Была деревня Соколовка

Вскоре рядом с ней появился и хозяин семьи с красивой радужной расцветкой на груди. Потом я его часто видел. Он бегал среди грядок, перепархивал по кустам и пел свою малиновую песенку. Спустя некоторое время он и его серенькая подруга стали усиленно ловить насекомых и носить их в малинник. Сначала я не решился приблизиться к гнездышку, но любопытство взяло верх. Поймав жучка и несколько гусениц, я осторожно раздвинул траву над гнездышком, и увидел: пять большеротых, голых и слепых головок тянутся ко мне. Юные птички даже прося корм, не издавали ни единого звука, каким-то образом зная, что здесь, в полевых условиях жизни, для них, беспомощных и беззащитных, лучшая защита, это – сидеть тихонечко, соблюдая конспирацию. Я нанизал насекомых на тонкий прутик, поднес мохнатую гусеницу одному птенчику. Желтый ротик раскрылся, один миг – и гусеница проглочена, потом и все остальные приняли угощение. Молча требуют еще. Но вдруг над головой раздается шум крыльев, и вот уже на малиновой веточке покачивается с добычей мама. Я поскорее ушел от гнезда.

Долгое время я не решался тревожить птичек. Но как-то мне захотелось показать жене открытое мной чудо. На этот раз я увидел не голых беспомощных малышей, а оперившихся, почти уже взрослых птичек. Они затаились, спрятав головки друг под друга, а птенчик, сидевший из-за недостатка места на спинках своих собратьев, втянул головку в себя. Я осторожно взял его. Маленькая, почти невесомая малиновка неподвижно сидела у меня на ладони. Глазки-бисеринки темненькие – открыты и смотрят любопытно и осмысленно. Жена сняла с листьев какую-то букашку, и хотела на соломинке преподнести это угощение, но, как на грех, таковой под рукой не оказалось. Тогда я взял букашку пальцами и поднес к клювику птенца. В тот же миг мы услышали громкий отчаянно-тревожный крик: «Чи-чи-лик!», ладонь моя опустела мгновенно, мгновенно опустело и гнездышко. Молодые малиновки так стремительно выпорхнули, что мы и не заметили, куда они попрятались.

Жена меня упрекала: «Корм-то на палочке нужно подносить, чтобы подумали они, что это в клюве». Да и я это знал, но не было же под рукой этой палочки, да еще бывали случаи, что брали у меня птенцы из рук, и – ничего такого не случалось.

Я был зол на себя – как они теперь без гнезда? Поди, разыщи их, а найдешь, так разве усадишь на место. На следующее утро проверил гнездышко. Оно оказалось пустым. Только росинки вспыхивали, переливаясь в солнечных лучах, по краям птичьего домика. Я совсем расстроился.

В полдень, однако, настроение мое улучшилось. Я увидел: малиновка-мама с клювом, полным козявок, юркнула в кусты, а через минуту выпорхнула обратно уже без добычи. Потом в малиннике я увидел, как через тропку перебегают какие-то маленькие, юркие комочки. А дня через четыре малиновок вдруг стало больше. Они беззвучно появлялись то на картофельном участке, то на овощных грядках, то среди ягодных кустарников, и так же беззвучно исчезали.

Вероятно, это были повзрослевшие малыши. Такого же мнения придерживался и сосед по участку, пенсионер, которому я рассказал обо всем. «Раз прилетели твои птички с кормом, то все их пичужки целы, - заверил он, - сейчас они уже сами козявок ловят. Не пропадут».

Малиновки каждый год в одном месте птенцов выводят, но в гнездышко я с тех пор не заглядываю. Я хорошо помню тревожный крик птенца, чувствую за собой немалую вину перед маленькими, почти невесомыми птахами, что с такой доверчивостью поселились рядом с нашим садовым домиком.

Февраль 1984 г.

