Была деревня Соколовка

День был на исходе, и я повернул назад. В сумерки я вышел к совхозному сеновалу, куда прямехонько привели меня заячьи следы. Рядом была совхозная конюшня, где с детства мне нравилось бывать. Мальчишками мы охотно приходили сюда полюбоваться на жеребят, и вообще мы любили лошадей. Вот и сторожка.

Снимаю лыжи и ружье, захожу в сторожку. Накурено. Давно знакомый мне конюх Митрич, которого мы в детстве почему-то все звали дядей Митей, сидит на лавке и большой кривой иглой чинит хомут. Митрич состарился, но меня узнал, хоть и давно не виделись, приветливо заулыбался, обрадовался. На деревянных вешалках висят хомуты, вожжи, уздечки – все, как было. Так же пахнет приятно от сбруи – кожей и лошадиным потом. В углу топится печурка. Тепло и уютно. Поздоровались, разговорились. Посмеялся Митрич над моей неудачной охотой, хотя и выслушал серьезно, сам большой любитель по заячьему следу прогуляться, говорит: «А заяц-то гость мой, даже покажу, под какой скирдой он на сеновале ночует постоянно, не трожь его только». И я соглашаюсь. А Митрич и всерьез отложил шитье, одевает шапку – показать хочет. Хоть и интересно мне посмотреть, правда ли заяц в скирде ночует, но от тепла после долгого хождения по морозу меня разморило, и я отказываюсь. Но, обрадованный моим появлением, Митрич продолжает суетиться и удивлять меня. «Стоп, язви тя, - вдруг произносит Митрич, зажигает керосиновый фонарь и выключает лампочку. – Может, познакомишься, у меня еще гости бывают». Я оглядываю сторожку. Какие еще гости?

Одно окно синеет зимней теменью. Второе окно с западной стороны занесено, белеет снегом. Митрич поглядывает на меня, хитро улыбается, подходит к заметенному окну и каким-то образом отодвигает нижнюю шипку оконца, достает из-под лавки гусиную головку и еще что-то, и через образовавшуюся форточку кладет все в пустоту между снегом и оконцем, задвигая стеклышко. «Посматривай теперь, - таинственно произносит Митрич. Я посматриваю на оконце, лежит там гусиная головка и еще что-то, что положил Митрич, но ничего интересного. Мне надоело молчание, и я вполголоса пытаюсь что-то спросить, но хозяин легонько тычет меня в бок. В снежной нише за окном что-то мелькнуло белой тенью. Митрич в довольной улыбке обнажает крупные прокуренные зубы. За окном снова мелькнуло. Сквозь стекло на нас уставились черные бусинки глаз. Настороженная белая мордочка, черные кончики белых ушей, ловкое гибкое белое тельце. Рядом появляется еще одна такая же мордочка. Я замер, Митрич тоже: не дышит, кажется. Вот это да! Шепчу: «Горностай?», бросив взгляд на Митрича. Но тот молчит, на оконце уставился, я молча перевожу взгляд туда же, но там уже никого. Исчезло угощение. Митрич с выдохом: «Все! Они, они, под снегом выходят, нарочно это окошко не откапываю».

Потом Митрич хвастает, что у него и другие гости бывают – косачи, что прилетают на сеновал к ночи, для них у него другое угощение – им он разбрасывает овсяную зеленку.

«Ну, вот и ты мой гость тоже, и тебя угощаю», - говорит Митрич, протягивая мне кружку горячего чаю, который он заваривает из трав, собранных им летом или выбранных из стогов сена.

Апрель 1982 г.

МОЛОКО ДЛЯ ЛИСИЧКИ

Это было во времена деревенского детства, когда я с ребятней до посинения купался в реке, днями, без перерыва, повинуясь азарту, стоя по колено на мелководье, удил рыбешку в реке Иче.

