Была деревня Соколовка

В отчаянии кот упал на спину, пробуя защититься лапами, но очередная атака птиц вынудила искать убежища у моих ног. Но я был зол на него, и не стал защищать грабителя. Спихнул его ногой в реку на мелководье. Обезумев, выпучив глаза, шипя и отфыркиваясь, усатый изо всех сил загреб к берегу. Быстрое течение мешало ему. Стрижи и здесь не оставляли его в покое – били в голову, в нос, в глаза, в спину. В этом положении кот был беззащитен. И поделом разбойнику! Выскочив на берег, он со всех ног бросился к дому, сопровождаемый тучей птиц, к стрижам примкнули какие-то птицы покрупнее

Только на следующий день я увидел Антона. Он с опаской влез в форточку, какой-то помятый, на носу ссадина. Я пожалел проказника, налил в его плошку молока. Но он не сразу кинулся лакать, как это было всегда. С каким-то недоверием он посмотрел на меня, судя по его глазам, он был голоден, но лакать не торопился. И только когда я ласково сказал: «Кушай, Антоша», тот жалобно мяукнул и начал жадно лакать.

Прошло несколько дней, я собрался на рыбалку. Позвал Антона, тот охотно зашагал за мной, но, дойдя до реки, стал озираться, сел на траву, и… ни с места. Я ласково позвал усатого: «Кис-кис». Но тот смотрел на меня зелеными глазами, жалобно мяукал и не шел за мной, словно хотел сказать: «Понимаешь, нельзя мне туда».

Сентябрь 1986 г.

ЛЕТО МОЛОДОЕ

Митрича я застал на конюшне седлающим понурую, неопределенной масти низкорослую лошадку. Доброе лицо его при виде меня расплылось в широкой улыбке, прокуренные, с проседью, усы приветливо затопорщились.

- Го! А я-то думаю, с кем бы съездить на луговину, один, язви тя, слова молвить некому, с ними вон говорю, - кивает на понурую лошадку, сует мне в руки поводья и резво исчезает в конюшне.

Медленно соображаю, зачем исчез Митрич. Понурая лошадка время от времени переступает ногами, я осматриваю территорию конюшни. Июнь принарядил землю как мог. Цветут в большом количестве желтым цветом одуванчики. Молодой лесок возле конюшни и сторожки покрылся ярко-зеленой дымкой, становящейся с каждым днем все сочнее и гуще. Надо мной, у конюшни, старая береза с клочками конской шерсти на стволе зазеленела, примолодилась, развесила зеленые тоже сережки среди молодых зеленых листочков; веточки близко, и я отчетливо вижу каждый – такой новенький, пахучий и клейкий. Слышно рядом кукушку. Кругом зелено, нарядно. Оттого на душе уютно и празднично-спокойно.

- Чо, на красоты глазеешь?! – зычный голос Митрича выводит меня из раздумий, - а я вот тебе молодку привел, с сыночком-то!

Я оборачиваюсь. Опять передо мной широкая, чуть с лукавинкой, улыбка Митрича. Он протягивает мне еще один повод. Я недоуменно гляжу на него, и только тогда замечаю за ним рослую, в серых яблоках, красивую лошадь. Беру повод из рук конюха, другой – с понурой лошадкой – Митрич выдергивает из моих рук. Великолепная серая кобыла, оказавшаяся в моем поводу, уже оседлана. Чуть трогаю повод, лошадь беспокойно косит влажным блестящим глазом, упирается, чуть всхрапывает, задирает вверх изящную серую голову. Митрич успокоительно тпрукает на встревоженную лошадь. Та успокаивается, уже не фыркает, не косит глазом, только чуть вздрагивает. Подтягиваю повод пониже, лошадь покорно склоняет голову. Трогаю чуткие губы и бархатно-нежные ноздри, лошадь опять вздрагивает, но здесь же успокаивается, ласково шевелит губами – ищет в моей ладони угощение. Знакомство состоялось, сластена.

