уже успел опробовать мазь Томы и чувствовал себя на десять лет моложе, вышел из тени колонн.

— Мой повелитель, — мягко сказал он. — Этот кот — кладезь знаний, которые нам не снились. Вчера рабочие, получив воду и час тени, уложили на сорок блоков больше обычного. Они смеялись во время работы. Смех — это мощная энергия.

Джосер тяжело вздохнул.

— Ладно. Стройгородок — разрешаю. Палатки — ставьте. Горячую еду — пусть повара готовят. Но сметану…

— Сметана будет, — отрезал Баюн. — Аид уже договорился с поставщиками из далёких земель. Это вопрос эффективности.

Через три дня стройка изменилась до неузнаваемости. Вместо унылых стонов в воздухе звучал гул активной деятельности. Палатки, выстроенные аккуратными рядами, костры, на которых варилась похлёбка, и — что было самым поразительным — рабочие, которые не прятали глаза от страха, а работали с азартом людей, знающих, что их ценят.

Вечером Баюн сидел на вершине недостроенной ступени. Мимо него проходили бригады, возвращавшиеся в лагерь. Они кивали ему. Кто-то даже оставлял кусочек сушёного инжира на краю камня.

— Ты изменил их мир, — сказала Тома, поднимаясь к нему. Она несла чайник, который сейчас издавал тонкий, умиротворяющий свист.

— Я просто навел порядок, — ответил Баюн, записывая что-то в блокнот. — Хаос — это враг любой стройки. А профсоюз — это упорядоченный хаос.

— Ты гордишься собой?

— Я профессионал, Тома. Профессионалы просто делают свою работу. Даже если их лапы не приспособлены к держанию молотка.

Баюн поставил точку в блокноте и захлопнул его.

Он потянулся, выпустил когти, но тут же убрал их, вспоминая Кристину.

Внизу, в лагере, кто-то завёл простую, тягучую песню. И эта песня впервые не звучала как плач. Это было начало великой стройки, которая теперь действительно имела шанс стать вечной.

Баюн записал в блокноте:

«Первый профсоюз в истории Древнего Египта официально зарегистрирован. Рабочие в тонусе. Фараон смирился. Сметана — в процессе логистики. Профсоюз одобряет. Конец рабочего дня».

Книга Амон-Ра, или как заставить жрецов делать французский маникюр.

Пока Аид на стройке занимался тем, что учил египтян физике твёрдого тела, а Баюн просвещал рабов в вопросах трудового кодекса, Кристина и Тома решили, что пора заняться «мягкой силой». Они сидели в тени навеса из папируса, попивая холодную сметану из золотых чаш, и наблюдали за тем, как жрецы храма Амона-Ра совершают подозрительно частые «ритуальные обходы» мимо их чемоданов.

— Они хотят, — лениво сказала Кристина, разглядывая свои идеальные ногти. — Ты посмотри на них. Тот жрец в леопардовой шкуре делает вид, что считает звёзды, а на самом деле сверлит глазами мою пилочку.

— Они все хотят, — Тома, примостившаяся на горе мягких подушек, даже не открывала глаз. — Жрецы, придворные дамы, старшие надсмотрщики, даже тот старый архитектор, который вчера спрашивал, можно ли сделать глаза выразительнее с помощью магического угля.

— В отпуске мы, — вздохнула Кристина. — В законном, оплачиваемом сметаной отпуске. Мы не обязаны спасать Египет от эстетической катастрофы.

— Согласна. Но если мы не дадим им мастер-класс, они не отстанут. Они будут подглядывать, воровать инструменты и, неровен час, приклеят ресницы к носу или пропилят ноготь до кости. А ответственность на нас.

— Значит, делаем мастер-класс, — Кристина решительно захлопнула чемодан. — Но только для элиты. И только за сметану.

Слух о том, что «чужеземки с железными палочками» собираются открыть тайны божественного сияния, распространился по дворцу быстрее, чем новость о повышении налогов. Через час перед навесом собралась толпа, которую не могли бы сдержать даже крокодилы Нила.

Пришли все: верховные жрецы в накрахмаленных лентах, придворные дамы, у которых глаза были подведены настолько густо, что они напоминали енотов, и даже тот самый старый архитектор, который, судя по всему, хотел понять, почему его собственные брови живут своей, никем не контролируемой жизнью.

— Вход по билетам, — объявила Тома, ставя перед собой глиняную миску. — Билет стоит горшок сметаны. Если сметана не первой свежести — доплачиваете золотом.

Жрецы в замешательстве переглянулись, но уже через десять минут очередь из поставщиков «белой радости коз» выстроилась на триста метров.