Была деревня Соколовка

Потом уже дядя Петя, видимо, пожалев меня, убедил, что большие с большими кривыми длинными клювами серые кулики, что часто попадались в наших окрестностях, такая же настоящая добыча. Кулики эти – кроншнепы – были менее осторожны, бродили по мелководью разливов или посуху, и подкрасться, как мне казалось, к ним было полегче. Теперь я охотился на них, но домой возвращался, как и прежде, без добычи. Кулики были, конечно, менее осторожны, но не настолько, чтобы мне хоть одного можно было добыть без труда.

Однажды, на исходе дня, я, расстреляв безуспешно в который уж раз патроны, удрученный неудачной охотой, вконец расстроенный, сжимая в ладони последний неизрасходованный патрон, сидел на корточках прямо на мокрой поляне в багряных лучах заходящего солнца. А надо мной, как бы издеваясь, с протяжным криком носилась стая этих серых кривоносых крупных птиц. Дрожащими руками я переломил ружье и вытащил из патронника гильзу, вставил этот последний патрон, и выжидал, когда же можно будет удачно выстрелить в налетающих птиц, хотя на такой выстрел я мало надеялся. Но вот, даже глазам не верю – крупный кроншнеп, отделившись от вьющейся надо мной стаи, спланировал почти рядом и опустился в желтую прошлогоднюю траву. Сидевшую в траве серую птицу было трудно разглядеть в скользящих лучах заходящего солнца, к тому же птица не сидела на месте, перебегала время от времени, что-то клевала, но и зорко наблюдала за мной. Поняв, что удачный выстрел зависит только от меня, я сбросил с себя фуражку и хлюпающие сапоги, демаскирующие меня, и с самого начала начал подкрадываться к птице ползком. Иногда она переставала клевать, замирала, зорко поглядывая в мою сторону. Тогда я тоже переставал подползать, птица опять начинала клевать, перебегала по поляне, держа, однако, меня на почтенном расстоянии. Мои колени и локти, живот были уже мокрые, слабо прогретая весенняя земля холодила, в одном месте пришлось переползать на животе лужу, но я, будто бы почуяв удачу, упорно ползком преследовал птицу. Несмотря на холодную землю и мокрую грязную одежду, во рту пересохло, сердце бешено колотилось, мне было жарко.

В одном месте птица вдруг насторожилась, замерла, высоко подняв голову с изогнутым клювом, и я понял – больше ползти нельзя, улетит. Почти не целясь, нажимаю курок и, бросив ружье, бегу сквозь не рассеявшийся еще дымок выстрела к добыче. Хватаю лежащую на боку птицу, она вяло бьет по рукам слабеющим крылом, едва поднимает уже непослушную голову с длинным клювом, из которого рвется уже беззвучный крик. И тут же опустил птицу, ощутив на пальцах теплую, липкую кровь, вытер о свои мокрые штаны руки. Капли крови на клюве птицы, на перьях и на моих руках в последних, скользящих лучах от наполовину уже зашедшего солнца казались черными. Раскрытый клюв как бы беззвучно кричал мечущимся надо мной потревоженным выстрелом остальным птицам, они кричали тоскливо и протяжно, а круглый глаз мертвой птицы как бы с укором смотрел на меня.

Как-то сразу пропала радость от удачного выстрела и желанной добычи, сменилась непонятным чувством вины, глубокой и осознанной. Уже в сумерках разыскал и одел сброшенные мной сапоги, нашел в лужице ружье с пустой гильзой в стволе, кое-как отжал мокрую куртку, оделся, прихватив ружье и болотную птицу, поплелся домой, чавкая размокшими сапогами. Ощущения радости не было, а вместо нее в горле стоял тяжелый соленый ком.

Много после того я стал опытным охотником по пернатой дичи, но в отличие от других, я всегда добывал не более одной-двух птиц, помня до мельчайших подробностей свою первую удачную охоту.

Апрель 1986 г.

