Райский филиал. Адский корпоратив. Египетские каникулы

— Я потерял достоинство, — донёсся голос из песка. — И, кажется, левый ус. Требую компенсацию в виде вечного запаса сливок и дипломатической неприкосновенности.

Баюн вывалился из портала следом, кубарем пролетев три метра. Он пересчитал все барханы хребтом, словно играя на ксилофоне, и зарылся мордой в песок с таким влажным звуком, будто кто-то уронил мешок с прокисшими тряпками в чан с гипсом. Кот поднял голову. Его усы теперь были залеплены древнеегипетской пылью — смесью праха несбывшихся надежд, просроченных амбиций и мелких осколков битой посуды всех предыдущих цивилизаций.

— Компенсацию, — просипел Баюн, сплёвывая песок. Голос его звучал как скрип несмазанной двери в подземелье, где хранятся самые скучные налоговые декларации. — Это был не портал. Это центрифуга. Заправленная прокисшей сметаной и обещаниями, которые никто не собирался выполнять. Я — генеральный директор. Не пробный образец для краш-теста в адских условиях.

— Стандартный межвременной переход, — Аид невозмутимо поправил галстук. Узел сохранял безупречность, несмотря на все законы физики. — Ты просто не держался за блокнот.

— Я держался за него когтями! — взвизгнул Баюн. — Блокнот пытался меня съесть! Открылся на странице «Непредвиденные расходы» и начал засасывать мой хвост в чёрную дыру отчётности. У меня теперь когти забиты песком. В ушах — эхо проклятия, которое наложили на египетских ослов ещё до постройки первой пирамиды.

— Местный колорит, Баюн. Привыкай. Вечность длиннее, чем твои амбиции.

— Я не привыкаю. Я профсоюз.

Кристина вышла из портала третьей. Королева вампиров не позволяла себе кубарем вываливаться из пространственно-временных разрывов, как какой-то мелкий бес. Она вышла так, как выходят из кареты прямо в грязь, делая вид, что это лучший асфальт Европы, просто слегка модернизированный.

В одной руке она держала чемодан со сметаной. В другой — пилочку для ногтей. Чемодан был тяжёлым, как совесть чиновника, но Кристина несла его так, будто внутри лежала её личная коллекция побед над здравым смыслом.

— Пустыня, — констатировала она. Горизонт не вызывал у неё ничего, кроме профессионального отвращения к антисанитарии. — Песок. Жара. Отсутствие нормального кофе. И где обещанный день рождения?

— Вон там, — Аид махнул рукой. — Где-то на краю небытия.

Вдалеке, там, где небо плавилось от жары и сливалось с песком в одну бесконечную линию, виднелись огни. Сотни. Тысячи. Факелы, костры, светильники из костей верблюдов и масла, источающие запах приключений и катастроф. А среди них — силуэты. Нечеловеческие. Огромные. С головами животных, с крыльями, с жезлами, которые светились в темноте, как рекламные вывески казино в Лас-Вегасе.

— Храм, — пояснил Аид. В его голосе проскользнула нота ностальгии. — Анубис празднует юбилей. Раз в тысячу лет. Я обещал заехать триста лет назад. Но налоговая проверка. Сам понимаешь.

— Ты триста лет не был на дне рождения у брата? — уточнила Тома, вылезая из портала последней. Чайник она прижимала к груди — единственный предмет, знающий правду о мироздании. Чемодан с ресницами и клеем волочился за ней, оставляя в песке глубокую борозду. След от падения метеорита. — Аид, это не семья. Это соседи по вечности, которые друг друга не переваривают.

— У нас у всех вечность. Мы не торопимся. Жизнь — просто длинная очередь в налоговую.

— Ты тормозишь. Безнадёжно.

Тома выпрямилась, отряхнула фартук. Чайник в её руках тихонько запел — «Купалінку», но с отчётливыми египетскими нотками. Акклиматизировался. Начал впитывать местную экзотику.

Портал за их спинами закрылся с последним, прощальным всхлипом. Тишина. Только ветер гонял песок. Где-то вдалеке играла музыка. Арфы. Барабаны. Флейты. Древняя, тягучая, гипнотическая. Под неё даже камни начинали разлагаться от скуки.

— Красиво, — сказала Тома. — Почти как в филармонии перед концертом, который никто не хотел слушать.

