Проводник

Она замолчала, неспешно подняла чашку и сделала глоток чая. Взгляд устремился куда-то в пустоту, мимо нас, словно она вновь переживала давние воспоминания. Аккуратно поставив чашку на стол, она вздохнула и продолжила.

— Он часто спорил с редактором, писал статьи, которые не проходили цензуру. Слишком смело выражал мысли. Некоторые его материалы уходили прямо «в стол» и больше никто их не видел. Но, несмотря на конфликты, его не увольняли. Слишком ценили талант. А талант у него был настоящий. Он был прекрасным журналистом, а ещё — невероятно обаятельным человеком. На него просто невозможно было долго злиться.

— И всё-таки он ушёл? Он уволился из-за очередного конфликта? — тихо спросила Ира.

— Возможно, — тихо ответила Оксана Дмитриевна. — Никто точно не знает. Это произошло неожиданно. Оставил заявление и исчез. Ни слова, ни прощания. Даже мне ничего не сказал, — её голос дрогнул. — Мы были… близки. Очень. Я думала, что знаю его лучше всех. Но, наверное, ошибалась.

— Вы пытались его искать? — осторожно спросил я.

— Конечно. Я тогда объездила пол-страны. Писала в редакции, расспрашивала знакомых, даже к милиции обращалась. Но всё — безрезультатно. Будто сквозь землю провалился. — Она замерла, опустив взгляд. — Сначала я думала, что он просто… устал от всего, от идеологии, от давления. Потом решила, что, может быть, появилась другая женщина. Но он любил меня, я знаю. И он знал, что у нас будет ребёнок.

Последние слова она произнесла еле слышно, словно боялась, что кто-то посторонний услышит её тайну. На кухне стало тихо. Даже часы на стене будто замерли.

— Родители говорили мне, что, наверное, он испугался ответственности и просто убежал, — тихо продолжила Оксана Дмитриевна. Но голос её наполнился твёрдостью. — Я знала, что это не так. И до сих пор уверена. Он очень любил свою работу, жил ею. Говорил, что не променяет её ни на что другое. И, как я тогда чувствовала, он очень любил меня.

Её голос дрогнул, и она глубоко вздохнула.

— А потом… он пропал. Просто исчез, будто его и не было. Родных у него не осталось — всех потерял на войне. Как и многие тогда. Даже спросить не у кого. Не одна я пыталась его найти — искали друзья, коллеги. Безрезультатно. Ни слуху, ни духу. Союз ведь большой…

Она замолчала, задумчиво глядя в чашку, а затем добавила почти шёпотом:

— Я даже думала, может, его забрали в соответствующие органы. Может, я всё-таки не знала всего о нём. Но нет. Нет. Я точно знаю, тут другое. Не знаю, что — но другое. Я в этом уверена!

История тронула всех.

— Ваша история очень грустная, — сказала Ира, утирая слезинку.

— А может, он рассказывал вам о каких-то новых проектах или вёл себя необычно? — практично поинтересовался Алфавит.

— Он говорил о будущем, строил планы… Но ничего странного, — ответила она. — Даже в день, когда исчез, был как всегда — спокоен, рассудителен.

Наступила тишина. Казалось, даже стрелки часов в углу замедлили ход. Потом все почти одновременно взглянули на время — и, словно очнувшись, начали собираться. Мы поблагодарили Оксану Дмитриевну за угощение и откровенность, пообещав обязательно сообщить, если что-то выясним.

Настроение было подавленным. История становилась всё загадочнее, но не ближе к разгадке. С первого взгляда — никакой мистики: человек исчез, такое случается. Страна огромная, время тяжёлое. Возможно, у него были скрытые мотивы. А может, он действительно сбежал от ответственности — такой вариант тоже нельзя исключать.

И всё же, судя по обстоятельствам, он действовал осознанно: если бы хотел исчезнуть просто так, зачем писать заявление на работе? Мог бы уйти тихо, без следов. Скорее всего, он хотел сделать всё правильно, действовал обдуманно, возможно, даже был готов объясниться, но что-то пошло не так.

Чутьё Оксаны Дмитриевны явно не подводило — это было что-то другое.

Серьёзных зацепок мы пока не обнаружили, оставался один вариант — вернуться в квартиру Виктора и попытаться найти статью. Правда, даже если удастся её отыскать, неизвестно, принесёт ли это результат. Зато у нас появится хоть какая-то улика — без неё наши рассказы воспринимались бы как фантазии или, в худшем случае, как бред.

