Проводник

И тут я увидел — тёмную плёнку, натянутую по ветру, под которой угадывались очертания тела. Ветер сорвал край полиэтилена. Я успел увидеть лицо. Детское лицо. Мёртвое.

Это был мальчик из соседнего подъезда — на год старше меня.

Я застыл. В животе всё сжалось, тошнота подступила к горлу. Я рванул прочь, ноги спотыкались о каждую неровность, сердце бешено колотилось, а мир вокруг превратился в смазанную, шумную картину хаоса.

Вдалеке доносилась ругань мужчины, смешиваясь с новыми криками — женскими. Криками матери, потерявшей сына, рвали воздух.

После всего увиденного я долго не мог заснуть. Той ночью я не раз просыпался в холодном поту. Лицо мальчика всплывало в темноте снова и снова. Оно будто смотрело на меня из угла комнаты, из-за шторы, из зеркала. Я зажмуривался, но всё равно видел его. Холодное, белое, со следом удивления — будто он не успел понять, что умер.

Наутро был разговор с родителями. Серьёзный, холодный. Они строго запретили мне приближаться к стройкам, и впервые я понял — их страх не показной.

Потом я узнал, что мальчик пришёл туда раньше всех. Забрался повыше, стал ждать других. Оступился. Упал. С первого этажа. И сломал шею.

Я не мог понять, как. Мы прыгали и с более высоких — со второго, некоторые даже с третьего. Правда, в песок. А он — нет. Он упал просто на землю.

Родители сказали, что это было случайностью — он, видимо, неудачно оступился и упал головой вниз. Тогда я понял: любая высота может стать смертельной, даже самая маленькая. Родители взяли с меня слово, что я буду держаться подальше от таких мест.

Образ мёртвого мальчика ещё долго являлся мне по ночам: я просыпался в холодном поту, будто его взгляд пронзал тьму. Он будто следовал за мной, тихо шепча, что жизнь слишком хрупка, чтобы рисковать ею понапрасну.

Это было моё первое знакомство со смертью. В детстве я ещё не раз сталкивался с ней, но тот первый случай запомнился особенно остро. Я увидел смерть. Она перестала быть чем-то далёким, абстрактным — теперь она была близка, осязаема. И с тех пор я знал: она не где-то там, за чертой — она рядом. Она просто ждёт, когда ты сделаешь неверный шаг.

⁂

Я снова вздрогнул, прокручивая в голове воспоминания, и тут же меня передёрнуло от мысли, что вот-вот увижу гроб. Сам факт того, что за дверью может лежать тело моего друга, вызывал липкий, вязкий страх.

А старик… казалось, он вовсе не осознаёт, что происходит. Его внук мёртв, а он — чай предлагает! Словно всё это обычный визит друзей. Может, он просто не выдержал и сошёл с ума.

Врачи в морге едят рядом с мертвецами, но я — не врач. Я не был готов к этому.

— Ну что, пойдёмте, — вдруг услышал я за спиной голос старика и вздрогнул от неожиданности.

Старик стоял с подносом — две кружки чая, блюдце с печеньем. Руки его чуть подрагивали, но взгляд оставался ясным, холодным. Я растерялся — слишком углубился в мысли и не слышал, как он подошёл.

— Проходите, — сказал он. — Я думаю, Витя не будет против.

Фраза прозвучала так спокойно, будто Виктор просто вышел на минуту. От этого стало ещё больше не по себе. Я почти решил уйти, но остановился. Если уйду сейчас, потом вряд ли смогу вернуться и попросить то, что мне надо. А сейчас здесь только я и этот старик. Надеюсь, он сможет мне помочь.

Стараясь побороть волнение, я нажал на дверную ручку. Дверь отворилась. Я пропустил старика вперёд, стараясь не заглядывать внутрь, оттягивая роковой момент. Старик, шаркая, вошёл в комнату. Глубоко вздохнув, я шагнул за ним.

Комната оказалась пустой. Никакого гроба. Только аккуратно заправленная кровать, шкаф с книгами, письменный стол, несколько стульев. Всё выглядело так, будто хозяин просто вышел, но тревога не отпускала. Воздух здесь был тяжёлый, неподвижный — будто сама комната впитала мгновение, когда Виктор перестал дышать.

— Мы с вами так и не познакомились, — сказал старик, ставя поднос на стол. — Дмитрий Иванович. Или просто дед Дима.