САВРАСЫЙ

Был этот конек, несмотря на свой небольшой рост, нраву свирепого и непокорного. Песчано-желтой окраски с черно-коричневой полосой вдоль хребта. Приезжий калмык, что гнал гурт скота на летние выпаса, увидев Саврасого, с восхищением прищелкнул языком: «Сауран!» Что это означало, для меня, тогда еще деревенского мальчика, было неведомо. Кажется, он был восхищен этим маленьким коньком. Так или иначе, но от этого мне было мало радости.

Как говорила мама, колхозу он достался тогда, когда в разоренные после войны хозяйства пригоняли боевых и ездовых коней, что были в армии теперь лишними. Была в нем необыкновенная злость и выносливость. Даже при ловле его, даже спутанного, мне частенько доставалось то кованым копытом, а то и зубами за лицо. Я внимательно следил за его поведением, и при случае мне все же удавалось увернуться или закрыть лицо. По правде говоря, я его боялся, когда приходилось его ловить перед работой, однако приходилось это делать. Было у него и достоинство: маток с жеребятами он держал под своей опекой, хотя и был мерин, не уступал этого даже крепким жеребцам.

Как-то мне его нужно было срочно поймать. Однако он лягался, скалил зубы, становился на дыбы, пытался бить копытами, хотя и был стреножен. Сегодня он был в каком-то остервенении, и мне пришлось от него отказаться. Саврасый, стреноженный, при моем приближении лягался, щерился и скакал в разные стороны, и весь табунок лошадей следовал за ним. С трудом мне удалось поймать рослую гнедую кобылу. Наконец, после долгого брожения по высокой росистой траве, я, весь продрогший и промокший, взобрался с высокого пенька на лошадь и хотел было ехать, как вдруг увидел, что спутанный Саврасый вернулся от табунка, быстро поскакал к пойманной гнедой, и не успел я сообразить, в чем дело, как резкая боль от крепких копыт обожгла мне бедро и ногу. Я моментально свалился с лошади, и где-то в затуманенном от боли и падения сознании мелькнуло: «Убьет!» Гнедая, теперь свободная, тут же галопом убежала к табунку, наступила на волочащийся по земле повод, освободилась от уздечки. От сильного падения и боли в ноге я потерял сознание.

Через какой-то промежуток времени я почувствовал тень на лице. Что-то мягкое коснулось моих губ, щеки, исчезло. Опять коснулось, и теперь уже ясно слышу прикосновение лошадиных губ и ласковое негромкое ржанье: «И – хо-хо-хо!» Не открывая глаз, пытаюсь угадать, кто же это? Гнедая вернулась, или другая лошадь? Но передо мной, вернее, надо мной, стоит… Саврасый. Я не узнаю его, так он изменился: глаза его, обычно злые, сейчас смотрят на меня добро, сострадательно, пытливо. Уши его, только что зло поджатые, теперь повернуты вперед – ко мне, он стоит надо мной, склонив свою желто-песочную голову, обдавая теплым дыханием. От этого мне щекотно, и я легонечко отталкиваю ладонями его бархатные губы, пытаюсь встать, но встать не могу. И тогда он поднимает умную свою голову в сторону деревни, ржет призывно-громко в расстилающий туман. Явно зовет на помощь.

Я поднимаюсь с огромным трудом, болит нога, бедро, сильно ушибленная при падении спина, голова от боли затуманена. Оглядываюсь. Табунок лошадей в тумане пасется. Шагах в десяти нахожу в росистой траве уздечку с оторванным поводом, кое-как связываю. Саврасый ждет. Спокойно. Я уже не боюсь его, он добрый и участливый, покорно стоит, дает взнуздать себя, распутать. Он ждет, подставляет свой бок. От боли, не помня как, с того же пенька кое-как взбираюсь на его спину, и он осторожно трусит к деревне. Я еле держусь на нем, а в одном месте срываюсь и падаю на укатанную и окаменевшую от зноя дорогу. Опять чувствую на лице его теплое дыхание, мягкие губы, чуткие ласковые ноздри, слышу его просящее: «И-хо-хо!» - вставай, значит. Но встать я уже не могу…