Растерянно соображаю, чем бы угостить красавицу, но в карманах ничего нет – не предвидел я такой встречи. Лошадь нетерпеливо мягкими губами снова исследует мою ладошку, а я так и не нашелся, чем ее угостить.

Вдруг откуда-то из-под земли, замечаю, появляется, о чудо, словно игрушечная, новенькая, будто лакированная, блестящая серая, ну, в точности точная крошечная копия той, что так настойчиво ищет угощение в моей ладони. Маленькие копытца чистенькие, беленькие, передние ножки игрушечной лошади в белых, до колен, чулочках, игрушечный, словно льняной, хвостик, такой чистенький и пушистенький – курчавится. Красивая серая головка с лысинкой на лбу смотрит на меня настороженно и в то же время доверчиво, как и все дети – будь то ребенок, щенок или ягненок. Маленькая лошадка легонько переступает, большая, не найдя ничего в моей ладони, обиженно поджала губы. А я все не могу оторвать глаз от этого маленького чуда. Выручил меня Митрич.

- Опять глазеешь, хорош сынок? Пятнадцать ден ему, копия мамани – надо ж так уродиться. На-ко вот, угости красотку.

Гляжу в лукавые глаза Митрича и не замечаю его руки с куском сахара. Тогда он тычет сахаром в бок и зычно кричит: «Опять глазеешь? Ха-ха-ха!»

Я беру увесистый кус колотого сахара, затасканный в кармане Митрича. Лошадь чует угощение, суется теплыми ноздрями, находит угощение, благодарно хрустит им. Маленькая лошадка, словно потеряв ко мне интерес, тычется в вымя матери. Но та, хрумкая сахаром, переступает задними ногами, не пускает к сосцам, словно вежливо отказывает – не балуй, мол, всему свое время. Новенькая лошадка то с одной, то с другой стороны – к сосцам, но нет, не достать – большая лошадь переступает то одной задней ногой, то другой. Не дается, тянется ко мне мордой, дохрумкивает сахар, слегка, вежливо, бьет передним копытом о землю, требует еще. Маленькая отошла, стала в сторонке, обиделась.

Теперь вижу, что Митрич уже на своей мышастой лошадке, сидит верхом и во все глаза смотрит на эту сценку, даже рот раскрыл. А на лице, на губах – такая нежная улыбка светится, морщинки светятся, от одного вида его на душе светло становится. Я спохватываюсь и, подражая самому Митричу, громко кричу: «Чо глазеешь?!»

- А ты глянь-ко, глянь, сколь смотрю, никак не надоест. Глянь, обиделся-то как, ха-а-рош сынок! И маманя-то хар-раша! Не балует больно-то! Поехали! Чо глазеешь! Ха-ха-ха! Вот я тебя-то и подловил, опять глазеешь! Н-но! – тронул поводья Митрич.

Я неумело, тяжело плюхаюсь в седло, моя лошадь сразу же трогается следом за мышастой митричевой лошадкой. Едем с Митричем уже через минуту бок о бок, моя серая красавица оказалась очень ходкой на рысях. Серая новенькая лошадка сначала нехотя бежала за нами, но, когда мы выехали за березовую околицу на зеленую лужайку, с пронзительным ржаньем стала пулей носиться взад и вперед, беспокоя мою лошадь. Митрич быстрее пустил свою лошадку, затрусил впереди, не оглядываясь. Я ослабил поводья, и моя серая, потерявшая из виду свое чадо, умчавшееся вперед, мигом вымахнула на приречную гриву. Здесь, под гривой, на лужайке, сильно притесненной не отхлынувшим еще половодьем, у самой реки паслись лошади – десятка два кобыл с жеребятами самой различной масти, от черно-гнедой до белых и пестрых. Подъехавший за мною Митрич с гордостью произнес: «Вот они, родимые», и принялся пересчитывать лошадей, взрослых и жеребят.