Мы вышли в коридор, где висели картины и фотографии. Свет лампы, едва тёплый и желтоватый, бросал длинные тени, из-за чего лица на снимках казались живыми. Олег и Ира быстро прошли в прихожую и уже тянулись к обуви. Я шёл медленно и невольно задержался, вглядываясь в снимки, надеясь увидеть молодого мужчину — Григория. Но почти на всех фото Оксана Дмитриевна была либо одна, либо с дочерью и внучкой. Лишь на одном кадре мелькал мужчина, обнимающий дочь и внучку — явно не тот, кого мы искали, скорее всего, это был её зять.

Чтобы не толпиться в маленькой прихожей, Ира попрощалась и быстро выскользнула за дверь. Алфавит, задержавшись на секунду, посмотрел на меня — будто хотел что-то сказать, но передумал. Лёгким жестом показал, что они подождут снаружи, и вышел следом. Я уже собирался последовать за ними, когда взгляд вдруг зацепился за одну из картин.

На полотне была изображена узкая парковая аллея, уходящая вдаль. По обеим сторонам — чёрные силуэты деревьев, фонари, похожие на стражей, отбрасывали бледный свет. Скамейки вдоль тропы стояли пустые, кроме одной, почти утонувшей в тени. Там, в глубине мрака, сидела женщина — неподвижная, в старинном платье, словно сошедшая с портрета XVIII века.

Картина завораживала. От неё веяло холодом — не просто художественным, а живым, ощутимым. Хотелось отвести взгляд, но я не мог. Она казалась одновременно мрачной и пугающей, и притягательной своей таинственной силой.

— Красиво, правда? — услышал я за спиной голос Оксаны Дмитриевны. — Это Гриша написал.

Меня словно пронзило током.

— Извините, что вы сказали?

— Эту картину Гриша написал, — повторила она мягко. — Это его последняя работа. Последний подарок перед тем, как он исчез.

Она помолчала и добавила:

— Он был не только талантливый журналист. Он ещё был настоящий художник. Почти все иллюстрации в газете — его рук дело. Особенно к собственным статьям. Он никому не позволял к ним прикасаться. Говорил, что только он чувствует, как должно выглядеть написанное. Иногда его рисунки выглядели реальнее фотографий.

Я едва сдержал дрожь. По спине пробежала холодная волна. Перед глазами всплыла та самая иллюстрация из старой вырезки: пустые глазницы, контурные черты лица, смотревшие прямо из глубины бумаги. После всего услышанного сомнений не осталось — это была работа Григория Устинова.

— Скажите, Оксана Дмитриевна, а ещё картины Григория у вас есть? — осторожно спросил я, не отводя взгляда от тёмной фигуры на полотне.

— К сожалению, нет… — тихо ответила она, в голосе слышалась грусть. — Эта картина почти единственная память о Грише.

Я кивнул, всматриваясь в каждую деталь, будто пытаясь вытащить из теней и красок саму суть художника. В голове всё складывалось в тревожно чёткую картину: Устинов создавал иллюстрации для газеты, к своим статьям всегда делал их сам. Жуткая иллюстрация из вырезки — без сомнения, его рук дело. Стиль совпадал с женщиной на картине. Значит, с большой вероятностью именно он и есть автор статьи. А если так… то нить, ведущая к разгадке, ещё не оборвана. Если мы каким-то чудом сможем найти Устинова, то значительно приблизимся к разгадке таинственной истории.

Мы попрощались. Я пожелал хозяйкам квартиры спокойной ночи и поймал взгляд внучки Оксаны Дмитриевны — ясный, чуть смущённый, милый и завораживающий. Она улыбнулась. Я — в ответ.

Когда дверь закрылась, я будто вылетел на лестничную площадку. Не обращая внимания на темноту подъезда, выскочил на улицу. Воздух снаружи показался свежим и холодным. Ира и Алфавит уже ждали меня; их лица были хмурыми, но в глазах читалась смесь любопытства и тревоги.