— Анубис нанял лучших музыкантов, — ответил Аид. — У него вкус лучше, чем у меня.

— У тебя нет вкуса. У тебя халат с драконом и привычка опаздывать на триста лет.

— Это наследие, Тома. Не путай меня с обычным хаосом.

Они пошли к огням. Песок скрипел под ногами, как зубы старого жреца. Чайник затих, вслушиваясь в ритмы храма.

Храм оказался колоссальным. Колонны уходили вверх, теряясь в темноте, — пытались проткнуть небосклон. Между ними — алтари, статуи, жрецы в белых одеждах. Жрецы метались по храму, как муравьи после вторжения сахарной ложки. И музыка. И запахи — благовония, вино, жареное мясо, свежий хлеб и что-то ещё, что Аид назвал «божественным присутствием», а Тома — «пиром на костях, который забыли убрать».

В центре всего этого великолепия, на троне из чёрного базальта, сидел он.

Анубис. С головой шакала, с телом человека, с золотыми весами в одной руке и бокалом вина в другой. Рядом с ним — другие боги. Тот с головой ибиса. Гор с головой сокола. Сехмет с головой львицы. Бастет — с кошачьей головой и лукавой, почти хищной улыбкой. И множество других, которых Аид называл походя, не останавливаясь, — будто они были старыми приятелями из соседнего подъезда.

— Анубис! — крикнул Аид, размахивая мешком картошки как знаменем. — С днём рождения! Мы привезли подарки из будущего!

Анубис поднял голову. Его глаза — жёлтые, вертикальные, светящиеся, как светодиоды в темноте — уставились на приближающуюся процессию. Он медленно отставил бокал.

— Аид? — спросил он. Голос звучал как скрежет саркофага, открываемого после тысячелетнего сна. Внутри кто-то настойчиво пытался постучать. — Ты приехал?

— Обещал же. Триста лет назад.

— А я думал, ты шутишь. С тобой шутки всегда заканчиваются либо катастрофой, либо налоговым вычетом.

— Боги не шутят про дни рождения. Закон. Конституция вечности.

— С каких пор?

— С сегодняшних. Принял, пока мы шли по барханам.

Анубис спустился с трона. Высокий. Очень. Его тень накрыла героев целиком. В тени было холодно, как в холодильнике, где полгода забыли курицу.

— Кто это с тобой? — разглядывал Кристину, Тому и Баюна как экспонаты, сбежавшие из музея курьезов. — Почему от них пахнет луком и неуплаченными отчётами?

— Друзья, — ответил Аид. — Кристина. Королева вампиров. Не пьёт вино, если оно не выдержано в веках. Не кланяется, если нет настроения.

Кристина кивнула. Не поклонилась. Королевы вампиров не кланяются. Даже перед богами смерти. Плохо сказывается на осанке.

— Тома. Высшая ведьма. Мастер по ресницам, клею и восстановлению разрушенной веры в себя.

Тома помахала чайником. Чайник пискнул. Сказал что-то обидное про состояние здешней энергетики.

— А это Баюн. Генеральный директор. Председатель профсоюза. Хранитель главного блокнота, в котором записаны все ваши огрехи.

Баюн выпрямился, расправил усы. В них всё ещё блестел песок.

— Приятно познакомиться, — голос его звучал как стук печатной машинки. — У вас тут есть сметана? Или мне подавать жалобу в международную инспекцию по защите прав котов?

Анубис моргнул. Несколько раз.

— Сметана? — эхо разнеслось по колоннам храма. — Это какой-то новый вид жертвоприношения?

— Молочный продукт. Жирный. Вкусный. Белый. Густой. Пахнет так, что у богов текут слюни.

— У нас есть вино. Лучшее из виноградников Нила.

— Вино — не сметана. Вино — способ забыться. Сметана — способ жить.

— У нас есть пиво, — пискнул кто-то из жрецов, выглядывая из-за колонны.

— Пиво — тем более не сметана. Это вода с дрожжами. Требую инвентаризацию запасов.

— У нас есть кровь, — вставил кто-то из малых богов, решив, что это уместно.

Баюн посмотрел на Кристину.

— Тебе, — сказал он. — Аперитив.