Прибежавший с нами стригунок как угорелый носился уже среди табунка, баламутя жеребят, беспокоя взрослых лошадей.

- Первой их видит, - поясняет Митрич, опять светлея взглядом.

Вдруг от табунка отделился крупный гнедой масти конь, на широкой рыси приблизился к нам, обежал вокруг нас в отдалении. Наши лошади забеспокоились. Моя серая призывно заржала, а митричева захрапела, попятилась. Гнедой в одно мгновение оказался возле, не сбавляя ходу, резко отвернул, явно заходя на новый круг. Мелькнула оскаленная лошадиная морда, налитый яростью глаз. Митрич, обычно невозмутимый, вдруг заорал:

- Пш-шел, Чертик, н-не балуй! П-пошел вон!

Гнедой, вновь было развернувшийся к нам, вдруг стал, как вкопанный, замер на мгновение, развернулся и зарысил к переставшим пастись лошадям.

Митрич слез с лошади, начал путать ее волосяным путом, я последовал его примеру. Митрич, путая свою лошадь, беспокойно поглядывал в сторону табунка. Лошади успокоились, и наши, и в табунке, только гнедой конь, высоко подняв голову, все еще косился в нашу сторону, да наш стригунок все еще носился среди жеребят, одурев от привольной благодати.

- Че-е-ерт, шалапут, жеребец, - ругательно мямлил Митрич, вытирая о штаны руки, явно волнуясь, - стережет жеребят хорошо, Чертик, - теперь уже с восхищением и ласково.

- Пасет хорошо, да что у него на уме – опять же, один черт и знает, - прикуривая с дрожащими руками, говорит Митрич.

Потом я узнал, что жеребца за буйный нрав кличут Чертиком. По всему Митричу, хорошо знавшему повадки лошадей, можно было судить, что Чертика есть за что серьезно опасаться.

Отпустили пастись спутанных лошадей. Расположившись под одинокой раскидистой березой. Молча лежим, уставившись в небо. Ни тучки, ни облачка. Повернувшись, падаю носом в молодую траву. Пахнет парной землей, перебивает запахом молодой травы. Прямо передо мной ползет божья коровка, на меня невольно накатывают воспоминания о детстве, деревне, где я родился, рос. Вдыхаю жадно еще раз-другой запахи земли. Божья коровка уже ползет по моему виску, щекочет лапками, пофыркивают наши стреноженные лошади, грызут коротенькую сладкую травку. Чуть шелестит клейкими молодыми листочками старая береза, где-то высоко раздается такое знакомое «Ки-ли, ки-ли, ки-ли». Вспоминаю, кому это может принадлежать, но почему-то мои потуги вспомнить одно перебивает совсем другая мысль – а как это листочки на березе друг к другу не приклеиваются? И тут Митрич толкает меня в бок:

- Глянь-ка!

Переворачиваюсь лицом к небу, жмурюсь от света. Митрич рядом смотрит вверх, показывает пальцем:

- Глянь!

Высоко, очень высоко различаю крошечную, быстро машущую крыльями на одном месте, птицу. Вот она чуть снизилась, немного пролетела и вновь зависла на одном месте, часто машет крыльями. «Ки-ли, ки-ли, ки-ли», - доносится до меня.

- Кобчик, - говорю я.

- Кобчик, - соглашается мой приятель. – Думал, скажешь – жаворонок, не совсем еще отвык от деревни, - не то с огорчением, не то с удивлением произносит он.

- Мои вон тоже подались в город, а чо там хорошего, скажи?

Я молчу, не знаю, что и ответить на этот не раз уже заданный Митричем вопрос. Митрич, зная, что я на этот вопрос отвечу не скоро, опять смотрит вверх, на птицу:

- Крылышками играет, солнышко дразнит.