Он протянул руку. Я представился и пожал её — холодную, сухую, как пергамент. Старик жестом предложил мне сесть, подал кружку чая и печенье.

— Так значит, вы к Вите зашли?

Я молча кивнул.

— Витя был сиротой, — произнёс он тихо, не глядя на меня. — Его мама умерла, когда он был совсем ребёнком. А вскоре папа разбился на машине. На ровном месте, говорят.

Я смотрел на деда Диму. Лицо его ничего не выражало. Он замолчал на мгновение, потом добавил почти шёпотом:

— И знаете, Игорь, — тихо сказал он. — Тогда врачи заявили, что у Витиного отца случился сердечный приступ, как и у Вити. Но я им не поверил.

Я не знал, что ответить. Старик говорил ровно, без эмоций.

— А ещё, — продолжил он, — Витя всегда боялся оставаться один. Особенно ночью. Даже когда вырос.

Он пристально смотрел куда-то в сторону, будто разглядывая что-то невидимое.

— Знаете, что странно, Игорь? — произнёс он, взглянув на меня. — Он помнил маму. Хотя не мог. Слишком мал был, когда её не стало. Но по ночам звал её. Всегда просил не уходить.

Старик тихо вздохнул, потом добавил:

— Спокойно заснуть он не мог, спал только со светом. Он боялся темноты… и в ту ночь, когда его не стало, он остался один.

Эти слова прозвучали как удар. В голове что-то щёлкнуло — будто замкнулась цепь.

— Вы думаете, что ночью с ним что-то случилось? Но что? Вы с ним общались перед этим? — спросил я, стараясь говорить спокойно.

— Он был один. И в ту ночь во всём районе как раз пропал свет, — сказал дед, будто не услышав моего вопроса. — Меня не было рядом, и той ночью Вити не стало. Наверное, он не просто так боялся оставаться один.

Старик замолчал, глядя куда-то вдаль, будто пытаясь ухватить далёкие воспоминания. Через несколько мгновений начал бормотать себе под нос, рассказывая о своём прошлом. Голос был монотонный и давящий. Сердце забилось быстрее, странная тревога накатила волной, и появилось острое желание уйти — немедленно. Но я должен был узнать, где статья.

Я попытался вернуть разговор в нужное русло, но старик уже не слышал меня. Он говорил о себе, о войне, о керосинке, о дороге… Голос становился всё тише, монотоннее — он словно не замечал моего присутствия. Делая вид, что слушаю, я осмотрелся и вдруг увидел знакомый портфель под письменным столом. Я медленно поднялся и подошёл.

— Вы разрешите? — спросил я, хотя знал, что он не услышит.

Старик всё бормотал, покачиваясь. Я разобрал отдельные слова: «лучина», «ночь», «горит», «идут»…

Я осторожно вытащил портфель из-под стола и поставил на стул рядом. Взгляд упал на стопку бумаг. Я быстро перебрал их и заметил серый ежедневник. На первой странице крупно: «Дневник». Ниже — дата, имя, адрес.

Не раздумывая, я потянулся к портфелю и приоткрыл его. Как только металлическая защёлка щёлкнула, бормотание старика усилилось, переходя в крик. Слова невозможно было разобрать, он раскачивался на стуле, взгляд стал безумным — он смотрел прямо на меня.

Меня охватил ужас. Я сунул дневник в портфель, быстро поднялся и почти выбежал из комнаты, защёлкивая его на ходу. Как только защёлка закрылась, крик прекратился. Старик замер в неестественной позе — только губы шевелились беззвучно, а взгляд был устремлён куда-то вглубь комнаты, будто он разговаривал с кем-то невидимым.

Я почти выбежал в коридор, больно ударившись плечом о дверной косяк. Прижав портфель к груди и торопливо натягивая обувь, я вдруг почувствовал странное присутствие за спиной. В ту же секунду осознал: бормотание в комнате стихло. Тишина давила так, что казалось — старик стоит где-то в конце коридора и следит за каждым моим движением.

Не оглядываясь, я рывком открыл входную дверь, выскочил на лестничную площадку и почти бегом понёсся вниз, перескакивая через ступеньки.

Только выйдя из подъезда, я почувствовал, что могу снова дышать.