ПО КЛЮКВУ

По осени наша природа бывает щедра на ягоды, грибы, дичь, рыбу. Поэтому очень притягательны в эту пору рямы – эти уникальные островки моховых болот и хвойного леса среди нашей Барабинской лесостепи. Здесь словно попадаешь в иной мир: чистый, до металлического привкуса, воздух, мягкий моховой покров, озера, почти всегда окруженные камышом и соснами. А уж если уродило клюкву или бруснику – этот роскошный подарок для зимнего стола, то это тебе награда за тяжелый путь и настойчивость. Да и чудесные картины дикого раздолья восхищают и помнятся до следующего года.

В начале сентября мы с Вадиным, не найдя больше попутчиков, решили ехать вдвоем. День выдался пасмурный. Наши мотоциклы резво бегут по шоссе. В районе села Сергино осенние тучки закрывают горизонт. Мы попадаем в полосу непривычно холодного дождика. Немного поколебавшись, продолжаем путь. Наконец, северный краешек неба блеснул чистой и холодной голубизной. Тучки откатились на юго-запад, заметно потеплело. Остановились, пытаемся согреться ходьбой на потеплевшем воздухе. Мокрые бушлаты, чуть подсохшие на редких лучиках проглянувшего солнышка, еще холодят. Приободрившись, оглядываем придорожные леса, где пока что робко проявляет себя рыжая хозяюшка-осень. Блекнут травы, в околицах пролегли грустные холодные тени. Осина постепенно зажигается яркими красками, но во всем чувствуется, что холодеющие чащи все таят тепло уходящего лета. За лиственным лесом холодной зеленоватой полоской вырисовываются кромки рямов, но наш путь лежит в другие, дальние – более известные своей щедростью. Быстренько заводятся наши моторы и бегут, наматывают километры оставшегося пути.

Возле свертка на Федоровку останавливаемся перекусить. Сидим на корточках у своих мотоциклов, видим бегущие по шоссе автомашины, из них - любопытные лица водителей.

За Федоровкой леса гуще, рокот моторов мягче. В полдень солнце светит во всю осеннюю мочь. С дороги вспархивают несколько куропаток. Лукавые полосатые бурундучки резво юркают с дороги в высокие травы. Наши мотоциклы ныряют по ухабинам – путь к Петровским рямам оказался непростым.

Природа всегда скрывает свои дары, бережет их для более наблюдательных и настойчивых. Прошлогодний, хорошо заметный сверток к ряму мы проскочили, как потом оказалось, хорошо накатанная по болотине к ряму дорога полностью заросла травой.

Вдруг мы уткнулись в тупик, уставленный автотранспортом, в основном, вездеходами, от них отделилась фигура человека, с недоверием посматривающего в нашу сторону. Человек осторожно протянул на мое приветствие руку и опасливо уставился на дремучую бороду Вадина. Его опасения понять можно - последнее время участились случаи хищения на транспорте у ягодников, последние же, уходя за дарами, оставляют сторожей у своих становищ.

Узнаем, что барабинцы живут здесь уже целую неделю, и, поднимаясь на моторке по прокопу в сторону болот, к рямам, собирают по три-четыре ведра клюквы в день на человека. Мы решили остаться здесь, но наш новый знакомый дал понять, что без моторки здесь делать нечего, а на их моторку нам рассчитывать нельзя – самих много.

Немного посидев, поворачиваем назад – искать известный нам сверток к рямам. Здесь же надо сказать, что, подъезжая к рямам в поисках свертка, мы увидели на них жуткое грибовидное облако лесного пожара. В сухое, подобное нынешнему, лето верховой пожар – опасная вещь. Не успеешь и глазом моргнуть, как тебя накроет пеплом и прахом ненасытного пламени. Со стороны и то жутко наблюдать за этой картиной.

Вконец уставшие, мы все же решаемся свернуть вправо, уловив что-то знакомое в местности, но оттуда прямо на нас высоко поднимаются клубы молочно-серого густого дыма. Ветер стих, и мы, явно приуменьшив для себя опасность, решили пойти на клюквенные болота.