Теперь я удивленно смотрю на Митрича – фраза-то больно знакомая, тоже из детства, так мы говорили при виде зависшего ястребка. Замечаю Митричу, что это – хищник. На это он ответил, что от всякой живности польза. Я молча с ним соглашаюсь и перевожу разговор на лошадей. Митрич заметно теплеет при разговоре о лошадях. А я, пользуясь его расположением, интересуюсь, отчего в табунке такие разные по масти лошади. С удивлением узнаю, что Митрич специально ездит по окрестным хозяйствам и вынуждает своего председателя колхоза приобрести или выменять лошадь понравившейся ему масти.

Верю, что мой приятель не помешан на них, а любит, очень любит этих умных животных, и они тоже любят его, иначе разве остановился бы сейчас этот несшийся на нас чертом гнедой Чертик…

Вечером Митрич приглашает меня в свою баньку. Банька из ядреных березовых бревен, рубленая руками моего приятеля, стояла у реки за огородом. Предбанник выстлан свежей ржаной соломой. Хозяин первым входит в круто истопленную баньку, садится на чисто вымытую скамью и, уже раздетый, минутку-другую сидит молча, как бы соображая, с чего начать. Я сажусь напротив на такую же чистую скамейку, оглядываюсь.

Чуть мерцает над нами маломощная лампочка. Митрич тем временем в тазу залил крутым кипятком два сухих березовых веничка. Переворачивает их, распаривает. Потом, зачерпнув ковш горячей воды, долго примеряет, как его выплеснуть на раскаленные камни. Всю работу он делает не спеша, основательно, словно колдуя или растягивая удовольствие. Наконец, Митрич плещет на раскаленные камни.

Ухнуло, ударило жаром, тусклая лампочка под потолком закачалась. Стало и вовсе сумеречно. Митрич откуда-то из горячей мглы сует мне распаренный веник, в другой его руке угадываю второй. Наугад беру предназначенный мне веник, а Митрич кричит, заглушая второй взрыв на каменке от новой порции из ковша:

- Опять глазеешь! Ха-ха-ха!

От жара, от тусклого света в баньке, от клубов пара мне кажется, что это хохочет сам леший. Этот же леший стегает меня из горячей мглы распаренным веником, толкает к пологу из четырех высоких ступеней, ведущих куда-то к потолку, в невыносимую жару, может быть, и в саму преисподнюю. Я мигом оказываюсь на самой верхней ступеньке, леший же, Митрич, садится где-то рядом. С минуту молчим. Потом Митрич начинает «пробовать веник». Сначала легонько и реденько машет веником, нагоняя на себя пар, затем все чаще и чаще, потяжелее. Я тоже «пробую веник». Блаженное тепло разливается по телу, и оно уже требует веника, от его прикосновения начинает приятно зудиться. Сухой жар с запахом березы, теперь уже почти прозрачный, блаженно туманит разум и сушит ноздри, скручивает волосы и кончики ушей. Митрич теперь не кряхтит под веником – постанывает. А вот он замолк. Звякнул о бачок ковш, булькнула вода, и за всем этим опять ухнуло на каменке, рвануло.

- Дер-р-р-жи! – раскатисто орет леший, и новая волна жара сбрасывает меня на пол с полога. Вскакиваю в предбанник, падаю на солому, а хозяин во все порет себя веником, шлепается, ухает, постанывает, но недолго. Вот дверь распахивается, он появляется в клубах пара, в березовых листьях, распаренный и усталый, валится рядом на солому и виновато выдавливает из себя:

- Че-е-рт, переборщил, не те уж времена, да еще на первый заход. Не те времена…

Нашаривает в солому кринку с квасом из березового сока, сначала предлагает мне, затем долго пьет сам.