Я почувствовал странное волнение: словно весь город на мгновение стал глубже, тише и загадочнее, а я нёс маленькую крупицу тайны, которая могла всё перевернуть. В груди щемило предвкушение — не только от догадки, но и от того, что появилась нить, ведущая в самую тьму этой истории. Ира бросила на меня быстрый взгляд, Алфавит молчал, скользя глазами по блокноту. Я невольно улыбнулся — предстояло удивить их и, возможно, вместе приблизиться к разгадке, к той самой истории, что будто жила собственной жизнью.

14

По дороге домой я пересказал ребятам разговор с Оксаной Дмитриевной. Говорил тихо — скорее по привычке, чем из осторожности. Мы шли по тихой улице — тёплый летний вечер сгущался, небо темнело, но ещё хранило мягкий отблеск заката. История Григория Устинова, его исчезновение, картина, иллюстрация — теперь всё складывалось в одну линию, и от этого становилось тревожно и волнительно одновременно.

Когда я закончил, Алфавит негромко хмыкнул:

— Всё это, конечно, звучит красиво… но не кажется ли тебе, что ты слишком разгорячился?

— Или это внучка Оксаны Дмитриевны произвела такое впечатление? — протянула Ира с лёгкой усмешкой, в которой сквозила ревнивая нотка.

— Ревнуешь? — отозвался я тем же тоном.

Она фыркнула, но глаза блеснули — то ли от раздражения, то ли от смущения.

Мы шли молча, пока где-то в листве не стрекознул кузнечик. Алфавит наконец заговорил — степенно, как всегда, будто читал лекцию:

— Я вот что хочу сказать. Повторюсь, но… Всё это было очень давно.

Он поднял руку, загибая пальцы:

— «А» — что может быть с человеком, исчезнувшим более сорока лет назад, мы можем только гадать.

Следующий палец.

— «Б» — куда он исчез, не знает никто. Ни тогда, ни сейчас.

И, чуть замедлившись:

— «В» — учитывая пункты «А» и «Б», а также массу других обстоятельств… наши шансы найти хоть какие-то сведения о нём примерно равны шансу выиграть главный приз в лотерею. То есть, как ты понимаешь, вероятность стремится к нулю.

— А я всё равно попробую, — сказал я, чувствуя, как внутри что-то загорается. — Пусть даже шанс один на миллион. Иногда ведь и лотерейный билет оказывается счастливым.

— Хорошее настроение — уже половина успеха, — сказала Ира и улыбнулась.

— Хорошее настроение, к сожалению, на статистику не влияет, — спокойно возразил Алфавит.

— Не будь пессимистом!

— Я не пессимист. Я реалист, — сказал он сухо и свернул к своей автобусной остановке, помахав нам на прощание.

Мы с Ирой остались вдвоём.

Вечер укрывал город мягким полумраком. Солнце спряталось за домами, но небо ещё хранило тёплый отсвет, и редкие окна светились жёлтым светом. Воздух был тёплым, но уже начинал остывать — лёгкая прохлада скользила по коже, напоминая, что день закончился. Мы стояли молча почти две минуты. Когда тишина стала казаться неестественной и я хотел распрощаться, Ира вдруг сказала:

— Игорь… я не хочу домой.

— И что ты предлагаешь? — спросил я, пытаясь скрыть замешательство.

— Можно просто погулять, — ответила она, — или… — она замолчала, будто подбирая слова. — Или зайти к тебе.

Я замер. Мы никогда не переступали ту невидимую границу — держались в рамках дружеских подколов и общих дел. Но сейчас в её тоне не было ни намёка на флирт. Скорее — простое человеческое желание не оставаться одной после всех этих странностей.

Я почувствовал, как внутри что-то ёкнуло: от неожиданности, от ответственности, от смущения.

Вспомнив, что дома никого нет — отец уехал в командировку, мама с ним, — я невольно усмехнулся. Он всегда говорил: «Приводи кого хочешь — друзей, девушек… Просто ведите себя прилично и квартиру в целости оставьте».

— Ну… можем зайти, — сказал я наконец. — Поболтать, чай сделать… или телевизор включить, если хочешь.

Ира чуть улыбнулась — устало, но по-настоящему, без маски. Мы медленно побрели по тихой вечерней улице к моему дому.