Пока перекусили и выбрали место, где лучше разбить лагерь, со стороны болота вынырнула танкетка с «десантом» на борту. Они не то спасались от пожара, не то целенаправленно держали куда-то путь. Компания довольно пестрая, у нескольких мужчин ружья, ведер же что-то не видно. По лицам узнаем своих же, горожан, хотя узнать знакомых довольно трудно – обросшие бородами, они кажутся чужими, одичавшими. Следом за ними из дыма торопливо выползает вездеход-самоделка. Водитель вездехода тоже небрит, лицом черен, одет в какое-то рванье. Он возбужденно кричит нам, указывая на густые клубы дыма:

- Че не йдете, клюква там есть?! – звучит откровенно с издевкой. Перебрасываемся несколькими фразами, и они уезжают.

Мы решаемся искать место, знакомое по прошлогодним экспедициям. Сворачиваем, как показалось, на знакомый сверток, как вновь встречаем со стороны леса танкетку, только больше потрепанную. Подумали сначала, что это старые знакомые, однако «десант» другой, но тоже с ружьями, некоторые явно пьяны. Интересно, для чего ружья ягодникам? Этот «десант» с ревом проносится мимо, ломая березовый молодняк в прирямной котловине, в клочья круша торфяник и моховое покрытие, провожая нас недобрыми взглядами.

Мы обнаруживаем чью-то старую стоянку, принимаем ее за свою прошлогоднюю, но тропа от нее рядом же теряется в зарослях высокого камыша – нет, место совершенно незнакомое. Едем назад, в сторону озера Теннис, и вдруг узнаем место свертка. Едем по этому свертку, и сразу же оказываемся на окраине клюквенного болота на месте прошлогоднего становища. Можно понять нашу радость после стольких-то мытарств, а всему виной благодатное лето – травы так затянули сверток, что мы трижды проехали мимо, настойчиво обшаривая глазами каждый куст, каждое дерево, отыскивая нужные приметы свертка. Но Вадин все еще, кажется, не верит, что мы прибыли на место, прежде чем поставить палатку, недоверчиво озирается, недовольно ворчит что-то. Наконец, ставим палатку, разводим костерок. Не удержавшись от соблазна, зашли на моховое болото, где еще чувствуется запах гари.

Сам пожар до клюквенной болотины не дошел, приутих, скорее всего, нарвавшись на озерцо или сырое болотце, потерял свою силу сразу же, как только вырвался из сосняка. Мы вновь возвратились к костру.

Горячий суп, приготовленный недавно на костре, уплетаем с аппетитом. Уже в сумерках, отдохнув и продрогнув, решили сходить к ряму на разведку. Пошли по свежей гусеничной колее. Клюква оказалась обобранной подчистую. Ягоду все же нашли чуть правее – клюква мелковатая, но спелая и много. Решили, что завтра можно брать, и стали уже в темноте выбираться назад.

Мы находились совсем близко от нашей стоянки, и, казалось, никаких проблем выбраться к ней не было. Все испортили гусеничные следы, исполосовавшие болото во множестве и расходившиеся в разные стороны. Особо не раздумывая, пошли по одному из них, что, вероятно, вел туда, откуда пришли. Но шли в сплошной темноте, без намека на выход. Встревоженные, мы стали переходить на другие, но вскоре поняли, что этак можно и совсем не выйти. Посовещавшись, свернули по непримятому, в рост человека, камышу в сторону белеющего в темноте березняка, но вскоре пришлось свернуть правее – в темноте среди камышей и кочек мы напоролись на довольно глубокую плесину. К березняку мы вышли много дальше, и нужно было как-то пройти назад, чтобы очутиться возле желанной такой стоянки. Но идти кромкой березняка, заболоченного и закочкаренного, в кромешной тьме не было никакой возможности. И тогда мы решились на невозможное – выйти к стоянке через лесок, нам на первых порах показалось, что здесь идти легче, да и от белых стволов берез было светлее. Но это только казалось – вскоре мы оказались в болотистом лесу, сплошь заваленном буреломом. Вконец измученные дневными мытарствами и ночными блужданиями по рямовой болотине, мы без конца натыкались на пни, проваливались среди кочек, среди высокой травы. Выбившись из сил, остановились. Теперь уже, кажется, мы вовсе не знали, куда двигаться. Нас ожидала ночевка под открытым небом, среди бурелома на зыбкой почве, что под ногами хлюпала водой. Порядочно взмокнув, сняли стеганые бушлаты, но тут же стал пробирать холод – по-видимому, надвигался заморозок. Мы оделись, приготовившись к ночевке в этих условиях, как услышали звук мотора, среди деревьев мелькнули огоньки. Мать честная, да мы по бурелому мимо своего стана вышли на основную дорогу, по которой сюда добирались! Только что по ней в сторону Федоровки проскочил запоздалый «Жигуленок». Уже не веря в благополучную развязку, преодолев немыслимые препятствия в виде бурелома, кочек, бочажин, пней, камыша и кустарника, в темноте выходим на дорогу, пройдя с полкилометра, каким-то чутьем обнаруживаем знакомый сверток к нашему становищу.