Я ухожу в баньку на новый заход, и там вволю даю погулять по себе венику, возвращаюсь. Теперь уже Митрич поглядывает на меня с уважением. Это, мол, по-нашенски. Уходит в баньку на следующий заход. Все повторяется: льет на каменку – поддает, «пробует веник», кряхтит от удовольствия, порет себя веником, постанывает, покрякивает, звякает ковш, опять поддает и шлепается, стегается веником до изнеможения. Наконец, совсем обессиленный, он рядом падает на солому, а я ухожу на другой заход…

Потом молча сидим в открытом на реку предбаннике, смотрим на бегущую половодную серую волну реки, только недавно освободившую часть огорода у Митрича. В распахнутую дверь на нас, разгоряченных и приятно уставших, течет живительная прохлада и сырость. У реки наполовину затопленная верба. Цветет серебристо-желтым цветом – словно пушистые утята разбежались по веточкам. Молчим.

Замечаю под правой лопаткой Митрича глубокий шрам.

- Крупного калибра, с самолета, - нехотя поясняет он, когда я, может, и не тактично, слегка провожу пальцем по зарубцевавшейся ране. – После войны годков пять еще кровью отхаркивал.

Я знаю, что у Митрича два ордена за войну, но за что они получены, спросить не решаюсь, хотя и давнишняя дружба у нас с ним по-соседски, не любит вспоминать про войну. В предпоследний год войны семнадцатилетним ушел он на фронт, хлебнул лиха, был разведчиком и дважды был тяжело ранен. И сейчас, словно угадав мои мысли, машет рукой:

- Ну ее, лето вот, молодое!

Митрич делает шаг, смотрит на догорающий закат из двери предбанника.

- Потому вот, значит, при лошадях состою. Сначала, когда был вчистую… значит… Оклемался малость, за скотом ходил. Потом пахал-боронил, а сейчас вот опять при лошадках. С ними можно – они-то скотинка с понятием и с душой.

Посвежевшее, доброе лицо моего старого приятеля становится еще светлее, безмятежнее, добрее. А может, это игра последнего лучика закатывающего солнышка – приходит в голову мысль.

Митрич одевается, чуть сторонится этого последнего лучика, потому что тот слепит глаза. Уже одетый, в калошах на босу ногу, вешает на шею полотенце. Теплый лучик опять на лице приятеля, но оно неожиданно потеряло свою безмятежность.

- Час бы чо не жить, без войны, - но совсем в другом тоне произносит, - но скажи, пошто так живем? И Мишка вон ранение с орденом имеет, а… - огорченно машет рукой, уже повернувшись – пошли, мол.

- Мишка, Мишка? Да ведь это сын Митричевой племянницы. Служил в Чечне, - вспомнил я наконец, тихонько шагая по огороду за приятелем.

А он уже весел и доволен:

- Лето молодое, зеленое! Благодать! Жизнь, она всегда молодая… На возраст не смотрит…

Март 1986 г.

В РОЛИ РЫБОЛОВА

В тот год мне так и не удалось добыть лисицу, несмотря на все мои ухищрения – ставил капканы с приманкой из косача и курицы, подкрадывался к мышкующим лисицам, сидел в засадах, приманивал зверя манком под мышиный писк. Все было бесполезно. Теперь, спустя полтора десятка лет, мне понятно, почему – было много азарта и неуемного желания добыть хитрого зверя, но не было опыта, выдержки, не было хорошего ружья.

Лисиц в те годы было много, они спокойно мышковали у лесных дорог и у автомобильных трасс с оживленным движением, не обращали ни на кого внимания, пешехода в открытую спокойно подпускали к себе метров до ста. Мне надоело ползком подкрадываться по глубокому снегу, мерзнуть в бесполезных засадах, нахально гоняться за лисицами, которые, видя свою недосягаемость, иногда меня дерзко облаивали, перетаскивать с места на место капканы и менять приманки в них. Тогда я стал присматриваться к зверю, читать следы его, знакомиться с его повадками. С удивлением я обнаруживал, что каждая лисица имеет строго определенную территорию охоты, которую ревностно охраняет от соплеменников – кусает, облаивает, изгоняет, как подкрадывается к спящим в снегу куропаткам. По следу было видно, как кралась она ползком, затем стремительно прыгнула на лунку с ночующей птицей. Примятый снег с капельками крови и перья говорили, что охота была удачной. С косачом лисице сложнее – косач бдительнее, проворнее. Проверяет лисица и расставленные на зайцев петли. С нерасторопным охотником добычей не делится. Приходилось видеть по следам, как вертелась кумушка вокруг да около петли с попавшим зайчишком. Выходила вокруг, высмотрела, и остались от добычи лишь клочки заячьей шкурки да ушки – это охотнику.