Проходя мимо одного из подъездов, заметили скопление людей и милицейскую машину. Летний вечер был тихим, воздух тёплый, но в нём витало напряжение: редкие прохожие останавливались, переглядывались, шептались. Почувствовав тревогу, я стал всматриваться в толпу. Подойдя ближе, заметил мальчика лет десяти — бледного, в круглых очках, заплаканного. Это был тот самый мальчишка, который возле подъезда говорил с приятельницей про рыжую ведьму. Он всхлипывал, пытаясь объяснить что-то милиционеру, но слова путались и застревали в горле.

От толпы отделился человек и направился к моему подъезду.

— Виталий Андреевич! — окликнул я, узнав соседа: коренастый мужчина с широкой грудью и крепкими руками, волосы уже седели, но лицо было твёрдым, суровым, с морщинами, которые делали его взгляд внушающим доверие.

Он замедлил шаг, и мы с Ирой поспешили к нему.

— Виталий Андреевич, что случилось? — спросил я, чувствуя, как напряжение сжимается в груди.

— Ребёнок пропал, — сказал он басом, крепко пожимая мне руку, глаза с тревогой оглядывали людей вокруг.

— Кто именно? Как это произошло? — спросил я, ощущая, как внутри поднимается холодок.

— Девочка, десять лет, последний раз видели её с Пашкой, тем пацаном в очках, — кивнул он в сторону мальчишки. — Потом она зашла в подъезд и… всё. Домой не вернулась. Мать подняла тревогу, милиция уже всё проверила — ни следов, ни свидетелей. — Он окинул толпу взглядом. — Пытаются найти хоть какие-то зацепки: соседей собрали, опрашивают. Я как раз мимо проходил — меня тоже спросили, не видел ли кого подозрительного.

Я нахмурился.

— И что-то известно? Они что-нибудь нашли?

— Ничего, никаких результатов, — развёл руками Виталий. — Самое интересное, смотри, там двух? — он махнул в сторону двух пожилых женщин, которых я часто видел на лавочке. Лавка была их постоянным местом. Старушки из тех, кто всё видит и всё знает в этом дворе. Ни одно событие не могло ускользнуть от их внимания.

— Так вот, — продолжил Виталий. — Эти две курицы, которые всё время кудахчут и сплетни распускают, видели, как девочка зашла в подъезд одна. При этом клянутся, что чужие туда ни до, ни после не заходили — только свои. А девочка пропала. Просмотрели, курицы… языки чесали обо всём подряд и ничего не заметили.

— Спасибо, — сказал я. — Я подойду поближе.

Взяв Иру за руку, я осторожно потянул её к толпе, стараясь разглядеть мальчика в очках и понять, что произошло.

— Постой, — окликнул Виталий и понизил голос почти до шёпота. — Говорят, менты прочесали весь подъезд. Дверь на крышу закрыта изнутри. Так что тот, кто девчушку похитил, явно не мог уйти через крышу. — Он наклонился ещё ниже и почти шёпотом добавил: — Я так думаю, у нас тут маньяк завелся. И ловить его надо именно в том подъезде, где девочка пропала.

Я пожал плечами, ничего не ответив на его предположение.

— Интересный дядя, — тихо сказала Ира, когда мы отошли.

— Да он нормальный, — ответил я. — Отец его знает, частенько к нам заходит в шахматы поиграть. Просто любит всё утрировать.

— А я ничего плохого и не говорю, — начала она. — Просто наши люди любят сразу в крайности впадать. Пропал ребёнок — и сразу маньяк. А может, девочка просто зашла к кому-нибудь в гости и засиделась.

Я вот, когда была маленькая, однажды пришла к подружке, мы играли, играли, устали и заснули. Её родители поздно с работы приходили, с нами сидела бабушка — и она тоже задремала в кресле. Родители подняли весь двор на уши, обзвонили всех соседей, а мы спокойно дрыхли. Потом родители подружки пришли, увидели нас на полу и бабку храпящую.

Сейчас это всё вспоминается с улыбкой, но тогда, ставя себя на место своих родителей, не знаю, как бы я себя повела. Наверное, если бы мой ребёнок пропал, тоже всех подняла бы и сразу милицию и скорую вызвала. Человек всегда склонен думать о самом страшном, — задумчиво сказала Ира.

После небольшой паузы она добавила:

— А может, девочка вообще куда-то сбежала и в подъезд не заходила, или тётки просто проворонили момент, когда она выходила. Немудрено — целыми днями сидеть на одном месте и болтать, тут всё смешается в голове.

— Может быть, — сказал я, хотя в глубине души понимал: этот случай не похож на простое недоразумение.