У заиндевелой палатки нас ждал остывший котелок с чаем. Подбрасываем дров в тлеющий костер, вспыхивает пламя. Греемся у костра, а со спины уже тянет холодом. В поднятой мной канистре жалобно затенькала замерзающая вода. На траве, на металле мотоциклов иней – пришел первый в здешних местах заморозок.

Дневные дорожные мытарства и четырехчасовое блуждание по болоту дали о себе знать – окончательно обессиленные, мы забираемся в палатку. Однако уснуть сразу не удалось. Рядом с нами слышались осторожные шаги, они то замирали, то возникали вновь. Вероятно, какой-то зверь осторожно рыскал вокруг – хрустели тоненькие веточки, шуршала трава, пахло гарью. Еще казалось, что оживший рямовой пожар осторожно подбирается к месту нашей ночевки…

Разбудил нас резкий крик кедровки. Сквозь брезент палатки пробивались солнечные лучи, чувствовался колючий холод. Вываливаемся из палатки в холодный туман, сквозь который как-то подслеповато светит утреннее солнце. Вода в канистре и котелке схватилась крепким льдом. Готовим на костре завтрак, отогреваемся.

Тут мне показалось, что за нами кто-то наблюдает. За кустарниками угадываем какого-то зверя, тот уже не таится – незлобно гавкнув, к нам выходит рослая белая лайка, знакомая еще с прошлого года. В прошлом году она так же появилась неизвестно откуда, а потом исчезла. Сейчас она опять доверчиво подошла, дала себя погладить, дружелюбно трется, помахивает хвостом. Угостили собаку остатками завтрака, однако лайка с нами к ряму не идет – остается сторожить лагерь.

Пожар, еще бушевавший неподалеку, затих. Доходим до клюквенного болота, берем ягоды. Тишина. Над головой бездонное небо, под ногами мягкая душистая постель из мха, полярной березки, мелкого багульника и еще каких-то мелких мягоньких травок, под которыми особый сорт клюквы – мелкие черные спелые ягоды, сладковатые на вкус. В одном месте вспугнули копылуху. Она бегала по мху, клевала ягоды. Со стороны птица была похожа на диковинного зверя. Заметив нас, она как-то по-бабьи встрепенулась, замахала крыльями, заквохтала грудным голосом и тяжело взлетела, нарушив безмолвную тишину рямового царствия. Потом я валяюсь на мягкой, чудесной, такой приятной постели, смотрю в солнечное небо, голубоватое, с холодным оттенком, а на душе так спокойно, и кажется мне, что так будет вечно – мягко, тепло, спокойно, пахнет вереском, багульником, хвоей, торфом, осенним солнышком и… вчерашней усталостью, от которой легко и приятно поламывает каждую клеточку тела. Но следом же неподалеку зарычала мотором, загремела гусеницами невидимая за рямом танкетка, захлопали выстрелы, и мое безмятежное спокойствие улетучилось. Вадин вслушивается в звуки, обзывает «десантников» вредителями и браконьерами…

В полдень солнце припекло совсем по-летнему, пришлось снять тяжелые бушлаты. Прибавляется ягоды в ведерках. Мы в гостях у матушки-природы, и оттого возвращается спокойствие. Не беда, что не так богата хозяюшка, зато так гостеприимна, чиста и по-царски красива.