— Я в отпуске, — Кристина достала из чемодана термос с гравировкой «Не трогать, убьёт». — Кровь пью только по праздникам.

— Сегодня праздник.

— Считай, повезло.

Анубис подошёл ближе. Глаза сузились.

— Ты пьёшь кровь, — указал на термос. — Это моя работа. Посягаешь на мою юрисдикцию?

— Это работа, — ответила Кристина. — А маникюр — призвание.

— Маникюр?

Анубис посмотрел на свои когти. Грязные. Длинные. Желтоватые. С заусенцами, которыми можно вспахивать небольшое поле.

— Это то, что делают с ногтями? Зачем?

— Это делает тебя не просто богом смерти. А богом смерти, на которого хочется смотреть. Представь: взвешиваешь сердце умершего. Он смотрит на твои когти и думает: «Какой неряшливый бог. Может, лучше в рай? Там маникюрные салоны есть».

Анубис замер. Посмотрел на руки. На Кристину. На Аида.

— Аргумент, — сказал он. — Убедительный. Но не вздумай прикасаться к моему скальпу.

Тома тем временем раскладывала подарки на жертвенном алтаре. Сметана — в глиняном горшочке, найденном в портале. Икра — в стеклянной банке, сияющей на свету. Картошка — в мешке, который вёл себя подозрительно тихо. Готовил побег. Пилочки, пинцеты, клей — в кожаном свертке. Разложены по порядку. Как хирургические инструменты.

— Это тебе, — поставила всё к ногам Анубиса. — Гуманитарная помощь.

— Что это? — Анубис наклонился, принюхался. — Картошка? Она живая?

— Она не врёт, — сказал Аид. — Главная характеристика. В отличие от любого жреца в этом зале.

— Что с ней делать?

— Сажать. Поливать. Собирать. Есть. Со сметаной. И икрой. И ты поймёшь, почему люди умирают.

— Почему?

— Чтобы попасть в загробный мир. Там с едой проблемы. Если не привезти с собой.

Анубис посмотрел на подарки. Потом на Аида. Потом на Кристину и Тому.

— Вы странные, — сказал он. — Слишком. В моих архивах нет записей о таких богах.

— Мы не боги, — ответила Кристина. — Мастера красоты. В отпуске. Странность — часть программы. Заплатили нервами.

— Добро пожаловать в Египет. Только просьба: не портите праздник. И если эта картошка начнёт разговаривать — не слушайте её.

— Не испортим, — пообещал Аид. — Мы здесь, чтобы навести порядок. Не хаос. Хотя иногда порядок выглядит как хаос. Это диагноз.

Чайник запел. Громко. Чисто. Празднично. От его мелодии у одного из жрецов выпал кубок. У другого — челюсть.

— Что это? — Анубис указал на чайник. — Тоже живое?

— Чайник, — ответила Тома. — Поёт. Когда ему хорошо.

— Зачем?

— Чтобы поднимать настроение. У всех. Даже у богов смерти.

Анубис прислушался к мелодии. Жёлтые глаза стали чуть мягче.

— Пусть поёт, — сказал он. — Сегодня можно всё. В конце концов, раз в тысячу лет я имею право на что-то кроме бесконечного подсчёта грешников.

Он поднял бокал. До краёв полный чего-то густого и тёмного.

— За день рождения!

— За день рождения! — подхватили боги, жрецы, музыканты.

Даже картошка в мешке издала одобрительный звук. Похожий на мурлыканье.

Праздник начался.

Никто ещё не знал, что это не просто праздник. Это был конец эры грязи. И начало эры идеальных ногтей.

Языковой барьер и ведьминская дипломатия.

Праздник гремел. Боги пили, жрецы суетились, музыканты выжимали из арф такие звуки, будто пытали кошек. На звуки боги не обращали внимания — привыкли к вечности, где крики грешников звучат музыкальнее. Анубис вернулся на базальтовый трон и разливал вино из кувшина, подключённого к бездонному резервуару вселенской тоски. Уровень напитка не падал, сколько бы жрецы ни пили.

Чайник в руках Томы окончательно вошёл в раж. Он подпевал флейтистам на языке, напоминающем смесь древнешумерских проклятий и сигналов SOS с тонущего парохода. Жрецы косились на него с ужасом. Один упал в обморок. Его унесли.