Я отлично знал все местные окрестности и озера, леса и болота, и казалось, что в целом свете нет лучше края и человека счастливее меня.

Мне приходилось вместе с матерью ездить на покос, который находился у озера Андриково.

Как-то на исходе лета, когда уже начали вянуть травы, мы решили подкосить еще три-четыре копешки «на первый случай», как говорила мама. Место для покоса облюбовали на пустоши между ржаных полос, уж очень высокий и сочный рос там пырей.

После колхозной работы, ближе к вечеру, на телеге приезжали туда, выпрягали Гнедуху, отбивали косы, точили их, понемногу выкашивали пустошь. Когда я уставал, мама, жалея меня, отправляла к телеге, где я мог попить молока, съесть огурец с солью и хлебом, поваляться на охапке пахучей, только что скошенной травы.

Однажды во время такого отдыха я услышал со стороны небольшого курганчика, заросшего пыреем, странное потявкивание, слишком тонкое и короткое, что-то скрытое и незнакомое угадывалось в нем.

Я поднялся и пошел в сторону осинового околочка, в тени которого находился курганчик. Обойдя вокруг него и ничего, не найдя, я зашел в осинник полакомиться спелой костяникой. Но вдруг в стороне от курганчика, у полосы еще не скошенного поля, я заметил небольшого рыжеватого зверька. Он сидел столбиком на задних лапках, и с любопытством разглядывал пасущуюся лошадь, стоявшую с косой маму. Зверек был похож на щенка, но острая мордочка и торчащие ушки выдавали в нем лесного жителя.

Заметив меня, он сделал несколько прыжков к курганчику, повернулся ко мне, затем в сторону нашего стана, вновь посмотрел на меня, поднял свою мордочку, обнюхал воздух и ловко юркнул в траву курганчика. Видимо, страх поборол в нем любопытство.

Я вернулся, вторично осмотрел курганчик, и обнаружил в нем входы и выходы, ловко упрятанные среди высокой травы.

Еще не раз приезжали мы, чтобы докосить траву, сгрести высохшее сено. И всякий раз любопытный зверек появлялся на границе скошенного поля, в том самом месте, где я увидел его впервые. Присев на задние лапки, он подолгу наблюдал за нами. Однако с приближением нас или лошади он поспешно скрывался в траве. «Видимо, лисенок», - догадывалась мама.

И вот, в минуты отдыха, я решил понаблюдать за курганчиком, для этого на старой осине устроил наблюдательный пункт. Первое время я не видел ничего интересного. Но однажды со стороны озера что-то мелькнуло во ржи, спустя какое-то время показалась взрослая лисица. В зубах она держала какую-то добычу – не то молодого косача, не то утку. При выходе на открытое пространство лисица огляделась и, не обнаружив никакой опасности, юркнула в нору, а через минуту-другую вновь оказалась на поверхности, в зубах у нее была все та же добыча. Следом буквально выпрыгнуло все семейство – три желто-серых детеныша. Они вцепились в птицу и повисли на ней. В этот миг мамаша выпустила из пасти добычу, и лисята, превратившись в копошащийся клубок, покатились по траве. Благосклонно наблюдавшая за этой свалкой, лисица время от времени бросалась к добыче, хватала ее зубами, тянула к себе. Детки, также уцепившись за добычу, дружно упирались, и мамаша вновь отпускала, видимо, решив, что их азарт достаточно подогрет.

Я не дождался окончания трапезы, так как надо было собираться домой – время близилось к позднему вечеру. Осторожно спустившись с осины, я поспешил к стану, где мама уже запрягала Гнедуху.

Следующего дня я ждал с нетерпением. А когда мы приехали на покос, я первым делом налил молока в прихваченную с собой консервную банку и поставил ее вблизи курганчика. В этот день любопытный лисенок – Лиска, как мы его окрестили с мамой, не появился. Но к вечеру, к моему удивлению, банка оказалась пустой. После этого в каждый приезд я регулярно ставил баночку с молоком у курганчика, и она всегда оказывалась пустой.