К вечеру, вернувшись к палатке, встретили у лагеря все ту же лайку. Пес радостно встречает нас, выплясывая вокруг, но как-то виновато оглядываясь на тропу. Виновато же вертит хвостом-кренделем, мы тоже посматриваем туда и видим: на тропе лежит такая же собака, положив между вытянутых лап голову, смотрит в нашу сторону – стоячие уши, черный нос, черные глаза, без нашего приглашения не подходит, но по первому же нашему зову поднимается и с достоинством, не спеша, подходит, дружелюбно помахивая хвостом. Тоже белая чистопородная лайка – копия нашего знакомца, только поменьше – подружка его. Собаки красивы, деликатны, в меру ласковы, с ними приятно пообщаться, и мы это расцениваем как добрый знак в нашем путешествии.

Котелки наши у костра тщательно вылизаны. Вот спасибо-то! Вадин недовольно ворчит что-то, но собак не прогоняет…

Янтарный теплый день ушел. Умеренно горел костер, унося в черное небо снопики золотых искорок. Заморозок, но уже более мягкий, грозился придти вновь. Получив угощение, собаки задремали возле палатки положив головы между лап.

Следующее утро опять было сковано морозцем. Собаки ночью покинули нас. Интересно, где они живут – в лесу или в деревне? Наскоро позавтракав, решаем, что по клюкву больше не пойдем, по три ведерка уже есть, здесь же клюквенники обобраны начисто. Собираем вещи, заливаем водой костровище. Настывшие мотоциклы никак не хотели заводиться. Наконец, прогретые моторы заработали ритмично, и мы трогаемся, а вслед нам поднимается шлейф дыма ожившего опять пожара на моховых и клюквенных болотах. Глядя на этот страшный шлейф, становится горько и стыдно перед этими мхами, соснами и болотами за нашу неблагодарность и бесхозяйственность.

Хотелось крикнуть: «Спасибо вам, рямы!» - но добрые чувства застыдились, застряли в горле, отравленные дымом страшного облака, зависшего вновь над рямом. Тут же, во мхах, за соснами рямов, загремели выстрелы, залязгала гусеницами танкетка.

- Не ягодники это, браконьеры, - лосей бьют. И все пожары от них. Где найти на таких управу? – ворчит Вадин. Мне ответить было нечего.

И действительно, ведь нет у наших рямов хозяина. На глазах гибнет самое ценное и дорогое от браконьеров, пожаров и гусениц. Так продолжается из года в год. И виной всему – наплевательское отношение к природе.

Праздника на душе уже не было.

Сентябрь 1989 г.

ЗИМНЯЯ ИСТОРИЯ

Разбудил меня зычный, чуть сипловатый голос Митрича: «Вставай, хозяин, зайцы-то стог сена в огороде, почитай, доедают». Я открыл глаза. Утро. От подвалившего ночью снега светло на улице и в комнате. На меня смотрит усатый конюх Митрич, наш сосед, заядлый охотник по заячьему следу. Честно говоря, мне не хотелось никуда – дома бываю-то редко, жаль обижать маму, всего ведь на пару деньков приехал. Однако и Митрича можно понять. Одному-то охота – не охота, словечком не с кем обмолвиться, некому веселую байку рассказать.

Я встаю, Митрич тут же расценивает это как мое согласие идти на зайцев, встает с табуретки, облегченно вздыхает. Мама молча достает мне с печи валенки, уходит на кухню, гремит посудой. Наспех умываюсь, собираюсь, завтракаю, и вот – мы на улице.

Легкий морозец, падают снежинки. Фингал – рослая трехлетняя митричева дворняга, веселая, быстрая – белозубо улыбается нам. Митрич за такую несерьезность сердито цыкает на пса, тот отскакивает, чуть обидевшись, и – опять за свое.

Слова Митрича, что зайцы доедают сено в какой-то мере не напрасны. Свежий снег вокруг стожка плотно утоптан. От стожка в огороде несколько заячьих следов вели к лесу: один, попетляв, сворачивал в заросли кустарника. Он-то и привлек внимание Митрича. «Энтот умнее, - поясняет мой спутник. – Теперь бы только поднять плута».

