Проводник

— Что случилось, девочка? — спросила она, беспокойно глядя на меня.

— Ничего, просто человек… — начала я, но из прохода раздался крик:

— Раненых привезли!

— Срочно за мной, потом расскажешь, — скомандовала Зинаида Ивановна, и мы вместе бросились на улицу к машинам.

Следующие дни слились в один.

Я видела смерть каждый день — она стала для меня привычкой, неумолимой и холодной. Под нашим городом шли ожесточённые бои, раненые десятками поступали в больницу, один сменял другого — крича, стоня, задыхаясь от боли. Я валилась с ног, но пыталась помочь каждому, чем могла. Иные умирали прямо у меня на руках, оставляя запах крови и горечи.

Уже пятую ночь я почти не спала. Иногда удавалось прикрыть глаза на несколько минут — и едва начинала проваливаться в сон, как снова нужно возвращаться к бесконечной работе, к страданиям, к крикам, к смерти.

На шестой день старшая медсестра подошла ко мне:

— Иди, девочка, отдохни. Никому лучше не будет, если ты свалишься с ног прямо на работе, — строгим, не терпящим возражений тоном заявила Зинаида Ивановна. Я начала было возражать — она и сама едва держалась на ногах. Но поняла: я настолько измотана, что лучше согласиться.

— Иди в триста вторую, там есть свободная койка, приляг, — сказала она.

Я добралась до палаты. До той самой, где меньше недели назад звучали весёлые голоса и молодой боец без ног радостно рассказывал о своём подвиге.

Тихо, стараясь никого не разбудить, я приоткрыла дверь. Лунный свет пробивался через мутное стекло, ложился на койки бледными пятнами. В палате было тихо — слишком тихо.

Я шагнула внутрь, увидела свободную койку и направилась к ней. Всё расплывалось, хотелось просто рухнуть и заснуть.

Но вдруг — тихие, сдавленные рыдания. Кто-то плакал.

Сначала решила, что это от усталости, но звук повторился — протяжный, женский, почти беззвучный. Казалось, он исходил из угла, где никого не было. И чем дольше я слушала, тем сильнее становилось ощущение: кто-то невидимый наблюдает за мной.

Собравшись с силами, я сосредоточила взгляд и вдруг заметила скорчившийся у койки силуэт. В тусклом лунном свете я разглядела женскую фигуру. Она тихо плакала, склонившись над спящим раненым, и шептала что-то себе под нос. Голос растворялся в воздухе, а движения были неровными и странно бесшумными.

Мурашки побежали по коже. Усталость отошла на второй план. Я медленно пошла к плачущей фигуре, пытаясь понять, кто это. Все медсёстры были заняты, а эта женщина одета не в белое, а в тёмное, будто в траур. Комната словно замерла, пропитанная её тихой печалью.

«Жена? Мать? — мелькнула мысль. — Пробралась ночью попрощаться?»

Но в ту же секунду внутри что-то сжалось. В этом плаче было что-то… нечеловеческое.

Я сделала шаг — пол под ногой предательски скрипнул.

Я подошла совсем близко.

Женщина всё плакала — тихо, надрывно, будто оплакивала не только одного умирающего, а всех, кто когда-либо погиб. Её причитания звучали глухо, словно из-под земли, и каждое слово било в виски.

И вдруг я ощутила леденящий холод, исходивший от неё — не ветер, не сквозняк, а живой холод, тот, что бывает в подвалах, где веками не ступала нога человека.

Она стояла, склонившись над раненым, длинные тёмные волосы падали на лицо, одежда — потёртая, будто из другого времени. Ни медсестра, ни родственница… и всё же — кто-то свой, из этой тьмы и боли.

Я должна была позвать на помощь, но не смогла. Голос застыл где-то в горле. Вместо этого я машинально протянула руку и коснулась её плеча. В тот же миг руку обожгло — не жаром, а холодом.

А потом — запах.

Запах мёртвой плоти. Не спутать ни с чем. Тот самый, что впитался в стены госпиталя, но теперь — густой, тяжёлый, будто исходил не от тела, а от самой смерти.

Будучи комсомолкой, я не верила в сверхъестественное. Но тогда, впервые в жизни, я перекрестилась. Рука двигалась сама, как будто не моя. Я опустила взгляд — и страх сковал меня.

Женщина… парила.