Наконец, мы сложили сено в два небольших стожка, начали собираться домой. В последний раз пошел я проверить, цело ли молоко в баночке или увидеть кого-либо из зверей. По правде сказать, я вовсе не надеялся кого-либо встретить, но, обойдя курганчик, неожиданно увидел Лиску: он не то лакал, не то нюхал баночку. А около норы стояла и в упор смотрела на меня желтыми глазами мама-лиса. Заметил меня и лисенок. Он сделал несколько прыжков в сторону и остановился. Лисица тоже шмыгнула куда-то: то ли в бурьян, то ли в нору – я не разглядел. Не прошло и минуты, как она появилась опять, схватила Лиску за шиворот и скрылась в высокой ржи. Следом за ней метнулись двое лесных братишек-сестренок. Я стоял, ошеломленный случившимся – все произошло так неожиданно и быстро. Видимо, осудила Лиску семья за его любопытство и доверие к людям.

… В конце сентября, когда трава и деревья налились осенними красками, я пошел проверить два наших стожка. День был ветрено-пасмурный, изредка моросило. Сено, как я и ожидал, оказалось целым. Коровы, пасшиеся в этих местах после уборки ржи, не тронули его. И тут, вспомнив недавнюю историю, я решил сходить к лисьей норе.

Осень оголила курганчик. Средь поредевшего бурьяна и высокой травы стали хорошо виды входы и выходы из лисьего домика. Рядом валялась опрокинутая, чуть покрывшаяся ржавчиной консервная банка. Следов пребывания Лиски и его семейства я не обнаружил.

Под сильными порывами ветра еще громче зашелестел осинник, разноцветными бабочками полетели по ветру сорванные с осин листья, резко ударили крупные капли дождя. Уходя, я оглянулся на заветный курганчик, и мне показалось: в редком, мотающемся по ветру бурьяне, мелькнуло что-то рыжее.

Укрывшись от дождя и ветра под старой осиной, с которой я наблюдал раньше за лисьей семейкой, я размышлял: был ли это отвыкший от людей подросший Лиска или кто-то из его родственников. А может, осень обманула меня, махнув своим рыжим платочком.

Вот такая хорошая была эта история.

Август 1983 г.

НАЙДЕНЫШ

Домик стоял на берегу реки Ичи. Кажется, он располагался на перелетном пути, а может, птиц было больше тогда, но помнится: лежишь, бывало, отдыхаешь ночью или на рассвете, особенно весной, и слышишь ни с чем не сравнимый шум птичьих караванов. Свист, кряканье, курлыканье, гогот и посвисит крыльев, быстрых и медленных, больших и маленьких – гусиных, утиных, журавлиных, лебединых, куличковых, еще каких-то. Весенний спешащий птичий народ, такой разный и шумный, всяк шумит и переговаривается по-своему. Выйдешь, бывало, на крылечко, а над тобою – караваны, караваны нескончаемым потоком с юга – на север. Тут же, в разлившейся болотинке за огородом и перед окнами, в реке, отдыхают те, кто устал или решил подкормиться, кто уже добрался до родимых мест. Шумят, ныряют, машут крыльями. Радуется новой весне, жизни разноплеменный птичий народ. А караваны спешат и спешат.

Именно после такой весны, в самом начале лета, как раз напротив нашего домика, на другом берегу реки в кустах заметил я какую-то скотину. Прошел день, другой, а я неизменно видел ее там же. Животное было похоже на жеребенка, и мы, ребятня, не придали этому внимания, потому что лошади с жеребятами частенько паслись там.

Когда мы шумной ватагой переплыли, то «жеребенок» забеспокоился, забился в ивовый куст. Был он весьма странен на вид. Очень длинные ноги, горбатый нос, длинные уши. Посоветовавшись, мы принесли веревку, сделали петлю и, накинув ее на шею животного, перетащили по мелководью на деревенский берег, а затем и в нашу ограду.