Мы подошли ближе. Толпа редела, люди расходились. Мальчика в очках уже не было — должно быть, отправили домой. Возле машины стоял милиционер и записывал что-то в блокнот. Когда мы приблизились, он поднял взгляд.

— Лейтенант Старовой, — представился он, убирая ручку в карман. — Проживаете здесь?

— Да, в соседнем подъезде, а что случилось, товарищ лейтенант? Говорят, ребёнок пропал? — спросил я.

Он кивнул, наклонился в салон машины, достал оттуда фотографию и подсветил её фонариком. На снимке — девочка с прямыми тёмными волосами и грустными глазами.

— Знаете эту девочку? Видели её где-нибудь? И если да, когда в последний раз? — его голос был спокоен, но в нём ощущалась напряжённая осторожность, привычная для подобных ситуаций. Ира отрицательно покачала головой.

На фотографии я узнал ту самую девочку, которая рассказывала про ведьму и спорила с мальчиком в очках. Фонарь мерцал, освещая фото, и мне вдруг почудилось, будто глаза девочки на снимке смотрят прямо на меня — пронзительно, будто прося о помощи. По спине пробежал холодок.

— Да, — ответил я, не отрывая взгляд от фотографии. — Видел её, мы ведь в одном дворе живём. — Я поднял глаза, посмотрел на подъезд, а потом на милиционера. — Но не сегодня. Мы только что пришли: была практика, потом зашли к знакомым, немного прошлись по городу, увидели толпу и решили узнать, что случилось.

Милиционер кивнул, не выражая эмоций, и что-то быстро записал в блокнот. Свет фонаря отражался от металлической ручки и коротко мигал на его лице, выхватывая из темноты сухие черты и усталый взгляд. После нескольких уточнений он записал наши адреса и отпустил нас.

Мы отошли на несколько шагов, когда послышался скрип входной двери подъезда. Я с тревогой обернулся. Люди разошлись, и из подъезда вышел человек в форме, в руках небольшая папка. Он быстрым шагом направился к машине. Через несколько секунд донеслись приглушённые голоса других сотрудников. Я остановился за кустарником, придержал Иру за руку, жестом попросив молчать.

— Ну что, есть какие-нибудь результаты? — спросил тот, что только что с нами разговаривал.

— Никто ничего не видел, не слышал. Пацан вообще какие-то небылицы рассказывает — про нечистую силу. Я даже записывать не стал, — отозвался второй. — Детский бред.

— А что именно говорит? — заинтересовался первый.

— Будто ведьма её забрала, рыжая, говорит. Пацан уже немаленький, а всё в сказки верит — в ведьм, в Деда Мороза… Вот тебе и советское материалистическое воспитание, — с усмешкой добавил он.

— Ведьма… бред какой-то, — устало произнёс первый.

Дверь подъезда скрипнула, и наружу вышел третий милиционер. Он снял фуражку, вытер лоб и подошёл к машине.

— У меня ничего, — сказал он, качая головой. — Обошёл всех оставшихся соседей, весь подъезд проверил, в подвал спустился — всё чисто. Куда она могла деться, хоть убей, не пойму.

— Да уж… мистика, — буркнул кто-то.

— Хоть что-то надо начальству предъявить… иначе нам самим потом устроят «мистику». Девчонка непростая, дочка большой шишки, поэтому нас и дёрнули так быстро, — произнёс один из них. — Так что… совсем ничего не нашёл?

— Да кое-что поднял, — ответил тот и достал из кармана небольшой бумажный конверт. — Не уверен, что это поможет, но пусть лаборатория посмотрит. Возможно, следы с места нападения?

Когда луч фонаря скользнул по конверту, милиционер аккуратно приоткрыл его. В узкую щёлку света я разглядел внутри несколько длинных волосков. Они странно поблёскивали, будто медные, — неестественно рыжие, слишком яркие для такого тусклого освещения.

— А может, и не такой уж бред, — тихо сказал первый милиционер. — Может, пацан не всё выдумал. Давай это на экспертизу. Ведьма — не ведьма, а мало ли…

Они переглянулись, потом все трое сели в машину. Красные огни мигнули и исчезли за поворотом. Во дворе снова стало тихо.

— Ты всё слышала? — спросил я, повернувшись к Ире.