Кристина стояла в стороне, прислонившись к колонне. Она делала то, что умела лучше всего: оценивала качество бытия с позиции королевы вампиров. Таких грязных ногтей она не видела даже в минском метро в час пик.

— Тома, — прошептала она. — Ты видишь это?

— Что именно? — Тома пыталась утихомирить чайник, который начал солировать. — Тут боги на каждом шагу. От их золота в глазах рябит.

— На их ногти. У Анубиса под когтями можно найти частицы истории Джосера. У Тота ногти обкусаны так, будто он ими перегрызал цепи реальности. У Гора заусенцы размером с оазис. А Бастет… она кошка, богиня кошек, она должна быть эталоном! А у неё ресницы такие редкие, будто их выщипывали в знак протеста против политики фараона.

Тома присмотрелась.

— О боги, — выдохнула она. — Это гуманитарная катастрофа. Это даже не уровень «неделя после дедлайна». Это уровень «каменный век не знал слова „гигиена“».

— Как они смотрят на мир, когда у них заусенцы цепляются за свитки судеб?

— Они не знают эстетику. Они знают смерть, налоги, урожай и лень.

— Значит, мы покажем им свет, — Кристина достала пилочку. — Свет от моей лампы для сушки шеллака.

— Подождите, — Баюн сидел на чемодане, методично вылизывая лапу. — Мы только приземлились. В контракте на отпуск прописано: никакой работы, никаких заказов, никаких попыток исправить мироздание с помощью пилочки. У нас профсоюз.

— Ты — профсоюз, — холодно ответила Кристина. — Ты в меньшинстве.

— Я — председатель! — Баюн с достоинством открыл блокнот. Страницы были изрисованы каракулями, похожими на налоговые графики. — Я запрещаю. Это нарушение трудового кодекса божественного царства.

— Баюн, если ты не перестанешь ныть, я использую твой хвост как кисточку для дизайна, — Кристина даже не повернулась.

Баюн вздохнул и демонстративно записал в блокнот: «Пункт 1. Королева вампиров планирует несанкционированное вмешательство в эстетику пантеона. Пункт 2. Ведьма соучаствует. Пункт 3. Профсоюз требует двойную порцию сметаны за молчание».

Подошёл Аид. В одной руке он держал кубок с фиолетовым дымом, в другой — мешок картошки. Картошка привыкла к празднику и тихонько постукивала клубнями о дно мешка в такт музыке.

— Вам нравится? — Аид обвёл рукой зал. Тот пытался научить жреца считать на пальцах. Ногти жреца были длиннее, чем у самого Тота.

— Ногти ужасные, — отрезала Кристина.

— Ресницы — оскорбление самой идеи взгляда.

— Брови — политический скандал. Если боги в таком виде покажутся подданным, начнётся восстание. Люди поймут, что боги — обычные неряхи.

Аид посмотрел на свои руки. Потом на руки Анубиса, который небрежно крутил золотой жезл, оставляя на нём грязь.

— Да, — согласился Аид. — Но для них это норма. Ногти — инструменты для копания земли и разрывания жертв. Никто не думает, что ими можно восхищать.

— Значит, мы изменим норму. Сделаем красоту обязательной.

— Вы в отпуске.

— Отпуск — состояние души, а не отсутствие деятельности. Мы не работаем. Мы занимаемся благотворительностью.

— А если они обидятся? У Анубиса собачья голова и зубы, способные перекусить мой контракт.

— Ты скажешь, что это подарок. День рождения. Подарок нельзя вернуть, если он уже нанесён на ногти.

Аид посмотрел на Анубиса. Тот громко спорил с Тотом, кто главнее в загробной бухгалтерии.

— Ладно, — выдохнул Аид. — Но я вас не знаю. Если Анубис решит, что вы его оскорбили, я первым скажу, что видел вас впервые.

— Договорились, — улыбнулась Кристина.

Она подошла к Тоту, открыла рот, чтобы объяснить, что такое кутикула. Тот смотрел на неё с глубочайшим непониманием.

— Аид! — рявкнула Кристина. — Ты забыл перевести! Он смотрит на меня как на говорящий труп!

— Я не могу переводить каждый твой заусенец! У меня картошка вянет!

— Тогда пусть Тома колдует!

— Не колдую на голодный желудок, — Тома сердито тряхнула чайником.