Подняли меня деревенские мужики. Оказывается, Саврасый прибежал в деревню и долго крутился возле деревенской конторы, ржал, бил копытами в крыльцо. Увидев, что на нем узда, люди обратили на него внимание. Однако в руки он им не дался, а трусцой побежал, оглядываясь на деревню, в поле. Поняв, что он зовет за собой, мужчины пришли мне на помощь. Потом из окна сельской больницы я увидел, что Саврасый понуро топчется у заборчика перед зданием больницы, ржет, поглядывает в его сторону, в сторону моего окна…

Прошло много времени, но мне до сих пор помнится этот небольшой песочно-желтый конек с черно-коричневой полосой по хребту, такой злой, такой милосердный и умный. Спасибо тебе, Саврасый, ты на всю жизнь научил меня любить и ценить братьев меньших. Спасибо тебе, Саврасый…

…А что означает слово «сауран», я до сих пор не знаю, и только гадаю: добрый, злой, желтый, маленький или красивый? Это известно только тому пожилому проезжему калмыку, что был так восхищен этой маленькой желтой лошадкой.

Июль 1984 г.

ВПОЛНЕ ОХОТНИЧЬЯ ИСТОРИЯ

- Да не стрелял я в них, я их только за лапы стаскивал, - отвечал мне хороший мой знакомый, когда я решил разузнать, как ему в компании охотников-любителей удалось добыть прошлой осенью, в ноябре, двух волков – матерую волчицу и переярка, а третьему, тоже переярку, наверняка раненому, все же удалось уйти.

К моей просьбе рассказать, как было дело, он отнесся без энтузиазма. Но, видимо, учитывая наши давнишние приятельские отношения, мой собеседник поведал для меня интересную историю.

- Поехали мы с братаном под Убинку после октябрьских праздников на боровую, куропаток там в одном месте каждый год тьма бывала, зайчишка среди полей в заболоченных колках и ночью на озими, днем в чаще хоронятся - место хорошее, дичь еще водится. У одной деревеньки мужичок встретился на лошади, копешку сена вез на телеге, поведал, что волки в окрестностях объявились. Признаться, волки мало нас интересовали – зверь этот умный, хитрый и весьма осторожный, днем встреча с ним маловероятна, да и не готовы мы были – в патронах дробь «тройка» и еще помельче. У леса, где всегда транспорт оставляли, встретили еще двоих охотников барабинских, знакомых по прошлогодней охоте. Поговорили, цепью, как обычно, двинулись по заболоченному кустарнику, березовой молодой поросли. Я шел самый крайний, дважды поднимал с лежки зайцев, но в кочкарнике, высокой траве они быстро исчезали – я не успевал сделать и выстрела. Не слышал я и выстрелов со стороны моих товарищей по охоте, а брат мой, что шел слева, и совсем исчез – ни голоса, ни выстрела, даже веточка не хрустнет, будто я совсем один. Наконец, мне удалось выстрелить по дичи – шагах в десяти неожиданно выпорхнула пара куропаток. Я выстрелил по одной, по другой, но упала одна, вторая же – сразу заметил, что неудачно, крыло лишь сломал. На поиски отправился нехотя, безо всякой надежды найти в таком закочкаренном кустарнике, траве и буреломе подраненную птицу, сам знаешь. Но разыскал я ее неожиданно быстро, добивать выстрелом не стал, надеясь поймать. Раза три она была уже почти в моих руках, но всякий раз у меня оставались только перья, а куропатка, выскользнув, пыталась скрыться в чащобе. Наконец, выбившаяся из сил, раненая птица зацепилась перебитым крылом в густом валежнике, оказалась в моих руках. Только прибрал добычу в сумку, как слышу оглушительный дуплет, за ним – второй, и оба в мою сторону. Часть дроби от выстрелов пробилась сквозь кустарник ко мне, завизжала шагах в двух от меня, секанула по кустам за мной. Я присел, ругая спутников за неосторожность, хотел только закричать на них, как новый дуплет опять ударил в мою сторону, срезанные дробью веточки посыпались с куста, под которым я только что изловил раненую куропатку. Тут я заорал приятелям, что было мочи. Хотел было подняться, как новый выстрел секанул по кустам чуть в сторонке. Тогда я опять что было мочи заорал: «Да вы что, совсем очумели! Сдурели!» Думал, зайчишку окружили, да мажут по нему, мазилы. Но вот слышу голоса: «Туда, туда ушел, держи!» Ну, думаю, охотнички, так вашу растак, заяц шалопутный и то от вас ушел, столько патронов спалили, меня тут в страхе под кустом держат. Совсем залег под куст, кричу им и слышу ответ: «Жив, что ли?» Выходи!» Совсем я тут озлился, поднялся из-за куста, иду на их голоса, не иду – переваливаюсь через кочкарник, продираюсь сквозь густой кустарник вперемешку с высоким камышом, ломлюсь через бурелом, валежник. Наконец, добрался до прогалины, вижу – стоит братец мой, ружьем машет, выходи, мол, не бойся. Окрестил я его в сердцах трехэтажным отборным словом, как вижу – барабинский охотник, что подальше стоял, ружьем мне показывает на землю, а там что-то серое, большое. Подхожу с удивлением, с опаской. Барабинец заметил: «Наповал слегла. Сама, волчиха».