Капканы мои с приманкой из косача, запорошенные свежим снегом, лисицы обходили уверенно, не кружа вокруг, не возвращаясь, а только чуть потоптавшись на месте. Только один раз, по следу тоже, определил, что наступила лисица на язычок капкана, но не сработал он – заледенел снег под язычком и не провалился, спас зверя, дал поживиться приманкой. Но самое необычное – два зверя рядом обнюхивали снег, ползали, крутились, вертелись на замерзшей Иче. Стоял декабрь, гона у лисиц еще не было, а как мне известно, сообща этот зверь не охотится на одной территории, а соперника изгоняет. Как я ни осторожничал, подкрасться к ним не удалось. Звери меня учуяли и разбежались по руслу реки в разные стороны. Я скатился на лыжах с берега и осмотрел место, ничего необычного не обнаружив.

Через некоторое время я, умаявшись долгой ходьбой по снежному лесу, едва волоча ноги, на широких лыжах приблизился в этом же месте к руслу реки. Неожиданно из-под горки на противоположный берег выскочила лисица. Я присел, снимая ружье с плеча, и вдруг прямо передо мной из-под моего берега показалась другая лисья морда с небольшой щукой в зубах. Ружья снять я еще не успел, и мы какое-то мгновенье смотрели друг на друга – все было так неожиданно. Еще мгновение, и лисица исчезла под берегом. Я кинулся к заснеженной реке. Первая лисица убегала по полю на противоположном берегу, вторая, с рыбиной в зубах, - по руслу реки вправо. Выстрел вдогонку из моего плохонького ружьишка был лишь салютом находчивому зверю.

На реке, где когда-то звери так усердно обнюхивали снег, зияла широкая полынья. Я был очень удивлен – это было самое мелкое место в наших окрестностях, перекат, и по всей логике, оно должно было замерзнуть в первые же морозы. Но мягкая зима с обильными снегопадами не смогла справиться с беспокойной водой на перекате. А когда уровень в реке упал, едва схватившийся под толстой снеговой периной ледок обвалился и ушел под лед вместе со снегом. Вода дымилась на морозце, журчала, глубина была не более десяти сантиметров. Время от времени по течению в задыхающейся воде проскакивали рыбешки покрупнее, мелочь же кишела вокруг полыньи – вода здесь была богаче кислородом.

Вокруг полыньи снег был истоптан лисьими следами. Пока я наблюдал, показалась одна щурагайка, но та быстренько скрылась подо льдом. Между водой и льдом было пространство около двадцати сантиметров. Лапой со льда лисица схватить рыбу никак не могла. Остается только одно – спрыгивали лисицы в полынью на мелководье, и хватали рыбу зубами. Но все это только предположение, ведь нигде не написано, что лиса занимается рыбалкой, а рыбу-то, прикрытую рогожей, мужики в санях на Руси теперь не перевозят.

Март 1986 г.

ПЕРВАЯ ДОБЫЧА

Была одиннадцатая весна моего детства. Обыкновенная деревенская весна с лужами и ручьями, веселой лаптой на первых проталинах, когда, сбросив нелегкую обувку, носились мы, ребятня, в азарте этой великолепной игры, забыв про все на свете – про домашние дела и школьные уроки, пьянея от блеска голубых разливов талых вод, яркого весеннего солнца, голубого густого воздуха, настоянного на талой воде, просыпающихся березовых почках окружающих деревеньку рощ, запахе не сошедшего еще снега и высокого весеннего неба. Носились мы, как жеребята, по едва прогретым проталинам, не чувствуя босыми ногами ни холодящей, еще не оттаявшей, земли, ни колкой сухой прошлогодней травы, вдыхая этот неповторимый по вкусу аромат бодрящего воздуха полной, ставшего от непрерывного быстрого бега, кажется, бездонной грудью.