Её ноги не касались пола. Воздух вокруг будто задрожал. Плач оборвался, и я почувствовала, как она смотрит на меня. Без глаз, но взгляд этот я ощущала всей кожей, каждым нервом.

Хотелось закричать, броситься прочь, но тело не слушалось. В голове звенело, как от взрыва. Всё вокруг — стены, койки, даже луна за окном — поплыло перед глазами, и я начала проваливаться в темноту.

⁂

Я очнулась от резкого запаха нашатыря. Всё было в тумане. Сквозь белёсую пелену я увидела женский силуэт, склонившийся надо мной. Крик сорвался с губ, но тут я услышала знакомый голос:

— Тихо, тихо, милая… всё хорошо.

Это была медсестра Нина — молодая, светловолосая, самая весёлая из всех. Она держала меня за руку. Вокруг стояли солдаты, глядя с тревогой.

— Совсем себя загнала, — вздохнула Нина. — День и ночь без сна.

— Что… произошло? — спросила я, ещё не до конца придя в себя.

— Нашли тебя без сознания, у койки. Ты, видно, пыталась помочь, — сказал один. — Только поздно уже…

— А что стало с тем бойцом? — выдавила я, переводя взгляд туда, где была та койка.

Там, где я видела странную женщину, теперь стояла пустая кровать. Но воздух вокруг будто всё ещё хранил её силуэт.

— Умер, — тихо ответила Нина, опуская глаза.

— Умер, — повторила я. — Может, вы что-то необычное видели этой ночью?

Солдаты переглянулись. Стало тихо.

— Что тут необычного, сестричка, — грустно усмехнулся один. — Был солдат… и нет солдата.

Я не могла оторвать взгляда от пустой койки. Всё внутри сжалось, дыхание перехватило, сердце стучало, будто пыталось вырваться. Воздух давил на грудь. Я опустила голову на подушку, пытаясь заснуть, но не могла. Всё смотрела на пустую койку и чувствовала: что-то держит. Не отпускает.

⁂

Шли недели, потом месяцы. Бои постепенно стихли, раненых становилось всё меньше. Но я всё ещё просыпалась ночами от собственного крика. Та ночь не отпускала меня: я вскакивала в холодном поту, сердце колотилось, а в темноте комнаты мне мерещился тот странный женский силуэт, следивший за каждым моим движением.

Потом я уговорила себя, что это просто усталость, кошмары. Я вышла замуж, жизнь постепенно наладилась.

Но та ночь осталась во мне — как невидимая отметина.

⁂

Много лет спустя, в один из тихих летних вечеров, мы с мужем гостили у наших старых друзей — Михаила Владимировича и Валентины Ивановны. Прекрасная пара, бездетная, но с добрым сердцем. После войны я снимала у них комнату, а мой будущий муж — соседнюю. Так мы и познакомились. За этим последовали совместные прогулки, признание, помолвка, свадьба… Хозяева искренне радовались за нас и, когда мы съехали, часто приглашали к себе. Мои близкие погибли во время войны, муж вырос в детдоме, поэтому мы приняли этих людей как своих родителей.

Мы сидели за чаем. За окном сад тонул в оранжевом закате. В доме пахло мятой и выпечкой.

— Не беспокойтесь, это мой отец, — сказал Михаил Владимирович, когда в соседней комнате послышался надрывный кашель. — Он болен, да и умом помутился после контузии.

— Тихий он, безобидный, — добавила Валентина Ивановна. — Только не любит, когда к нему заходят.

Мы не стали расспрашивать.

Позже все вышли к реке. Муж играл на гитаре, звёзды отражались в воде, и я думала, что вот оно — счастье. Мирное, простое, настоящее.

— Я принесу тебе покрывало, — сказала Валентина Ивановна. — Вечер холодный.

— Не нужно, мне тепло! — улыбнулась я.

— Простынешь ещё, — всплеснула она руками.

— Давайте я сама принесу, — мне не хотелось лишний раз беспокоить пожилого человека.

— Но вы же наши гости… — начала было Валентина Ивановна, однако я уже направилась к дому.

— Вот настырная! — улыбнулась женщина.

Мурлыкая под нос какую-то незатейливую песенку, я шла по тёмному коридору с керосинкой. Её дрожащий огонёк бросал на стены длинные тени.

Когда проходила мимо двери, где жил отец хозяина, я услышала… плач.