Зверь матерый, злобно оскаленный желтоватыми клыками в мою сторону, лежал на правом боку. С виду его можно было даже принять за большую собаку, но окраска шкуры была для собаки весьма необычной, а злобный оскал клыкастой пасти и вовсе опровергал это первое обманчивое впечатление. Ниже левого глаза зверя, к серо-палевому стоячему уху кровила тяжелая дробовая рана с близкого расстояния. Вторая, такая же – под лопаткой в левом боку. Видимо, обе раны были смертельными для матерого зверя. Вторая рана, видимо, только опрокинула уже мертвого, но все еще бегущего зверя, на правый бок. Суховатые серо-желтые выносливые лапы застыли в отчаянном, но осторожном беге.

- Глянь, - сказал мне барабинец и тронул меня за локоть. Я поднялся с корточек. Брат стоял метрах в сорока от нас с ружьем наизготовку, направленным под черную развесистую коряжину.

- Этот наповал, а этот поднялся, - сказал как-то спокойно барабинец. Он ткнул стволом под коряжину: «Небось, теперь не уйдет». Под коряжиной я заметил второго зверя, и он поразил меня своим взглядом – тяжелым, обреченным, полным ненависти. Руки невольно взяли ружье наизготовку. Подошли ближе, ружья наизготовку. Ранее я не верил россказням, что раненый волк бросается на охотника. Теперь же взгляд, полный ненависти, обреченности и достоинства, умный, тяжелый взгляд буквально пронизывал меня. Ни у кого в жизни не приходилось мне видеть такого взгляда. «Без сомнений – кинется», - представил я. Кинется безмолвно, уверенно, отважно. Кинется в любой обстановке, выгодной или невыгодной для него, все равно кинется в жестокую последнюю схватку, и в ней пощады не жди – терять-то ему нечего. Невольно где-то под замершим моим, оцепеневшим от этого взгляда сердцем, ярко вспыхнула искра огромного уважения к этому серому зверю. Подошли ближе, зверь сидел на задних лапах и не пытался ни броситься на нас, ни убежать. В груди кровила сквозь шерсть рана, вторая рана кровила в хребте у самого зада. Она и была для него роковой – от нее парализовало задние лапы. Те сорок метров от того места, где лежала убитая волчица, до сухостойного дерева были для волка последними.