Заяц и в самом деле оказался умным. Он петлял на чистине, уходил в густой кустарник, делал немыслимые прыжки в сторону. Но Митрич был искушен в подобных сюрпризах – следа не терял, упорно распутывая заячьи ребусы, сам заряжался каким-то тихим азартом. Митрич уже несколько раз под видом перекура устраивался на отдых. И немудрено – снег в чащобе был глубоким и рыхлым, лыжи то и дело проваливались, но косой почему-то никак не хотел залечь, он проходил одну чащобу насквозь, устремлялся к другой, проходил и эту, но следы вели к следующей. Я не большой любитель такой охоты, и мне вскоре наскучило лазить в заснеженных дебрях. В одном месте мы разошлись, чтобы не лезть в чащу, куда уходил след. Митрич пошел правее, я – влево, потом слышу выстрел и крик: «Держи его, лови!» Я засуетился, правая лыжа провалилась, ствол ружья ткнулся в снег, валенок с левой лыжи выскочил из крепления, и вот я – по пояс в снегу. В тот же миг в десятке метров от меня огромными прыжками проскочил матерый зайчище. Из-за околочка появляется Митрич, издали кричит: «Ты чо, чо не держал?» - «Сам то чего не держал?» - спрашиваю у него. Митрич приближается, сердито молчит, потом оправдывается, что стрелял издали через кустарник, потом советует мне остаться на месте и ждать косого. Заячьи уловки мне знакомы – если гнать его по следу, то он обязательно даст круг и вернется на знакомую дорожку, и так может быть до бесконечности.

Я остался один. Было тихо. Прилетел большой пестрый дятел, уселся на сухую осину, стал долбить дерево. Потом на ту же осину села сорока, и давай изводить меня стрекотанием. Я спугивал ее не раз, но болтливая птица упорно возвращалась. Показалось, что где-то хрустнула веточка, скрипнул снежок. Морозец постепенно стал пробирать, но я упорно ждал. Наконец, сорока улетела. В отдалении очень низко пролетела стайка белых куропаток.

Прошло более часа. Вконец озябнув, я решил, что охота не удалась, и тихонько двинулся по митричеву следу. И сразу обнаружил множество заячьих следов вокруг моей засидки. На снегу было ясно видно: косой выходил на меня, сворачивал в кустарник, посидел-наблюдал за мной со стороны, погрыз талинку. Недаром так настойчиво вертелась над прогалиной сорока. Подосадовав, я пошел дальше. Вдалеке послышался азартный лай Фингала, вскоре он удалился. Я опять пошел с беззаботным чувством, что охота окончена, но день прошел интересно. Долгое пребывание на воздухе морозным деньком – бодрило, делало прекрасным настроение.

Вдруг что-то белое бросилось мне навстречу в тесном кустарнике, от неожиданности я присел, дернулся, снимая с плеча ружье. Раздался крик Митрича: «Лови, держи! Э-гей!» Не знаю, куда исчез перепуганный заяц, но тут на меня выскочил обезумевший от азарта, с раскрытой пастью Фингал. Молча, как в немом кино, пес проскочил мимо меня и скрылся.

Эх, беда, беда! Вскоре я набрел на Митрича. Тот почему-то стоял без лыж, выше колен в снегу, ружье в стороне – у высокого пня. Чиркает спичками, пытаясь прикурить изжеванную папироску, но спички гаснут от прерывистого дыхания, либо ломаются в дрожащих пальцах. Наконец, приятель прикурил, жадно затянулся. Вернулся разгоряченный Фингал, гавкнул на нас радостно: «Вот где вы!» - начал усиленно обследовать снег, пока, наконец, не извлек из сугроба приличный кус домашней колбасы, которой Митрич грозился угостить меня на охоте. Колбаса вмиг исчезла в собачьей пасти. Митрич, явно обозленный, каким я его никогда не видел, пнул валенком своего помощника. Фингал взвизгнул, отскочил, но доброе его настроении от этого нисколько не испортилось, он приветливо скалился, доверчиво помахивая хвостом.