Тот самый. Женский. Глухой. Идущий из темноты. Я узнала его сразу. К нему примешивалось бормотание — словно кто-то молился или шептал заклинание.

Я застыла. Меня охватил ужас, как тогда, несколько лет назад. Всё повторялось: та же дрожь, тот же звук, от которого кровь стынет в жилах.

Я понимала: нужно уйти, позвать мужа, Валентину Ивановну — кого угодно. Но вместо этого я медленно шагнула вперёд.

Керосинка светила тускло. Пламя вытянулось тонкой ниткой, будто тянулось к чему-то невидимому. Я положила руку на дверную ручку. Она была ледяная. Дверь, слегка скрипнув, приоткрылась.

— Кто там?.. — прошептала я едва слышно.

Ответом стал тихий стон — и долгий, глухой всхлип, будто кто-то снова оплакивал умершего.

Несмотря на охвативший меня ужас, я ясно осознала: если сейчас отступлю, буду бояться всю жизнь. Выставив вперёд лампу, глубоко вдохнула — и, будто перешагивая собственную тень, шагнула за порог, в густую темноту комнаты.

4

— Ну, что дальше? Почему ты остановился? — нетерпеливо спросила Ира.

— Наверное, ему страшно читать, — съехидничал Виктор, стараясь казаться беззаботным, но голос выдавал напряжение.

Я повертел вырезку в руках.

— А дальше… всё, ребята. Конец истории.

— Как это — конец истории?! — искренне возмутился Алфавит и выхватил газетный листок у меня из рук. — Это же нелогично! Рассказ, а уж тем более статья, не может просто обрываться!

— Не может, — согласился я.

Мы стояли, растерянно глядя друг на друга. Каждого глодало одно: хочется знать, что дальше.

Ира нахмурилась, сдвинув светлые брови. В её взгляде мелькнуло нечто тревожное. Она казалась слегка напуганной, но, зная Иру, я был уверен: страх только подогревал её любопытство.

— Вот что я думаю, — громко произнёс Алфавит, нарушая молчание. Он наклонился над листком, разглядывая нижний край. — Здесь же видно: последнее предложение обрывается, нет ни точки, ни подписи. Значит, продолжение должно быть на соседней странице!

— Логично, — кивнул Виктор, роясь в своём портфеле в поисках очередной шоколадки.

— А может, это просто часть какого-то рассказа? — предположила Ира, и её голос прозвучал неожиданно спокойно. — Газета могла печатать художественные произведения по частям. Чтобы читатель купил следующий номер, заканчивают на самом интересном месте. Обычная практика. Вы же не подумали, что это настоящая история?

Мы замолчали. В словах Иры была разумная доля скепсиса, но прозвучало это слишком поспешно.

— Ну да, наверное, мы отнеслись слишком серьёзно, — сказал я, улыбаясь. — Ира, как всегда, права.

— И картинка — просто иллюстрация! — добавил Алфавит, переворачивая листок.

Жуткое лицо женщины снова оказалось перед нами. Пустые глазницы будто впитывали свет лампы, превращая его в густую серую тень.

— Фу, противно и страшно! — Ира демонстративно отвела взгляд, но пальцы её всё ещё сжимали край стола — белые, напряжённые.

— Интересно было бы посмотреть на другие произведения этого художника, — сказал я.

— А мне вот не интересно. Наверное, у него всё творчество такое же мерзкое, — фыркнула Ира.

— В любом случае, занятная находка, — задумчиво произнёс Алфавит. — Надо бы поискать продолжение. Даже если это рассказ, странно видеть такой жанр в советской газете. Может, это чьё-то подпольное творение?

— Всё может быть… — протянул Виктор, закидывая в рот кусочек шоколадки. Он взял вырезку из рук Алфавита, аккуратно сложил пополам и сунул в портфель.

— Эй! Мы не имеем права ничего выносить из архива, — возмутилась Ира.

— Большое дело — бумажка, — деловито возразил Виктор. — Потом верну. Сорок лет тут пылилась — ещё столько же пролежит. А я, может, найду ей лучшее применение.

Он захлопнул портфель со странным, напряжённым выражением — будто внутри созрел план, о котором пока рано говорить.

Мы с Алфавитом переглянулись.

Я кивнул Виктору — забирай, потом разберёмся.