Я обломил валявшуюся сухую осинку толщиной с руку, очистил от сухих веточек, барабинец вооружился дубинкой покрепче. Обреченный зверь спокойно и молча наблюдал за нами. Я приблизил палку к морде зверя – реакция была мгновенной: точные, мощные челюсти цепко сомкнулись на деревяшке. Дерево хрустнуло, я потянул дубинку, но вырвать ее было невозможно. Ни взад, ни вперед, ни крутнуть ее – широко расставленные лапы прочно упирались в осеннюю землю, из раны в широкой груди закапала густая черная кровь. Барабинец, подойдя с другой стороны, своей дубиной сделал несколько ударов по голове зверя, волк повалился на бок, но моей дубины не выпустил. Так я вытянул его на ней из-под коряжины. Палку потом высвободили, все мы и подошедший второй барабинец подивились следам зубов на ней.

По едва заметным следам на траве, кочках, по крови пошли искать третьего раненого волка. Занятие это было не из легких, мы быстро вымотались, следы терялись в дремучем болотном леске с высокими кочками и валежником. Снегу почти не было, шли только по следам крови. Они сквозь чащобу и валежник привели нас в заболоченный глухой колок, прошли через замерзшую болотину и скрывались в высоком камыше. Лед был еще тонок, я и один из барабинцев провалились в ледяную воду по пояс. Лед проваливался и дальше, под студеной водой – не менее студеная топкая болотная няша. Дальше идти было бесполезно. Мы вернулись к добыче.

Здесь я приволок убитого волка к лежащей на поляне волчице, здесь мы отдохнули, подсушились. Я получше рассмотрел добытых зверей. Волчица была много крупнее второго. Окраска их была не серая, трудно даже сказать какая, в ней смешаны все краски осеннего леса и поля, красивая окраска, только не серая, и звери даже мертвые были по-своему красивы.

Потом мы уже установили. Волков с дневной лежки поднял я. И вовсе не выстрелами, когда вылетали куропатки, а когда я ломился за раненой птицей. Совсем близко от того места, где я поймал подраненную куропатку, мы обнаружили их лежку. Всего было шесть зверей – три следа уходили к месту, где были добыты звери, три в противоположную сторону, в заболоченные дебри. Умные хищники после моих выстрелов, видимо, чувствуя себя в полной безопасности, выжидали, но когда я начал ломиться в их сторону за раненой птицей, метнулись в разные стороны, потеряв всякую осторожность.

Брат с барабинцем услышали мои выстрелы, сошлись на небольшой прогалине, чуток передохнули, тронулись дальше. Оглянулись на шум и топот сзади - перепуганные мною звери мчались наметом по траве и кочкарнику, что почти никогда не случается с этими хищниками. Брат стрелял первым в набежавшую на него волчицу с расстояния не более пятнадцати метров, барабинец сдуплетил в следом набежавшего переярка тоже с близкого расстояния – шагов с двадцати. Волчица свалилась сразу же, переярок тоже упал, но тут же следом выскочил другой переярок. Брат едва успел вставить только один патрон, выстрелил в него, тот крутанулся и шмыгнул в чащу. Они кинулись за ним, но вернулись, услышав мой крик. Скошенный выстрелом барабинца переярок медленно поднялся и дошел до коряжины, там и свалился с парализованной задней частью и лапами. Там я их всех и увидел.

Потом мы ездили туда, искали третьего. Нашли в том околке, где провалились, его лежку, кровь, но сам ушел, зализал рану, отдохнул – выстрел дробью-«тройкой» с тридцати-сорока метров для него… не куропатка все же.

- Нет, сам я не стрелял в них, только за лапы стаскивал, вот и вся история, - закончил свой рассказ приятель.

Ноябрь 1984 г.