В сквере неподалёку я заметил скамейку в тени старой липы и уселся, переводя дыхание и пытаясь справиться с волнением. Портфель лежал на коленях. Я несколько раз глубоко вдохнул, похлопал по портфелю и невольно улыбнулся, довольный собой. Портфель был у меня. А вместе с ним — дневник, о существовании которого мы с ребятами даже не подозревали.

Я открыл портфель. В первом отделении аккуратно лежали шоколадные батончики — кто бы сомневался, мелькнуло в голове. Во втором, кроме дневника, который я торопливо сунул, ничего не оказалось. Третье отделение было пустым. Газетной вырезки не было.

— Чёрт! — выругался я, высыпав всё содержимое на скамейку, перевернув портфель, потрясая его в воздухе, проверяя карманы и ощупывая подкладку. Ничего. Всё тщетно.

Волна разочарования накатила на меня. Наверное, он спрятал статью или отдал кому-то. Возможно, её взял этот старик.

Вариантов было множество, и ни один не внушал уверенности. Возвращаться к деду Диме смысла не было — на столе статьи точно не было. Где Виктор мог её спрятать в квартире? Тайники, ниши… кто знает. Обыскать помещение сейчас невозможно, да и неразумно, пока старик там. Идею с обыском я отложил как крайний вариант. Сейчас вся надежда оставалась на дневник. Может, Виктор вложил вырезку именно туда?

Я открыл дневник, надеясь найти ответ хоть на один вопрос. Я не сомневался — Виктор что-то знал и хотел нам рассказать. Первая страница — только заголовок и дата. Дальше — пустота.

Лист за листом — ни слова.

— Да что за бред! — вырвалось у меня. — Судя по дате на первой странице, Виктор задумал вести дневник больше трёх лет назад. Три года назад начал — и ни одной записи?!

Я пролистывал страницы всё быстрее, пока не заметил кое-что.

В верхнем углу одной страницы, едва заметно, карандашом была выведена дата. День, когда Виктор забрал статью домой. И рядом — одно слово, размашистое, кривое, словно написанное дрожащей рукой:

«Страшно…»

Весь остальной дневник был пуст.

10

В голове путались мысли, было тревожно и непонятно, что делать дальше. Суббота — в архив ехать бессмысленно, он закрыт. Ира на даче, Алфавит так и не ответил, а где его искать — не знал. Казалось, всё замерло, будто кто-то поставил мою жизнь на паузу.

Минут пять я просидел в полном оцепенении, уставившись в серый асфальт, пока не понял, что зверски проголодался. Желудок болезненно сжался, напоминая, что, кроме страхов и догадок, в нём давно ничего нет. Решив хоть немного прийти в себя, я направился в ближайшее кафе.

Домой идти не хотелось. Родители накануне вернулись с дачи. Они наверняка захотят поговорить, расспросить о практике. А что я им скажу? Что мой друг умер, его дед ведёт себя как безумец, а я украл из дома мёртвого дневник с одним словом «Страшно»? Нет, лучше не сегодня.

Кафе встретило меня шумом и тёплым ароматом еды. Людей было много — субботний вечер, все спешили пожить перед новой неделей. Над прилавком висела желтоватая лампа, под ней стоял большой латунный самовар, потемневший от времени, с вечно горячей водой и тонкой струйкой пара из краника. Рядом — помытые гранёные стаканы на пластиковом подносе, длинные ложки в гранёном стакане и горка сахарных кубиков, слегка слипшихся от влажности.

Я взял огромный бутерброд и стакан чая, уселся в угол, подальше от чужих разговоров и смеха. Стол был покрыт выцветшей клеёнкой, чуть липкой по краям. За соседними столами обсуждали цены, дефицит, очереди, последние слухи — всё вперемешку, громко, на взвинченных тонах. Где-то монотонно гудел холодильник с пирожками, а старый радиоприёмник на стене едва ловил волну, шипел, пропадал, но упрямо продолжал играть.

Хотелось просто побыть одному — хоть здесь, в этом шумном, прокуренном уголке, где пахло котлетами и чаем, смешанными с запахами дешёвого вина и пива. Я сделал глоток обжигающего чая и попытался решить, с чего начинать поиски дальше.