Подошел сосед и рассеял наше недоумение, сказав, что это лосенок. Задние ноги у него были покусаны каким-то зверем, был он очень обессилен и сразу же лег в холодке под навесом. Мы решили подкормить звереныша молоком. Бутылку молока через соску он высосал вмиг. Он просил еще, тянул шею за пустой бутылкой, облизывался и пытался встать. Мы хотели дать еще, но взрослые не разрешили, опасаясь, что с голодухи ему это будет вредно.

Какое-то время малыш поглядывал на нас, лежа на животе, но вскоре, не обращая внимания на собравшихся людей, а собралось полдеревни, уронив голову, крепко заснул, вздрагивая и подрагивая во сне. Мы осмотрели раны на холках, смазали их соком тысячелистника. Видимо, отбившемуся малышу, а может, мать погибла, выпали не по возрасту трудные испытания – страх, боль, голод.

Пришедшие из стада вечером овцы, коза, теленок обнаружили в ограде гостя и стали обнюхивать его. Лосенок испугался любопытствующих незнакомцев и забился в дальний угол ограды. Больше всех к гостю проявила любопытство наша корова. Обнюхав его, отчего тот резко отшатнулся от нее, она вздрогнула, попятилась, уставив рога, вновь двинулась на незнакомца, и… неожиданно для нас, кинувшихся было защищать малыша, лизнула его в горбатую мордочку, пахнувшую ее собственным молоком. Мама отвела ее в сторону, уманив круто посоленным ломтем хлеба.

Шло время, приемыш освоился среди людей, давал себя гладить по спине и мордочке, жевал свежескошенную траву. Мы, ребятня, звали его Яшкой, он охотно откликался на это имя. Если мы бегали во время игр, он охотно подключался к нашему веселью, старался кого-то обогнать. Нам было с ним весело. Невесело было только моей маме, так как по утрам она ничего не надаивала от нашей коровы.

Однажды на заре, когда самый сладкий сон, рассердившаяся мать сдернула с меня одеяло: «Куда хочешь девай своего разбойника!» Я не сразу понял, в чем дело. А оказалось, мать, выйдя в ограду, увидела интересную картину. Наша Буренка стояла, спокойно пережевывая свою жвачку, а Яшка жадно сосал из ее вымени.

В общем, попало мне, и Буренке, и Яшке. Утром я собрал ребячий совет. Решили мы увести Яшку в лес, да там его и оставить. Надели ему на шею петлю из веревки, потянули за собой, но из этого ничего не получилось. Яшка теперь окреп, подрос, стал сильным. Он свободно нас волок за собой в сторону дома. Бросили эту затею. Пробовали уманить его в лес бутылкой с молоком. Дали пососать, поманили в сторону околицы, потом опять дали молока. Яшка бежал за нами охотно, но возле леса молоко кончилось, и он вернулся в ограду.

Придя с работы и вновь увидев проказника дома, мама рассердилась. Она взяла хворостину и стала выгонять лосенка. Но Яшка не хотел покидать ограду или не понимал, чего от него хотят, бегал по двору мимо открытой калитки. Вот он сбил полено, подпиравшее калитку, и она захлопнулась. Яшка испугался, шарахнулся. Наш пес Волчок, с самого начала нехорошо посматривавший на лосенка, но терпевший его пребывание в ограде, на этот раз старался угодить хозяйке – с лаем кинулся на него. Яшка окончательно перепугался, перемахнул двухметровый тын огуречника, потом пересек огород, перепрыгнул городьбу пониже, и через болотце кинулся в лес.

Несколько дней никто его не видел. Вскоре пастух деревенского стада сказал, что Яшка трижды пытался попасть в стадо, но, опасаясь собак при нем, уходил обратно в лес.