Он ответил кивком, поймав мой взгляд.

— Всё равно не понимаю, зачем она тебе? — резко спросила Ира.

— Скоро узнаете, — твёрдо ответил Виктор. — И вообще, ребята, не пора ли домой? Мы уже достаточно долго здесь торчим. Пыль — штука вредная, знаете ли!

Он поднялся, явно спешил, хотя дел оставалось ещё немало. В нём чувствовалось странное возбуждение — нервное, почти лихорадочное.

— Да, пора, — согласился я. — Завтра вернёмся и, может, найдём продолжение.

— Не думаю, — сказал Виктор и покачал головой.

— Почему? — удивился Алфавит. — Тут ещё целые стеллажи!

Виктор посмотрел на нас долгим, серьёзным взглядом.

— Здесь нет продолжения. Это, скорее всего, вообще никогда ни в какой газете не выходило, — сказал он очень серьёзно.

— Что? — я невольно насторожился.

— Потому что это не художественное произведение, — произнёс он глухо, почти шёпотом. — Это… не вымысел.

С этими словами он направился к выходу. Уже на пороге обернулся — лицо бледное, глаза блестели неестественно.

— Мне нужно кое-что проверить. Скоро всё расскажу, — сказал он и вышел, плотно захлопнув за собой дверь.

Тишина накрыла нас мгновенно. Мы стояли, как оглушённые.

— Что значит — «никогда не выходило»? — прошептала Ира, но никто не ответил.

Мы застыли, обменявшись растерянными взглядами. Никто не решился нарушить тишину и спросить вслух то, что уже крутилось в мыслях у каждого. Пауза становилась неловкой, почти тревожной. Наконец, почти синхронно, мы начали собираться домой — лишь бы выбраться из этого странного, затянувшегося ожидания.

5

Когда мы вышли на улицу, Виктора уже и след простыл.

— Быстрый какой! — весело заметил Алфавит. — Что же он знает такого, чего не знаем мы?

— Хотя бы то, где достать бездонный портфель с шоколадками, — серьёзно ответил я.

Все рассмеялись, и напряжение после архива чуть спало.

— Ну, мне туда, — Алфавит махнул в сторону автобусной остановки.

Я пожал ему руку, и мы с Ирой пошли дальше вдвоём. Живём мы совсем рядом — она через дорогу, прямо напротив моего дома. Самое забавное: в детстве, по нашим словам, оба торчали во дворе каждый день, но ни разу не пересеклись. Мир, как выяснилось, любит такие странные совпадения.

Идти было недалеко — минут пятнадцать-двадцать небыстрым шагом. Вечер стоял тихий, тёплый, с лёгким запахом пыли и старых тополей.

— А ты что обо всём этом думаешь? — спросила она. Я не стал уточнять, о чём именно — и так ясно, что о статье. Мы все до сих пор были под впечатлением.

— Даже не знаю, — ответил я после короткой паузы. — С одной стороны, глупо верить, что это правда. Уж слишком всё складно написано. Но если всё-таки представить, что рассказ — не вымысел… тогда что стало с рассказчицей? Это существо, этот призрак… вряд ли такое нечто позволяет своим свидетелям оставаться в живых долгие годы.

— Почему ты так уверен? — спросила Ира — в голосе прозвучал интерес, не страх. — Привидения ведь обычно не злобные. К тому же рассказчица выжила при первой встрече и потом спокойно вышла замуж, была счастлива.

— Ты права… но, возможно, мы чего-то не понимаем, — сказал я задумчиво. — Её кошмары не исчезали столько лет. И то, что оно вернулось, не похоже на простую случайность. И, честно говоря, мне кажется, это было не привидение. Что-то другое. Злое. Такое, что преследует человека спустя годы.

— А может, оно специально её не убило, — подхватила Ира, — чтобы она рассказала о нём миру.

— Ты думаешь, оно разумное? Схватило её и…

Я протянул к Ире руки и произнёс замогильным голосом: «Ты расскажешь обо мне, чтобы все боялись!»

Она отпрянула, потом рассмеялась. Смех прозвучал звонко и живо, будто развеял вечернюю тягость.

— В любом случае, — заметил я, улыбнувшись в ответ, — наш «шоколадный король» обещал рассказать то, что знает. Вот и посмотрим.