ЛИСА И ВОЛЧОК

Терялись по осени в деревне гуси, то один, то два, некоторые к вечеру приходили покалеченные. Для деревни это новостью не было: вокруг леса, болота – приволье для зверья дикого. Стояла осень, и это случалось осенью каждый год. Гуси переплывали на другую сторону реки, через заросли конопли и бурьяна шли на уже сжатое поле пшеницы, что возле леса, там собирали опавшее зерно и оставшиеся колоски, кормились.

Сельчане горевали, особенно женщины, переходили на другой берег, ходили к полю, шарили по бурьяну, обнаруживали следы разбоя, но самого разбойника не находили. Только догадывались, что это какой-нибудь зверь – лисица, волки или бродячая собака. Так или иначе, но гуси терялись этой осенью чаще прежнего.

В один из октябрьских ясных дней с собакой я с утра бродил по перелескам. Возвращались без добычи. Тетерева, уже пуганые, вылетали далеко и уходили без выстрела. Мой пес Волчок – крупная серая дворняга, об охоте имел представление своеобразное. Он мог иногда добросовестно разыскать в камышах подстреленную утку и принести к моим ногам, но мог принести и… не отдать. Как только я протягивал за добычей руку, он, рыча, хватал зубами, оттаскивал дальше. После нескольких таких сцен мог сожрать дичь на моих глазах, хотя это случалось редко, и после, как ни в чем не бывало, мог подойти ко мне, виновато виляя хвостом и облизываясь. Случалось, что он бывал наказан, когда добыча по-хамски бывала съедена у меня на глазах, потому что подходить к Волчку во время его трапезы было небезопасно. За неимением лучшей собаки я мирился с его недостатками. Хотя были у него и достоинства – он был примерным сторожем дома. В абсолютной дружбе жил со всеми домашними животными, спал с котом в конуре, но стоило соседскому цыпленку сунуться в ограду, он тотчас же убегал без хвоста, а пес со спокойным видом ложился на крыльцо, безразлично выплевывая перья незадачливого петушка. Для того, чтобы впустить в дом незнакомых людей, Волчка запирали в рубленый хлев, где он метался, оглашая окрестности лаем, царапал лапами и грыз зубами дверь.

Вот с ним и пробродили мы золотой октябрьский денечек, вышли к деревне без добычи. Не дойдя до реки, я остановился около крохотного озерка, поросшего кугой и камышом, чтобы передохнуть. Здесь я решил покараулить прилетающих касатух. Яркое не по-осеннему солнышко начало проваливаться за горизонт, крякухи не летели, и я уже хотел уходить.

Вдруг мой пес стал проявлять признаки беспокойства – нюхать воздух, ворчать, то ляжет, то встанет. Я прицыкнул на него, а он, чуть отбежав, поскуливая, стал пристально вглядываться в сторону деревни. Я тоже стал всматриваться туда же, и в последних лучах солнца увидел: на берегу реки пасутся табунки белых и серых гусей, а между нами и ими крадется, нет, скорее, стелется, зверь цвета осеннего поля. Не почуй его Волчок, трудно было бы различить на желтой осенней траве. Пес, видимо, зверя еще не видел, и всматривался очень пристально, глухо и недовольно ворчал. Я видел, что крадущийся зверь уже готовился к прыжку на ничего не подозревающих птиц, и не знал, что предпринять – стрелять в сторону деревни в зверя было нельзя, и расстояние-то было приличное для утиной дроби. Однако Волчок опередил меня в своем решении. Он беззвучно, словно соблюдая конспирацию, сорвался с места так стремительно, что земля полетела из-под его могучих лап, в сторону изготовившегося к прыжку зверя. Я отстал – что мне оставалось делать.