Спустя два года тот же пастух утверждал, что однажды в лесу к стаду вышел молодой лось. Коровы сначала опасливо уставились на него, но скоро успокоились и принялись пастись. Пришелец прошел сквозь стадо, отыскал нашу Буренку и стал пастись бок о бок с ней. Весь день ходил лось около Буренки. Та была не против такого соседства, однако вплотную не подпускала лесного гостя. Пастух считал, что был это именно наш Яшка, поскольку он заметил у него белые пятна на задних ногах – следы укусов зверя или собак, полученные им в далеком детстве.

Октябрь 1983 г.

КРЫЛАТЫЕ УЧИТЕЛЯ

На озере Андриково из года в год гнездилась пара лебедей. Меня, тогда еще парнишку, всегда волновал вид этих величавых птиц. Тогда их можно было видеть довольно часто и по одиночке, и стаями, особенно весной. Что-то таинственное и сказочное, такое светлое и доброе, чистое, искреннее чудилось мне в сидящем на воде среди камышей лебеде. Очевидно, рассказы старших еще на меня подействовали: а говорили о том, что люди, убившие и разорившие лебедя, этим накликали на себя беду. У одного после этого пропала корова, у другого сгорела изба, у третьего умерла жена, а четвертый якобы после убийства лебедя утонул в этом самом озере, перевернувшись в лодке, когда проверял сети. Я и сейчас верю в это, а тогда… чувство таинственности и какой-то приятной тревоги охватывало мою душу при виде уютного озерка на фоне зеленого рямка и величавых сказочных птиц. За птицами наблюдал издали, потому что гнездились они на островке среди озера.

У лебедей тогда уже были подросшие дети, еще мало похожие на своих прекрасных родителей. Это были еще не совсем сложившиеся, нескладные подростки сероватого цвета, без признаков изящности и благородного величия. Однажды, подходя к озеру, я услышал сильные удары по воде под восторженно-серебряные клики «крон-крон», которые время от времени прерывались и повторялись вновь.

Раздвинув камыши, я увидел на зеркале озера всю лебяжью семью. Двух взрослых птиц и трех подростков. Лебедушка сидела несколько в стороне, недалеко от нее кучкой, сплываясь и расплываясь, находились дети, папаша-лебедь в это время был будто бы озабочен и кругами плавал вокруг семьи несколько в отдалении. Но вот он замер на месте, приподнялся над водой, вытянув свою изящную шею. Сначала молча, а после под свое мелодичное «крон-крон» начал махать крыльями. Сделав несколько взмахов, он не спеша проплыл вокруг семейства и, вернувшись на прежнее место, повторил свое упражнение. На этот раз нескладные подростки, приподнявшись на воде, стали едва отросшими крыльями махать в такт ему. Так повторялось несколько раз. Затем вся семейка молча заплыла за островок.

Через день-два я вновь наблюдал подобную картину, но на сей раз удалось подметить нечто интересное. Один из подростков вдруг почему-то перестал махать крыльями, и бочком-бочком поплыл в сторону, явно стараясь удалиться от остальных. Лебедушка, до этого спокойно наблюдавшая за детьми, вдруг проявила характер, догнала чадо и совсем как гусыня, зашипев на него и изогнув дугой шею, как-то пыталась образумить. А когда это не подействовало, схватила клювом за оперенье на голове, по-родительски оттрепала упрямца, добавив крылом по боку, вернула его к остальным.

Потом, через некоторое время, молодые похорошевшие птицы делали свои пробные полеты над озером – все выше, все дальше.

Пришла осень, и они, окончательно повзрослевшие, улетели вместе с родителями. А я только спустя несколько лет разгадал смысл занятий их семьи. Оказалось, что наблюдал я обыкновенные уроки, где в роли учителей были взрослые лебеди, так настойчиво передавшие своим детям умение полета, и то, что я видел, было не что иное, как тренировка – укрепление молодых крыльев. А почему лебедушка оттрепала птенца, и еще поддала крылом, нетрудно догадаться – один из птенцов был с ленцой, и попытался улизнуть с урока, за что и был наказан своей очаровательной матерью.