— Пусть чайник колдует!

Чайник, почувствовав угрозу, издал вопросительный, почти жалобный свист. Тома вздохнула, поставила его на песок, погладила по теплому боку. Прошептала формулу, от которой у Баюна встал дыбом каждый волос на спине.

Чайник вспыхнул фиолетовым светом. Серебряные искры посыпались из носика, как перхоть у бога грома. Он запел не «Купалінку», а нечто тягучее, потустороннее, лингвистически совершенное.

Боги замерли. Анубис отставил бокал. Бастет перестала расчёсывать шерсть. Тот уронил папирус.

— Что это? — спросил Анубис.

— Заклинание всепонимания, — ответила Тома. — Лингвистическая вакцина. Действует до заката. Будете понимать нас. А мы — вас.

— И пахнет сметаной, — заметила Бастет.

— Побочный эффект, — сказала Тома. — Магия без сметаны — не магия.

Облако фиолетового пара окутало храм. Боги чихали. Жрецы протирали глаза. Баюн чихнул искрами, сжёг кончик хвоста и попытался записать событие. Карандаш превратился в пучок укропа.

Когда пар рассеялся, мир зазвучал иначе.

— Ты говоришь на моём языке, — сказал Анубис Томе.

— И ты говоришь на моём. Удобно, правда?

— Это так странно. И пахнет… едой.

— Это запах прогресса, — ответила Тома. — Теперь ты понимаешь, почему твои когти — это фиаско?

Анубис посмотрел на руки.

— Ты можешь сделать их красивыми? — спросил он почти шёпотом, чтобы жрецы не услышали.

— За сметану — всё что угодно, — сказала Кристина.

— У нас есть сметана? — Анубис обратился к жрецам.

— У нас только вино, — пролепетал старший жрец.

— Значит, будет сметана. Она обязана появиться в храме до рассвета.

Баюн записал: «День рождения Анубиса. Языковой барьер пал. Чайник — гений дипломатии. Боги заинтригованы. Сметана становится валютой будущего. Профсоюз требует 15% от каждой банки».

Кристина убрала пилочку.

— Сначала праздник, — сказала она. — Потом — работа. А сейчас кто-нибудь, подайте мне нормального вина. Не эту муть, которую вы называете напитком богов.

— Ты сказала «работа»? — уточнил Баюн.

— Сказала. И это не обсуждается.

— Профсоюз подаст иск в международный суд по правам котов.

— Подавай. Иск отправишь прямо в Ад. Аид рассмотрит.

Аид вздохнул, потянулся за кувшином и понял: этот вечер переставал быть томным. Он превращался в бьюти-революцию.

Праздник продолжался. Но теперь каждый бог тайком поглядывал на свои когти. Они чувствовали себя ужасно неухоженными существами.

Кризис среднего возраста королевы и «песчаная» дипломатия.

Кристина стояла у колонны, вцепившись в холодный песчаник. Будто это была её единственная связь с цивилизацией, где существует понятие «увлажняющий крем».

Праздник гремел вокруг. Он напоминал сюрреалистический фильм, снятый на просроченную киноплёнку. Цвета — ядовитые. Музыка — навязчивая. А песок… песок был везде. Он просочился в ткань платья, забился в декольте, осел в складках фартука. Казалось, он даже начал менять химический состав вампирской крови. Кристина чувствовала себя не вечной хищницей. Очень уставшей, очень пыльной женщиной, которая хочет пристрелить всех этих богов. Лишь бы в пустыне воцарилась тишина.

— Я хочу домой, — сказала она. Голос звенел сталью, закалённой в минских холодах. — В салон. Где есть кондиционер. Нормальные стулья с кожаной обивкой. Стерильные инструменты. Где гигиена — не ругательство, а стандарт.

— У нас нет кондиционера, — напомнила Тома. Она сидела на чемодане, массируя отекшие ноги. — Есть Валера.

— Валера — это свет. А кондиционер — холод, блаженство, покой. Того, чего у меня нет с момента, как мы шагнули в портал.

Баюн дремал на чемодане рядом. Приоткрыл один глаз.

— Если вы начнёте ныть про бытовые условия, я запишу вас в профсоюзный список «Девочки, которым не хватает комфорта». Бюрократия в профсоюзе работает медленнее, чем гниение мумии. Это займёт вечность.