Мысли наваливались одна на другую: может, попытаться найти кого-то из сотрудников той старой газеты? Хотя сколько им сейчас лет… если вообще кто-то жив. Но шанс есть. Виктор забрал вырезку не просто так — значит, что-то знал. Там было что-то важное…

— Игореха, ты? — грубый, но знакомый мужской голос прозвучал прямо за спиной.

Я обернулся. Передо мной стоял коротко стриженый парень — крупный, крепкий, будто сложенный немного шире нормы. Не мускулистый, скорее тяжёлый, основательный, как человек, который с детства привык таскать что-то по хозяйству. На лице — спокойные черты, широкие скулы, мягкая складка у губ. Улыбка у него получалась тёплой, почти домашней, из-за чего вся внушительность тут же теряла угрозу.

— Вадим? — не поверил я своим глазам.

— Он самый! — рявкнул он весело и, не дав мне подняться, заключил в свои медвежьи объятия. Его руки обхватили так крепко, что на секунду стало трудно дышать — но в этой тяжести было больше тепла, чем силы.

Я рассмеялся. Вот уж кого не ожидал встретить в этот день!

Вадим был моим другом детства, почти старшим братом. Он старше на несколько лет и давно вращался в своей шумной, взрослой компании — мопеды, дворовые разборки, походы на стадион. Но всё равно находил время для меня. Мы играли в настольные игры, бродили по двору, болтали обо всём. Вадим объяснял, как устроена жизнь, на что обращать внимание, от кого держаться подальше. Он незаметно стал тем, кто всегда прикроет, вытащит, подскажет. С ним рядом я всегда чувствовал себя спокойно, даже уверенно. Его уважали и немного побаивались — и этого хватало, чтобы и ко мне относились с осторожностью.

После школы он неожиданно для всех ушёл в армию. Мог бы поступить в институт без труда — голова работала не хуже кулаков. Но Вадим говорил, что хочет «примерить военную форму».

И вот он — стоит передо мной, живой, загорелый, уверенный, будто из другого мира, где нет ни смерти, ни странных дневников. Я поймал себя на том, что впервые за долгое время по-настоящему рад. Рад, что встретил кого-то из прошлого, из того времени, где всё было просто и безопасно.

— Как ты? Какими судьбами? — удивился я. — Я слышал, что ты перебрался в другой город!

— Не так всё просто, — усмехнулся Вадим и сел рядом. — Отслужил, думал остаться, но понял — не моё это. Поступил в медицинский, на хирурга. По распределению на следующем курсе предложили практику тут проходить — учиться, помогать. Ну, я и согласился. Сейчас вот приехал документы оформить, разобраться… да и просто посмотреть, как тут всё изменилось.

— Да ты что! У нас медицинский появился? — я не скрывал удивления.

— Ну вот, да — филиал открыли уже год назад, а ты и не в курсе. Журналист, значит… ничего не замечаешь! — Вадим громко рассмеялся, расправляя плечи.

— Здорово, — искренне ответил я. — Знакомый врач — это всегда хорошо.

— Ну, конечно, хорошо и полезно: больничные на халяву, лекарства по блату, спирт достать, да и помощь в экстренной ситуации — бесценно, — подмигнул Вадим. — Кстати, о спирте. Может, и отметим встречу чем-нибудь посерьёзнее чая? — Он косо глянул на гранёный стакан с бледно-золотистым напитком.

— Почему бы и нет, — пожал я плечами. — Суббота, имею право расслабиться. А то в последнее время такой дурдом!

— А что случилось? — удивился Вадим.

— Да ничего… Много работы, архив с ребятами разбираем, да и так кое-что… Я тебе потом расскажу. Давай для начала по пиву?

Мы перебрались за столики на улице. Вечер был тёплый, летний ветер слегка колыхал листья, принося долгожданную прохладу. По улице разносились голоса прохожих, смех, скрип старых подъездных дверей и редкий гул машин.

Вадим сразу принес четыре большие кружки пива и несколько сушёных рыбок — привычная летняя закуска. Звуки улицы смешивались с глухим звоном кружек, когда мы чокались, и с приглушёнными разговорами за соседними столиками. Всё это создавало странное ощущение уюта и одновременно тревоги — будто мир вокруг живёт своей размеренной жизнью, а у нас впереди ещё масса дел и забот.

Мы давно не виделись, но Вадим совсем не изменился — всё тот же добродушный, весёлый здоровяк. Мы болтали обо всём, вспоминали детство, студенческие годы, общих друзей.