Март 1983 г.

ЖАДЮГА

Осенью, когда поспели кедровые орешки, отправились мы в тайгу добыть этого лакомства на зиму. Сначала попадались места, где орех был мелкий, недозрелый. Но один из наших знатоков наконец вывел нас на хорошее место, где шишка с кедра валилась от одного удара битой, а орех был крупный, ядреный.

Расположились лагерем. Время было вечернее, и мы решили заняться сбором завтра, а пока развели костер, сварили трех добытых на местном озерке уток, достали домашние припасы, сидим, ужинаем; и пошел разговор про рыбалку-охоту, грибы-ягоды, куда, как это водится у любителей природы, вперемешку с правдой вкладывалась и изрядная порция небывальщины. Все это понимали, и все что-то рассказывали по очереди, весело смеялись, с интересом слушая друг друга. Усталость от далекой нелегкой дороги на мотоциклах, вкусный и сытный ужин на природе среди соснового и кедрового леса, и теплый мягкий вечер навевали на всех настроение благостное, и разговор шел непринужденно и весело. Попробовали и свежих кедровых орешков, а один из наших между делом нашелушил целых полведра отборных орешков. Наконец, все наговорились, угомонились и моментально уснули, а я, несмотря на усталость, вслушиваясь в ночную жизнь хвойного леса, долго не мог заснуть. Шорохи, свист крыльев ночной птицы, запах хвои, крики обитателей леса и прохлада мягкой ночной сырости глухо обступили наше становище плотной чернотой осенней ночи. Человек вышел из природы, из леса, и поэтому лес манит нас своею щедростью и неисчислимым богатством, могучей силой и величием, но своей суровой действительностью требует уважения, заставляет считаться с собой, требует бережного отношения к себе. Так лежал я и думал, наверное, долго: не давало уснуть еще любопытное посвистывание и шорохи за палаткой. Зверек был явно небольшой, забавный, и, кажется, озорной и веселый.

Утром мы с удивлением обнаружили, что пластмассовое ведерко с орехами, что мы оставили под сосной, оказалось пустым. Все мы очень удивились: кому же это надо в кедровом лесу, где полно орехов, воровать их у людей? Утром, уходя в лес, мы снова нашелушили в это же ведерко несколько горстей орехов, оставив на прежнем месте.

На обед я возвратился первым, и сразу же заглянул под сосну, где стояло ведерко. Воришкой оказался обыкновенный полосатый бурундук. Завидев меня, он сразу же метнулся на сосну, но, блеснув бусинками глаз на плутоватой мордочке, с раздутыми от орешков защечными мешками, вернулся назад и уже совсем близко от меня пытался уложить туда еще один, последний из ведра, орешек. Но мешочки оказались до того переполнены, что, как он не старался, это ему не удалось. Мне стало очень смешно, и я не стал его отпугивать. Ах ты, полосатый жадюга! Да неужели тебе мало орехов в кедровом лесу?!

Орешек он все же оставил, но, опорожнив где-то на сосне свои щечки-рюкзачки, вернулся вновь, ухватил этот последний орешек и вновь скрылся на сосне.

К обеду вернулись мои товарищи, я рассказал им историю про воришку. Кто поверил, а кто не поверил. Для убедительности я отобрал горсть самых крупных орешков и высыпал их в ведерко. Не успел я отойти, как полосатая молния тут же упала с дерева, и все убедились в моей правоте. Особенно смешил их опыт с последним орешком, когда зверек на виду у всех не мог его упрятать в свои защечные рюкзачки, а оставить было жалко. Все катались по земле от смеха.