— Да уж, — кивнула Ира. — Он так странно взволнован был. Даже убежал сразу, не попрощавшись. Может, и правда что-то знает.

Она нахмурила лоб, и на нём появилась забавная сердитая морщинка.

— Он хороший парень, пусть иногда выглядит немного странным, — сказал я тихо. — Мы же учились с ним почти четыре года, ты его знаешь не хуже меня. Витька не из тех, кто треплется попусту. Кстати, он живёт совсем рядом, в соседнем районе, минут десять пешком. Если хочешь… можем зайти к нему и попросить рассказать, что он имел в виду.

Сама мысль об этом почему-то принесла мне облегчение — словно появилась возможность ухватиться за что-то понятное в этой всей неразберихе.

— А и правда, давай зайдём! — в Ире закипала привычная жажда действовать.

⁂

Мы подошли к девятиэтажному дому. Стандартному, ничем не отличающемуся от десятков других. Серый панельный короб с ровными рядами одинаковых окон, слегка потрескавшиеся деревянные двери на входах и маленькая облупившаяся табличка с номером.

— Если не ошибаюсь, то вроде здесь. Я пару раз носил ему конспекты. Главное — найти правильный подъезд, а дверь я точно не перепутаю.

— Это ещё почему? — удивилась Ира.

— Увидишь, — усмехнулся я.

Мы вошли в подъезд. Всё выглядело знакомо — как миллионы других: серые бетонные стены с облупившейся краской, тяжёлые скрипучие двери, обитые дерматином, потёртые ступени со следами сотен ног.

На четвёртый этаж поднялись на лифте. Я высунул голову, огляделся и, покачав головой, нажал на пятый. Пришлось повторить ещё пару раз, пока на седьмом я наконец не сказал:

— Вот оно.

Мы вышли из лифта.

Дверь была деревянной, без обивки — скорее всего, родители Виктора собирались обить её дермантином, но процесс затянулся. И пока они не спешили, Виктор не терял времени: вся дверь — буквально вся — была облеплена обёртками от шоколадок. Некоторые знакомые — «Алёнка», «Вдохновение», другие — импортные, блестящие, с латинскими буквами. Я сразу представил, как Виктор клеит их один за другим, и на его серьёзном лице проступает довольная улыбка — будто создаёт личный музей сладостей.

Ира улыбнулась.

— Даааааааа, такую дверь точно ни с какой другой не спутаешь!

Я позвонил. Никто не открыл. Выждал полминуты, нажал снова, на этот раз дольше.

— Может, увидел нас из окна, притаился и не хочет открывать? — пошутила Ира.

— Нет, его окна выходят на противоположную сторону. Исключено. Наверное, по дороге зашёл куда-нибудь, до дому ещё не добрался.

На всякий случай я позвонил ещё раз и приложил ухо к двери.

— Я могу ошибаться, но, кажется, слышу какие-то звуки, — сказал я негромко.

— Какие ещё звуки? — переспросила Ира и тоже прильнула к двери.

— Как будто кто-то тихо плачет, — сказал я почти шёпотом.

— Тьфу, дурак! — Ира отпрянула и зло посмотрела на меня. — Нет там никого. Пойдём отсюда! — она нажала на кнопку лифта.

Я понял, что переборщил, и стало неловко. И куда только делся этот любитель шоколада? Он же сказал, что пойдёт домой…

Ира, насупившись, вошла в лифт, и я молча последовал за ней.

Когда мы вышли из подъезда, уже окончательно стемнело — окна домов светились ровным жёлтым светом, где-то вдали прогудел гудок поезда.

— Да ладно тебе, не обижайся, — сказал я, легко толкнув Иру плечом.

— Я и не обижаюсь, — она толкнула меня в ответ.

— Ничего, завтра всё узнаем, — сказал я, когда мы подошли к её дому.

— Да, обязательно. До завтра! — она махнула рукой и скрылась в подъезде.

Я остался стоять. Внутри возникло странное, непривычное чувство. Не из-за Иры — с ней всё было в порядке. Нет, что-то другое. Словно в глубине сознания кто-то тихо шепнул: «Виктор не вернулся домой…»

Сердце сжалось. Я встряхнул головой, пытаясь прогнать глупую мысль — мало ли куда он мог заглянуть. Но тревога не уходила.

Наверное, просто устал. День был длинный, тяжёлый, да ещё эта история… Ладно, завтра всё выяснится.

