Проводник

Он говорил тихо, иногда едва слышно, словно боялся сказать что-то не то. К тому же был трусом и ябедой. Даже сейчас я не понимаю, почему Антон вообще с ним водился; вероятно, тот делал за него домашние задания или давал списывать.

Был обычный, скучный вечер — тишина и сумерки давили одинаково, делать было абсолютно нечего. Вдруг один из парней, Славка, высокий и широкоплечий, с острым взглядом и всегда чуть дерзкой ухмылкой, предложил развлечься — вызвать кого-нибудь из потустороннего мира.

Славка был настоящим заводилой: забияка, который любил подначивать остальных, дразнить и подталкивать к глупым поступкам. Его смелость и дерзость часто граничили с безрассудством, а глаза искрились, будто он уже предвкушал чужой испуг и собственную славу.

Идея, конечно, сначала показалась дурацкой. Кирилл даже не хотел слушать о таком. Он боялся и терпеть не мог любые разговоры о потустороннем. Всё это было частью воспитания его родителей, особенно матери, глубоко набожной и верующей. Каждое упоминание о призраках или тёмных силах вызывало у неё дрожь, а сын, растущий под её строгим присмотром, перенял эти страхи почти полностью.

Но перед лицом более уверенных и дерзких сверстников Кирилл оказался бессилен. Давление оказалось сильнее, и он, хоть и дрожа изнутри, поддался — тихо, робко, словно согласие могло защитить его от собственной трусости.

Мой брат и Славка начали спорить, кого именно вызывать, всё время наблюдая за тревожной, почти окаменевшей реакцией Кирилла. Казалось, каждое упоминание потустороннего существа заставляло его дрожать.

Кто-то предлагал «весёлого гнома», кто-то — «призрака с чердака», кто-то — «тёмного человека». Кто-то даже вспомнил про «матерного ежика», какого-то местного персонажа, о котором я впервые тогда услышал. Каждый из вариантов требовал своих условий: свечи, зеркала, воду, соль, нить, какие-то слова.

Взвесив все варианты, компания остановилась на пиковой даме. О ней толком никто ничего не знал: одни считали её духом мщения, другие — ведьмой, третьи — просто школьной выдумкой, передаваемой из уст в уста.

Но именно эта неопределённость подогревала интерес, а ещё больше — реакция Кирилла. Когда упоминалась пиковая дама, он побледнел, задрожал, глаза забегали, руки сжались в кулаки. Решение было очевидным: именно её они и будут вызывать.

Ритуал был простым, но зловещим: требовалось зеркало, свеча и колода карт. И, разумеется, произнести слова вызова — провести тёмный, ночной обряд.

Они выключили свет, зажгли свечу, приготовили карты и шёпотом начали произносить заклинание, когда вдруг входная дверь с грохотом распахнулась. Антон говорил, что все трое подскочили так, будто пол под ними провалился. В проёме стояла тёмная женская фигура — силуэт, вырезанный на фоне тусклого коридорного света. На долю секунды показалось, что это и есть та самая пиковая дама.

Но вскоре фигура заговорила — точнее, закричала, и стало ясно: это мама Кирилла, хозяйка квартиры.

Она замерла на пороге, глаза сверкали яростью, а когда увидела свечу и зеркала, словно удар молнии прошёл по комнате. Наорала на ребят так, что у всех троих зазвенело в ушах:

— Чертовщиной! — кричала она. — Вы гневите Бога!

Женщина была глубоко набожной. Иконы над каждым дверным проёмом, кресты на стенах, ежедневные молитвы — всё это делало любое упоминание нечисти смертным грехом в её глазах.

Ребят она выгнала мгновенно, не давая опомниться. Кирилл стоял бледный, плечи опущены, молчал. Руки дрожали, а глаза бегали по комнате, словно он пытался спрятаться от собственного страха.

Выскочив из квартиры, ребята с хохотом помчались домой, смеялись и подталкивали друг друга, будто пытаясь сбросить напряжение. Но когда подошли к своему подъезду, Славка стал серьёзным. Он остановился, посмотрел на моего брата и сказал тихо, почти шёпотом:

— Перед тем как на пороге появилась мама Кирилла, мне показалось… что в зеркале я на мгновение увидел тёмный женский силуэт. — Он помолчал, сжимая плечи, словно боясь признаться себе. — Тогда я даже не успел испугаться — дверь распахнулась, и всё внимание переключилось на маму.

Антон выслушал Славку, но не стал спорить. Возможно, другу это привиделось, сыграло детское воображение; возможно, это была лишь игра теней, отблесков свечи и гнетущей атмосферы. А может, он действительно видел её.

В тот момент брату трудно было определить, но внутри пробежал холодок.

Оставалось странное, давящее ощущение: обряд, начавшийся как простая детская шалость, каким-то образом открыл дверь в мир, где прячется нечто гораздо более опасное и необъяснимое, чем они когда-либо могли себе представить.

Ночью Антона разбудил вой сирены — резкий, пронзительный, разрывающий тишину. Он подошёл к окну. У соседнего дома, где жил Кирилл, прямо у подъезда стояли машины милиции и «скорой». В свете фар мелькали силуэты. Кирилла вели к машине — он был закутан в одеяло, на голове повязка, вся в пятнах. Он кричал что-то неразборчиво, но так громко и отчаянно, что мороз пробегал по коже. Потом вынесли носилки. На них лежало тело, накрытое простынёй.