Я узнал, что после армии учёба в медицинском далась ему нелегко, но он рьяно взялся за дело и не пожалел — ему нравилось учиться, нравилась профессия. В университете он познакомился с девушкой, следующим летом они собираются пожениться. Планов было много, и он явно рад был вернуться в родной город.

Хотя я искренне радовался за него, в глубине души проскользнула лёгкая зависть. Когда Вадим с энтузиазмом рассказывал о жизни и учёбе, мелькнула мысль: спасать людей — куда более захватывающее дело, чем писать статьи. Впрочем, когда разговор зашёл о практике на трупах, я твёрдо решил: нет уж, лучше готовить тексты, чем резать человеческую плоть.

Вадим действительно подходил для профессии врача, особенно хирурга: крепкий, спокойный, уравновешенный — что ещё нужно для успешной операции? В его глазах горел азарт и уверенность, смех срывался вместе с рассказами, и я невольно улыбался.

Мне вспомнился один случай из детства, и на мгновение я вновь ощутил холодок, пробежавший по спине.

⁂

Мне тогда было около одиннадцати, Вадиму почти четырнадцать — он считался самым старшим в нашей компании и главным. Мы равнялись на него, слушались почти беспрекословно. Одной из любимых забав, наравне с играми на стройке, было разводить костры — большие, живые, от которых пахло дымом, жареной картошкой и свободой.

Но простое сидение у костра быстро наскучивало. Мы старались добавить в это что-то… взрывающееся. В ход шли шифер, пустые бутылки, аэрозольные баллончики — всё, что могло громко лопнуть, взрываясь огнём и искрами.

В тот раз в лесу собралось около девяти человек. День клонился к закату, мы разожгли большой костёр. Хлеб и выкопанная на соседнем поле картошка подрумянились над огнём и были быстро съедены. По домам расходиться не хотелось — юные души требовали приключений.

Зачинщиком был Мишка, высокий худой парень, казавшийся старше своих лет. Он всегда был вторым после Вадима кандидатом для похода в магазин, когда нужно было достать то, что детям продавать строго запрещалось. Его уверенная походка и хитрый блеск в глазах сразу давали понять: с ним скучно не будет.

Мишка принёс большой кусок шифера и с размаха забросил его в огонь. Все разбежались, предчувствуя, что сейчас будет. В тот же миг раздался громкий хлопок, костёр разлетелся на части. Пацаны завизжали от восторга, а те, кто посмелее, начали забрасывать в огонь шифер, бутылки, баллончики. Иногда хлопок случался так неожиданно, что кто-то не успевал отскочить — и растяпа подпрыгивал, вызывая смех у остальных.

Когда Мишка в очередной раз подошёл к огню, раздался глухой, громкий взрыв. Не просто хлопок — глухой, короткий, словно кто-то выстрелил из-под земли. Обломки разлетелись в стороны. Сначала все закричали от восторга, но мгновение спустя увидели, что Мишка сидит на траве: правая штанина разодрана, на бедре расплывается большое красное пятно. Восторг сменился тишиной и тревогой — теперь уже не до смеха.

На мгновение все замерли, переглядываясь и осознавая произошедшее. Потом началась паника: кто-то закричал, кто-то бросился звать Мишкиных родителей. Один мальчишка тихо исчез — просто встал и ушёл, будто ничего не видел.

Только Вадим не растерялся. Он сразу бросился к Мишке и начал осматривать рану. Из бедра торчал кусок металла, сантиметра три наружу — никто не знал, как глубоко он проник. Он выхватил бутылку воды и стал промывать рану, не морщась и не теряя самообладания. Мы стояли вокруг, не зная, что делать, дрожа от ужаса и восхищения одновременно.

Я помню, как в тот вечер впервые подумал: Вадим не просто смелый. Он не испугался, не поддался панике и сразу поспешил на помощь. Тогда я понял: Вадим никогда не оставит друга в беде. И, как оказалось, не ошибся.

⁂

Я напомнил Вадиму об этом случае. Он задумался, словно перебирая воспоминания, загадочно улыбнулся и не ответил, сделав глоток пива.

— Где ты сейчас живёшь? — спросил я, отгоняя воспоминания.

— На старой квартире, — улыбнулся Вадим. — Сначала думали продать из-за переезда, но потом всё закрутилось. Отец нашёл хорошую работу, денег хватало.