6

На следующее утро я проснулся гораздо раньше обычного. Несколько минут лежал, ворочаясь с боку на бок, пытаясь снова уснуть, но сон не приходил — словно где-то в глубине сознания уже звучал тихий тревожный звонок. В конце концов, я нехотя выбрался из-под одеяла.

Из открытого окна хлынул яркий утренний свет, в лицо ударило тепло — день обещал быть ясным и тихим.

«Как хорошо!» — подумал я, потянувшись и выглянув наружу. Во дворе царила сонная идиллия: пустая детская площадка, одинокий дворник медленно метёт тротуар, глухо звенит метла о бордюр.

Взгляд сам собой скользнул к соседнему дому.

«Где-то там её квартира…» — мелькнуло в голове.

Я поймал себя на мысли и отогнал её. Мы всего лишь учимся вместе. Сокурсники — ничего больше.

Спешить было некуда. Я зашёл на кухню, поставил кофе и присел у окна. Мир за стеклом понемногу просыпался: открывались форточки, хлопали двери подъездов, вдали кто-то перекликался. По тротуару медленно шёл мужчина в светлой рубашке, с сигаретой в уголке рта. Он шагал неторопливо, с видом человека, у которого впереди целый день — без суеты, без планов.

«Вот и мы не спешим…» — усмехнулся я и сделал первый глоток. Горячий, терпкий кофе обжёг язык и вернул к реальности.

За этими тихими наблюдениями время пролетело незаметно. Я взглянул на часы — и с досадой понял, что уже опаздываю.

У нас, конечно, не было строгого распорядка, но я привык соблюдать собственную дисциплину: приходить вовремя, не распускаться. На ходу натянул брюки и майку, допил остывший кофе и поспешно вышел из дома.

На улице я замедлил шаг — надеялся встретить Иру. Никогда прежде не ловил себя на подобных ожиданиях, но сегодня почему-то очень хотелось пройтись с ней вместе.

«Неужели всё-таки?..» — я оборвал собственную мысль, едва она оформилась. Постояв пару минут, понял, что рискую опоздать, и зашагал быстрее.

Ещё издалека заметил у здания силуэт УАЗика с надписью «МИЛИЦИЯ». Сердце неприятно сжалось. «Что ещё случилось?» — подумал я.

На пороге толпились люди — двое в форме. Приглядевшись, увидел директора издательства и его заместителя. Вид у них был растерянный и напряжённый. За спинами милиционеров я заметил Алфавита — он говорил быстро, сбивчиво, а сержант что-то помечал в блокноте.

— …Закончили вчера около восемнадцати тридцати, — услышал я голос Алфавита.

Подошёл ближе, и он, заметив меня, кивнул:

— Вот, это Игорь.

Лицо у него было бледное, губы пересохли, руки заметно дрожали.

— Что случилось? — спросил я, стараясь говорить спокойно.

Милиционер с блокнотом медленно повернулся ко мне. Взгляд жёсткий, цепкий.

— Когда вы в последний раз видели Виктора Тимошина?

— Вчера… — сказал я, чувствуя, как холодеет внутри. — Мы закончили работу около семи, и он пошёл домой. А что случилось?

Я уже начинал догадываться — чувство было такое, что ничего хорошего не последует.

— Вас видели возле подъезда его дома около семи вечера, — сказал милиционер, глядя так, будто проверял мою реакцию. — Это верно?

— Да, — кивнул я. — Мы заходили к нему…

— Мы — это кто? — резко перебил второй, старше и суровее на вид.

— Я и Ира, наша сокурсница. Виктор ушёл раньше, а мы… забыли… — я замялся. — Просто… решили зайти, уточнить кое-какие вопросы.

Фраза прозвучала неубедительно, и я сам услышал, как голос дрогнул. Мне совсем не хотелось рассказывать про ту странную газетную вырезку. И уж тем более — говорить, что Виктор унёс материал из архива с собой.

Я опустил глаза, надеясь, что милиционер не заметит моего замешательства. А внутри уже поднималась липкая мысль: всё складывается куда хуже, чем я хочу себе признаться.

Бросил взгляд на директора — она стояла с опущенной головой, словно не смела вмешаться. Алфавит нервно теребил пуговицу на рубашке, и по тому, как ходили у него скулы, я понял — он тоже знает больше, чем говорит.