Позже Антон тайком подслушал, как знакомый его отца, работавший в милиции, рассказывал о случившемся. Тот говорил, не веря собственным словам:

— За все тридцать лет службы я никогда такого не видел, — говорил он тихо, с дрожью в голосе. — Когда нам позвонили, мы едва поверили: мужской голос на том конце трубки бормотал, что жена мертва, а ребёнок весь в крови.

Мы приехали — отец стоял на улице, весь дрожал. Говорил невнятно и отказывался заходить в квартиру. А когда я вошёл… мне самому стало дурно. Жена лежала ничком на полу, а рядом, в луже крови, раскачиваясь, сидел сын. Он выколол себе глаза, вставив в каждый по карандашу, и время от времени выкрикивал диким голосом:

— Уходи! Не хочу тебя видеть!

На вопросы не отвечал, только кричал, и сразу было видно: парень сошёл с ума. Мать, как потом сказали врачи, умерла от разрыва сердца — скорее всего, от того, что она увидела.

⁂

Всё это время Ира слушала молча, положив голову мне на плечо. Глаза её были закрыты, лицо спокойно — будто пыталась убедить себя, что это просто история. Когда я закончил, она медленно открыла глаза и тихо сказала:

— Твоя история… очень похожа на детскую страшилку.

— Я знаю, — ответил я. — Только в этой страшилке есть одно «но».

Она приподняла брови, ожидая продолжения.

— Когда брат закончил рассказ, — сказал я, — все, конечно, посмеялись. Дескать, опять напугал младшего. Но Антон тогда впервые не улыбнулся. И даже сказал, что эту историю печатали в местной газете. Обещал в следующий раз принести показать.

— Показал? — спросила Ира.

— Нет. Бабушки не стало, дом в деревне продали, и мы как-то стали меньше пересекаться. Так и не получилось увидеть доказательств.

Я замолчал.

Ира долго смотрела на меня, будто пытаясь понять, шучу ли я. Потом отвернулась, посмотрела в темноту двора.

Ветер шевельнул листву, где-то хлопнула дверь, и воздух вокруг стал чуть холоднее.

— Без доказательств сложно верить. Хотя, судя по тому, что мы нашли, всё возможно. А если подумать, можно и рационально объяснить. Может, он действительно был ненормальным, этот пацан-ботаник, — предположила Ира. — Выколол себе глаза, а мать просто вернулась домой и не выдержала, увидев всё это. Вот и умерла от шока. А твой брат что-то где-то слышал или прочитал — о чём я, опять же, сомневаюсь, — чтобы сильнее вас напугать, придал истории мистический налёт и придумал, что сам в этом участвовал. Ты же сам говорил, он любил приукрасить.

— Не отрицаю, — ответил я, задумчиво глядя в темноту. — Но тогда я был совсем пацаном, и мне всё показалось слишком правдоподобным. Может, они действительно вызвали что-то злое, а может, просто у этого Кирилла психика не выдержала — материнские проповеди, издёвки сверстников… всё накопилось.

— А где сейчас твой брат? И что с тем Кириллом? — спросила Ира.

— У Антона всё в порядке: живёт там же, работает, женился. А про Кирилла — не знаю. Никогда не интересовался. Может, при случае спрошу.

Она чуть улыбнулась и протянула руку, касаясь моих пальцев.

— Всё-таки я почти уверена, что всем этим историям есть логическое объяснение. И пропаже той девочки, — она кивнула в сторону соседнего подъезда, где темнели окна. — И тому, что случилось с Виктором. И даже той странной газетной вырезке.

Я усмехнулся, но в улыбке не было радости.

— Эх, какая же ты смелая и рассудительная стала. Было бы здорово, если бы так и было… Но пока я не могу найти никакого логического объяснения, одни только загадки.

— Просто нужно смотреть на вещи трезво, — сказала Ира, уже тише. — Я всегда старалась быть рассудительной. Если хорошенько подумать, многое можно объяснить и не бояться. Хотя… иногда меня тоже пробирает страх. Мы ведь все немного боимся темноты, правда? — Она опустила взгляд.

— Может, и правда всё можно объяснить, — сказал я. — Но то, что произошло с Виктором, всё равно осталось непонятным. Сердце это было или что-то другое — мы просто не можем знать. Мы ведь даже не навестили его на кладбище.

— Ты же не собираешься идти туда ночью, и тем более искать там разгадки? — Ира выжидающе посмотрела на меня, глаза блестели в полумраке.

— Ну, сейчас, конечно, нет… — ответил я, — но сходить надо обязательно.

— Надо, — почти шёпотом согласилась она и снова положила голову мне на плечо.

От её дыхания по коже побежали мурашки. А когда она поцеловала меня в шею, всё внутри перевернулось. Если и мелькнула мысль, что это неправильно, — я не стал её слушать. Её губы были горячими, нетерпеливыми, и с каждым поцелуем в голове становилось всё меньше мыслей. Только огонь.

— Мы зайдём к тебе, — прошептала она. — Ненадолго. А то домой поздно возвращаться…

Ночь была тихой, улица погружена в темноту, лишь свет фонарей мягко отражался в окне. Я повернулся и поцеловал её в ответ. Дальше всё словно растворилось в тумане: смешались тепло тела, сердцебиение, удары адреналина — мир сжался до этих мгновений.