— Да, — ответила она, всё ещё глядя на пустую улицу. — Думаешь, детская страшилка — совсем не страшилка?

— Знаешь, после всего, что произошло, я уже и не знаю, что думать. Столько совпадений, чертовщины… я уже не уверен, что есть граница между выдумкой и реальностью, — тихо сказал я.

Ира пожала плечами. Мы подошли к лавочке у подъезда и сели. Вечер был тёплый и тихий, пахло нагретым асфальтом, цветами и горьковатым дымком от чьего-то мангала. Сверху, между домами, темнело небо, где мерцали первые звёзды. Ира прижалась ко мне поближе.

— Зайдём? — спросил я негромко.

— Погода чудесная. Давай ещё немного посидим, — ответила она, закрыв глаза, и опустила голову мне на плечо. От её волос исходил яблочный аромат.

Я кивнул. В такие вечера всё вокруг будто замирало, только где-то далеко слышался гул поезда.

— Всё-таки… — произнёс я после паузы. — Начинаю верить, что городские легенды не просто страшилки. Иногда они могут стать реальностью.

— Что ты имеешь в виду? — тихо спросила она, не открывая глаз.

Я на мгновение задумался. Мне не хотелось рассказывать о подслушанном разговоре между мальчиком и той самой пропавшей девочкой — внутренний голос подсказывал, что этого лучше не делать. Вместо этого я глубоко вздохнул и начал рассказывать другую историю… не менее загадочную и тревожную.

15

Эту историю мне рассказал двоюродный брат примерно двенадцать лет назад. Возможно, я что-то приукрасил или перепутал за давностью лет, но суть, думаю, передаю верно. Антон был старше меня на три с половиной года — разница вроде бы небольшая, но в детстве она казалась огромной. Для меня он был почти взрослым: смелым, уверенным, с лёгкой насмешкой и загадочной улыбкой, будто знал то, чего не знали другие.

Антон обожал рассказывать страшилки. Особенно по вечерам, когда над деревней ложился сумрак, а за окном трещали кузнечики и где-то вдалеке ухала сова. Он садился на край кровати, хмурил брови и, глядя в одну точку, начинал тихо и серьёзно говорить — без тени улыбки, будто всё происходило на самом деле. Мне тогда казалось, что именно в этом и заключалась его сила: он сам верил в каждое слово, и слушатели тоже начинали верить.

Теперь-то я понимаю: моя реакция его забавляла. Что может быть смешнее младшего брата, который, съёжившись под одеялом, боится пошевелиться? Потом, конечно, доставалось нам обоим: ему — за то, что пугает, мне — за то, что снова «наслушался ерунды» и потом сам не сплю, и не даю ночью спать всей семье — ворочаюсь, вздрагиваю, вскрикиваю.

Но, несмотря на страх, я ждал этих рассказов с нетерпением. В них было что-то особенное — сладкое предвкушение ужаса, которое манило обратно, даже если после я не мог уснуть до рассвета.

Каждый вечер, когда солнце опускалось за деревья и над полями тянулся туман, мы выключали свет и устраивались либо в комнате, где от луны по стенам ползли отблески, либо во дворе — на старой скрипучей лавке у колодца. Иногда послушать Антона приходили и наши друзья. Стоило ему начать рассказ, как разговоры мгновенно стихали — все замолкали и, затаив дыхание, слушали моего двоюродного брата.

Из всех его историй одна запомнилась мне сильнее других. Антон уверял, что сам там был. Он даже рассказывал её иначе, со странной настороженностью. Брат тогда явно нервничал: часто оглядывался, сбивался, словно боялся, что его кто-то подслушивает. Впервые я видел его таким. С тех пор мне кажется, что именно эта история была не выдумкой.

По словам Антона, всё произошло за месяц до его приезда к бабушке.

Трое ребят, включая Антона, собрались в квартире Кирилла.

Кирилл был самым тихим и незаметным в их компании. Типичный ботан — тонкий, сутулый, всегда в поношенной школьной форме, великоватой в плечах. На переносице — очки в тонкой металлической оправе, застёгнутые резинкой, чтобы не сползали; волосы аккуратно приглажены, будто он только что вышел с линейки. В портфеле — вечный набор отличника: тетради с идеальными полями, учебники, обтянутые обложками из серой бумаги, и пенал, в котором каждая ручка лежала строго на своём месте.