Он сделал глоток, обдумывая, как продолжить.

— А когда я решил жить отдельно и переехал сюда на учёбу — вопрос с продажей отпал. Родители не возражали, город у нас тихий, спокойный.

Вадим снова улыбнулся, глаза заискрились.

— В начале сентября приедет моя девушка Вера, будем вместе учиться и жить. Обязательно познакомлю! Она просто очаровательная.

Я улыбнулся в ответ, давая понять, что с нетерпением жду встречи с девушкой Вадима. Мы допили пиво и, поняв, что засиделись, почти одновременно решили, что пора расходиться. Поднявшись, я покачнулся — голова кружилась. Вадим тоже был навеселе, но держался крепко.

Мы вышли на тёплую, почти пустую улицу. В окнах панельных домов мерцал тусклый свет, редкие фонари отбрасывали длинные тени на тротуар. Было тихо и спокойно, все тревоги словно рассеялись, и я почувствовал непривычное ощущение умиротворения.

— Завтра воскресенье, — задумчиво протянул Вадим. — Надо будет выспаться, подготовить документы… А в понедельник — доделать бумажные дела, вернуться к родителям, довести сбор вещей до конца. К концу августа перееду окончательно, и тогда повторим сегодняшнюю процедуру.

— Обязательно! И не один раз, — пообещал я, улыбаясь.

Он одобрительно похлопал меня по плечу, и мы, смеясь и разговаривая о чём-то далёком и забавном, побрели по аллее, освещённой редкими фонарями.

Как добрался домой — не помню. Помню только пустую квартиру и лёгкий запах пыли в прихожей. Родителей не было. «Интересно, где они?» — мелькнула последняя мысль, и я провалился в сон.

11

Проснулся я очень поздно — взглянув на часы, понял, что проспал больше двенадцати часов. На кухне лежала записка от мамы: они неожиданно уехали на дачу — кто-то позвонил, пригласил, вернутся только в следующую пятницу. Холодильник был полон, разговоров о практике и вреде алкоголя сегодня не предвиделось — и я на короткое время даже обрадовался.

Воскресенье текло вяло и грустно: похмелье делало шаги тяжёлыми, любые усилия казались лишними. Портфель Виктора стоял в углу, словно ни при чём, и смотреть на него было неприятно — будто напоминал обо всём, что я пережил. Лезть в него снова не имело смысла: всё внутри я изучил. Да и разбираться с этими странностями сейчас не было желания.

Я взял кружку кофе, включил телевизор и решил посвятить весь день лени — еда, диван, телевизор, снова еда, снова диван. Бесполезное, но удивительно приятное времяпрепровождение. Бывают такие дни, когда голова просит тишины и передышки от всего, когда хочется просто выдохнуть и полениться. Наверное, у каждого бывают такие дни.

⁂

После бесполезно-приятного воскресенья, по всем законам течения времени, наступил понедельник. Поднявшись утром, я понял, что нисколько не жалею о вчерашнем дне: душа требовала продолжения, но разум велел собраться и заняться делами. Лениво одевшись и прихватив портфель Виктора, я направился в редакцию.

Ира и Алфавит уже были на месте, неторопливо перебирали старые вырезки. Когда я вошёл, они почти одновременно повернулись ко мне. Их взгляды — уставшие, чуть потухшие — тут же сменились изумлением, как только они увидели в моих руках портфель Виктора.

Глубоко вздохнув, я поставил портфель на деревянный стул. По их лицам было видно: они едва сдерживали нетерпение.

Я пересказал всё — как добывал портфель, сцену со странным дедушкой, и ту единственную запись в дневнике. Алфавит, как водится, подошёл к делу детально: развернул дневник, прищурился и достал спички, подержав один из листков над пламенем.

— А что, Ленин молоком писал тайные послания, когда был в ссылке… — пробормотал он, но, видя наши улыбки, тут же спрятал спички обратно и вернул мне дневник. Ухмылка была быстрой, но взгляд — серьёзным.

— Очень смешно! — буркнул он. — Я хоть что-то делаю, чтобы найти улики. Всё это чертовски странно. Я уже начинаю верить во всю эту мистику.

— Хоть что-то! — фыркнул я. — Я вообще-то добыл этот дневник. И тебе звонил, между прочим, но никто не ответил.