Но привлекало в природе меня и другое – иногда, взяв с собой кусок хлеба, я уходил в лес на целый весенний день. А в лесу было столько чудес! Лакомился я березовым соком, саранками, зорил вороньи гнезда, наблюдал за просыпающимися муравьями, крался к тетеревиным токам, чтобы полюбоваться на их брачный праздник, подкрадывался к лужам и озеркам – наблюдал за утками и куличками различных пород и расцветок. От беспрерывного лазания по деревьям и ползания по весенней влажной земле с жесткими прошлогодними травами одежда горела на мне, как на огне – локти и коленки мои, живот оголялись моментально, в моих раскисших сапожишках постоянно хлюпало, а руки постоянно покрыты цыпками и ссадинами, которые мне мама после каждого моего прихода из леса мазала сметаной или солидолом.

Но спустя совсем немного времени я заболел другой, совершенно неизлечимой болезнью. В один из моих походов в лес набрел на меня житель нашей деревни дядя Петя. За спиной его торчали ружейные стволы, сбоку на ремешке болталось два подстреленных селезня в роскошном оперении. Его лопоухий Джек, неожиданно увидев меня, уставился желтыми глазами, свирепо накинулся на меня, но, узнав, начал ластиться, виновато виляя хвостом. Дядя Петя и Джек отдохнули со мной у большого муравейника. Дядя Петя вскипятил здесь же в своем котелке чаю, дал рассмотреть добытых им селезней, а потом, совсем расщедрившись, подарил мне одного из них, на прощанье еще дал пальнуть из своей двустволки по березовому пню.

Придя домой, я тут же разыскал в нашей кладовочке старую отцовскую одностволку шестнадцатого калибра, оставшуюся после смерти отца. Нашел кое-какой имевшийся охотничий припас. Тот же дядя Петя, с которым потом вместе охотились, помог зарядить мне два десятка патронов. На охоту далеко ходить не надо было, прямо за огородами на весенних разливах было полно дичи. Кулики и кулички всевозможных размеров и расцветок, чибисы и утки, гуси и чайки облюбовывали наши по весне разливающиеся луга и болотины. Но добыть что-нибудь при таком разнообразии дичи, даже имея в руках ружье, мне не удавалось. Для меня, не имеющего опыта, это оказалось делом далеко не простым, как казалось ранее.

Я бессчетное количество раз подкрадывался – и согнувшись, и на четвереньках, и ползком, - к сидящей на разливах всевозможной дичи, пробовал стрелять влет, но успеха не было. Утки и гуси на открытой местности на верный выстрел не подпускали, стрелять же по летящей дичи я вовсе не умел, и мазал самым бессовестным образом даже в самых удобных случаях.

Прошла неделя моей безрезультатной охоты, заряды кончились, коленки и локти мои оголялись неимоверно быстрее, чем ранее от моих прогулок по лесу. В погоне за дичью я ежедневно набегал десятки километров, меня не держали ни разлившиеся болотины, ни дремучие буреломы среди глухих колков с непрогретой еще водой. Куда меня, не имеющего ни лодки, ни болотных сапог, беспощадно гнал неимоверно стойкий, ранее неизвестный для меня азарт. По ночам мне снились мои удачные выстрелы, после которых я подбирал богатую добычу, которую по деревне на всеобщую зависть нес домой. Но, увы, это было только во сне. Ноги мои болели от множества пройденных бегом и пешком, ползком и на четвереньках километров, правое плечо мое в кровоподтеках и ссадинах от выстрелов из ружья большого, не для подростка, калибра, зарядами, рассчитанными на полновесный выстрел, болело еще сильнее, но, не смотря ни на что, я каждый день уходил на охоту…