Один из друзей решил проучить проказника. Всыпал в ведерко горсть орешков, отошел в сторону, а когда бурундук юркнул с дерева в ведерко, накрыл его телогрейкой. Мгновение, и…полосатый, пища и топорща хвостик, уже в наших руках. Однако даже в этом своем незавидном положении орешков из-за щечек не выпустил.

Товарищ этот, сколько мы его не уговаривали отпустить проказника с миром, забрал его домой. А перед самым городом, видимо, осознав, твердо решил выпустить полосатого. Пришлось бурундучка забрать мне – в преддверии осени, в чужой местности, без запасов зверек был зимой обречен.

Всю зиму зверек потешал детей и взрослых своей жадностью и поступками, всем он нравился, и все были от него без ума. Он в какой-то мере изменил своему лакомству – кедровым орешкам. Понравились ему сухие плоды шиповника и сухие ягоды лесной клубники, конфеты и сахар кусочками. Прятал он все это куда угодно, в карманы моего осеннего пальто, что висело в шифоньере, на шкафу и в пуховую шаль. Были с ним и неприятности – спрятал сахар в мохеровый свитер, а когда решил воспользоваться, то запутался и прогрыз в нескольких местах. И все же весной решили мы его выпустить на волю, не в родной лес, до того сотня километров, рассудив, что и в наших лесах живут его сородичи.

И вот в весенний апрельский день посадили полосатого в обыкновенное сито, накрыли сверху проволочной сеткой и вынесли километра за два в лес.

А в лесу – благодать! В колках половодье, птицы летят караванами, березовый сок, играя лучами, прет из разруба. Пей, сколько душа желает, благодатный напиток! От солнца, от половодья в колках, от березовых стволов белых светло и празднично вокруг, оттого и душа полна светлой радости и хочется всем только добра и свободы. Руки сами так и просятся выпустить из сита полосатого пленника. А он, блестя глазами, жадно смотрит на этот весенний мир. Заволновался: Фьюить! Фьюить!» И мне кажется, что он просит: «Выпусти, выпусти!» Остановился. Смотрит блестящими бусинками мне в глаза, усики подрагивают, маленькие ноздри раздуваются и хвостик часто-часто дрожит. Опять шорох на старой осине – такой же полосатый бурундук, что у нас в сите.

«Фьюить! Фьюить!» - полосатый шорох вниз головой по осине до нижних сучьев – молнией. Уселся. Смотрит в нашу сторону.

Выпускаю своего полосатого пленника, он пулей – к осине: «Фьюить! Фьюить!» А с неба: «Курлы! Курлы!»

Вот уже полосатые молнии сиганули по осине вверх. Сели на развилке. Хвостики топорщатся. Мордочка – к мордочке. И… исчезли.

Спасибо тебе, полосатый проказник. За твои проказы. Будь счастлив с новой подругой. Да не воруй у незнакомых людей орешков средь кедрового бора. Люди-то всякие, могло и хуже кончиться твое приключение.

Сентябрь 1984 г.

СИГНАЛ ТРЕВОГИ

В начале лета, пропалывая на садовом участке малину, я обнаружил чье-то крохотное уютное гнездышко. В нем лежало пять маленьких серого цвета яичек. Миниатюрное гнездышко было так красиво, что я невольно залюбовался им. Чей же это такой уютный семейный очаг? Вдруг совсем рядом на земле вижу крохотную серую пичугу. Темные, живые бусинки глаз смотрят на меня выжидающе-умоляюще. Я вспомнил, что таких пичуг у нас называют малиновками. Она, наверное, с тревогой думала про меня: вот сейчас великан совершит страшное – разорит гнездышко, в котором должны появиться дети.

Я осторожненько выбрался из малинника. Птичка тут же шмыгнула к гнезду, а через мгновение уже сидела на заборе, как мне показалось, успокоенная и повеселевшая. «Проверила птаха, - подумал я, - все цело, и теперь сидит счастливая».