— Не начинай, — отрезала Кристина.

— Я напоминаю. Профсоюз не любит нытиков. Профсоюз любит, когда у кота есть сметана. А у директора — личный кабинет с видом на Нил.

Тома посмотрела на свои руки. На пилочку, блестевшую в свете факелов как оружие возмездия. На чайник, который посапывал на песке, издавая звуки, похожие на храп пьяного сантехника после смены.

— Знаешь, — сказала она, — я думала, Египет — это величие. Пирамиды, золотые маски. Клеопатра, пьющая жемчуг.

— А на деле? — Кристина огляделась.

Какой-то жрец пытался съесть оливку. Уронил в песок. Поднял. Обтёр об себя. Отправил в рот. Кристину передёрнуло.

— Песок. Боги с головами животных. Они ведут себя как подростки на вписке. Жрецы смотрят на нас так, будто мы принесли им налоговое уведомление.

Группа жрецов сбилась в кучу, как напуганные овцы. Они косились в сторону чайника.

— Что это за артефакт? — шептал один.

— Чайник, — отвечал другой с религиозным ужасом.

— Поёт?

— Поёт.

— Колдовство?

— Не знаю. Но пахнет от него так, будто там спрятана вся сметана мира. Не подходите. Они опасны. У них блестящие палки. Могут выколоть глаз самому Амону.

Кристина усмехнулась. В смешке было больше яда, чем в укусе кобры.

— Мы опасны? У нас пилочки. У них — когти, которыми можно вспарывать животы динозаврам.

— Они боятся того, чего не понимают, — сказал Аид, подходя с подносом. Оливки, хлеб, твёрдый как фундамент пирамиды. Козий сыр, который выглядел так, будто сам пытался сбежать. Картошка в мешке заурчала — низко, утробно, похоже на ворчание голодного демона. — Это закон мира. Как налоги в вашем. Всегда будут, всегда бесят. Никуда не деться.

— Ты сравнил жрецов с налогами? — удивилась Тома.

— Да. И те, и другие портят настроение. Требуют подношений. Лезут не в свои дела.

— Мы это запишем в журнал нарушений, — Баюн открыл блокнот. — «Аид оскорбил чувства жрецов и здравого смысла». Профсоюз осуждает и требует икры.

Кристина взяла оливку. Попробовала. Выплюнула.

— Солёная. Сухая.

— Это Египет, — ответил Аид. — Здесь всё солёное. Даже боги.

— Анубис не солёный, — заметила Тома. — Он просто мрачный.

— Анубис — бог смерти. Обязан быть мрачным. Имидж. Бренд.

— Его образ мог бы быть мрачным и с чистыми когтями, — Кристина не сдавалась. — Если он хочет, чтобы его боялись, должен выглядеть так, чтобы в гроб ложились с эстетическим удовольствием.

— Опять ты про когти.

— А что мне про них говорить? Грязные. Это не божественно. Это антисанитарно.

Кристина прислонилась к колонне. Внутри просыпалась жажда порядка в хаотичном мире.

— Тома, мы уже час обсуждаем чужие ногти. У меня голова болит.

— У меня от жары.

— У меня от жрецов.

— У меня от песца, — сказал Баюн.

— У тебя усы в пыли, — ответила Кристина. — Выглядишь как половая тряпка.

— Это не пыль. Древнеегипетская патина. Я — антиквариат.

Они помолчали. Музыканты играли монотонно, вводя в состояние кататонии. Анубис спорил с Тотом о весе сердца. Переходил на личности.

— Слушай, — сказала Кристина Томе. — Давай просто посидим. Посмотрим, как они сами себя изведут. Мы в отпуске. Пусть ходят с когтями-лопатами. Не наша вина.

Тома посмотрела на свои руки. На идеально подпиленные ногти. Потом на Тота, который в этот момент пытался очистить коготь о зубы. Её передёрнуло.

— Хорошо. Сидим. Пусть живут в грязи.

— А я? — спросил Баюн.

— Ты тоже сиди. Не вздумай ничего записывать.

— А если кто-то попросит сметану?

— Скажи, что её съели боги.

Чайник вздыхал во сне. Картошка в мешке играла в карты на выживание.

— Можем просто уехать, — шепнула Тома. — Вернуться на Луну.