Волчок не справился с азартом, и в десятке метров от лисицы, уже прыгающей на гусей, разразился громким лаем. Рыжая молния метнулась к табунку птиц, почти схватила одну и, тут же выпустив, метнулась от набросившегося пса. Что тут было! Рычанье, заливистый лай, гогот и хлопанье крыльев обезумевших птиц, - часть гусей кинулась в реку, часть взмыла в воздух, часть бросилась в высокий бурьян, разлетелась, разбежалась по берегу. Лисица, увидев перед собой реку, кинулась вдоль берега. Наткнулась на протоку, замешкалась. Пес было настиг разбойницу, но та, крутанувшись на месте, бросилась с обрыва в реку. Тяжелый пес со всего маху ткнулся мордой в землю и, потеряв драгоценную секунду, неуклюже кинулся следом.

Я подбежал к обрыву. Лисица очень проворно и уверенно гребла к берегу. Волчок отставал, но греб отчаянно, явно проигрывая в скорости. Плутовка легко преодолела реку: когда псу оставалось проплыть еще четверть расстояния. От досады Волчок отчаянно взлаивал, захлебываясь водой.. Время было упущено, но пес, выскочив на берег, устремился изо всех сил вослед за плутовкой, полоша деревенских собак, обрастая визжащей и лающей погоней на прямой деревенской улице.

Собачий лай удалялся за деревней, сзади меня кричали приходившие в себя гуси, разлетевшиеся, разбежавшиеся по полю до самого леса. Я постоял на берегу, пальнул в воздух для острастки разбойницы, и пошел домой.

Домой Волчок прибрел уже за полночь, поскреб в дверь лапой, получив от меня краюху хлеба, убрался в свою конуру.

Лисица, по всей видимости, обвела вокруг пальца всех напористых и прямолинейных деревенских псов, но гуси той осенью больше не терялись.

Октябрь 1985 г.

КАК МЕДВЕДЮ «ОТОМСТИЛИ»

Эту историю мне довелось услышать на охоте. Насколько она достоверна, судите сами, я же постараюсь передать читателю ее точь-в-точь, как сам слышал из уст рассказчика.

Мы ждали на озере северную утку, но она не шла. Вечером, промокшие и продрогшие, мы все же собрались у костра. Решили было уже залазить в палатку, как из темноты вдруг раздался голос: «Здравствуйте, охотнички! Не пустите ли погреться?» Мы даже ответить не успели, как затрещали камыши в приозерной болотине, и из-за кустов появилась мужская фигура в ватнике и ушанке, в болотных сапогах и с ружьем.

- Заплутался вконец, решил путь сократить, в темноте ушел в сторону, да идти-то больше некуда, там болотина глубокая, утонуть можно, вышел вот на ваш огонек, - как бы оправдываясь, сказал незнакомец. – Теперь уж до утра к своим не выйду. Вот беда-то.

Мы пригласили незнакомца к костру, предложили поесть, налили чаю, а когда тот подкрепился, успокоили, предложив ему остаться с нами до утра. Разговорились. Нашему гостю на вид было лет шестьдесят. Он все сокрушался, что не вышел к тому месту, где у них со сватом палатка стоит, что тот теперь будет беспокоиться. Выходило так, что он прибрел аж с соседнего озера, что километрах в пяти, плутая в темноте в глубокой болотине с камышом выше человеческого роста. Перестав сокрушаться о происшедшем с ним, он вдруг усмехнулся и произнес:

- Интересная история у нас с этим моим сватом приключилась лет двадцать назад. Никому не рассказывал, да вы люди незнакомые, вам, думаю, можно. Если хотите, слушайте.

Сват тогда купил новую «Волгу», и немного загордился. Однако гордость-то гордостью, а когда подошло время кедровый орех брать, сват давай передо мной лисом ходить. Я ведь все места знаю, отец мой всю жизнь лесничим работал, в глуши жили. Так вот, зовет меня сват за орехом. Я молчу – чуть в обиде на него был. За его зазнайство, значит. Он опять зовет. Все равно молчу. Тут он стукнул шапкой о землю: «На новой «Волге» поедем, да ишшо и выпивка моя. Соглашайся!» И я опять молчу. Он говорит: «Гармонь возьмем с собой ишшо, елки зеленые!» Ну, тогда, значит, я согласился.