Полная версия
Также были грелки для рук в виде шара, внутрь которого помещали тлеющий уголь
***
Ян Хавикзоон Стейн (1626 — 1679) — голландский живописец
Картина «Дева, томящаяся от любви», 1660 год
Глава 6*
Ника выспалась, но выбраться из постели не спешила. Вытянувшись под одеялом, утопала в перине и огромных подушках. Мягко и душно.
В щель в неплотно задёрнутом пологе просачивался дневной свет.
Ника слушала тишину в комнате — иную, не ту, к которой привыкла и не замечала в прежней жизни. Не слышались ни ссоры соседей через стену, ни плач разбуженного ребёнка. Не рокотала стиральная машина в квартире сверху, не шумели двигатели проезжавших под окном автомобилей.
Тишина была непривычная — гулкая, чужая.
Ника окончательно осознала, что её путешествие в мир иной — это не результат временного умопомрачения, и она не жертва предсмертных галлюцинаций. Она умерла, её убили.
Из горла вырвался всхлип; на глазах выступили слёзы. Пусть Ника была некрасивой и не любила себя. Она жила в привычном для неё мире, жила рядом с мамой, которая хоть и по-своему, но всё же её любила. Она хотела верить, что именно любила. Пусть чуть-чуть, малюсенькую крошечку, но любила.
Теперь она будет жить в теле, в какое судьба забросила её душу, дав ей второй шанс. Она привыкнет, справится, сможет стать другой.
Вспомнив, чем занималась ночью, Ника с беспокойством просунула руку под подушку. Нащупав шкатулку и смятые бумаги, успокоилась. Сейчас она встанет, приведёт себя в порядок и спустится в кухню, где избавится от «улик».
Она понежилась бы в постели ещё немного, если бы со стороны коридора не послышался громкий топот, усилившийся у её двери.
Хенни вошла без позволения, наспех ударив в дверь, по всей вероятности, ногой.
Ника вздрогнула, шикая от прострела боли в висках. Отдёрнула полог и уставилась на ноги прислуги. Из-под низа платья выглядывали деревянные башмаки — кломпы*.
Увидеть визитную карточку Нидерландов вот так, на ком-то, не как сувенир, а как повседневно носимую рабочую обувь, Ника не ожидала.
— Нельзя было переобуться? — с недовольством сказала она, осторожно спускаясь с кровати. — В голове от грохота твоих сабо бухает.
— Не удосужилась я, госпожа. Хозяйка велели и то сделать, и это. Когда я всё успею? — Хенни поставила на прикроватный столик поднос со свёрнутым лоскутом ткани и мисочку со свекольно-медовой массой, поправила объехавшие нарукавники с прилипшими к ним пушинками. — Ещё приодеть вас надо, волосы уложить.
Ника поморщилась, представив, как служанка будет дёргать пряди и причинять боль в месте ушиба. Возразила:
— Волосы я уложу сама.
— Как же сама, госпожа? Не справитесь. Поспешите. Хозяйка ожидают к обеду гостей, а мне ещё в зале прибираться, ковёр постелить, камин растопить, утку приготовить. Снимайте сорочку, поменяю повязку. Болеть хоть меньше стало?
— Не сказала бы, — заметила Ника, неохотно подчиняясь.
Особого облегчения от компресса свёклы с мёдом она не почувствовала. Синяк между грудями стал ярче и болел не меньше, чем накануне. Шишка на затылке казалась горячей и при малейшем движении головой чувствовалась боль.
— Якоб дома? — спросила Ника. Не терпелось узнать, доволен ли он проделанной работой сестры. Несмотря ни на что хотелось услышать похвалу.
— Хозяин ушли, но к обеду вернутся с гостями. Вам сюда принести поесть или спуститесь в кухню? Вы же завтрак проспали. Хозяйка велели дать вам молока, хлеба с маслом и овечьего сыра.
— Спущусь в кухню, — охотно отозвалась Ника, рассматривая отражение Руз в зеркале. Видеть чужое лицо было всё ещё непривычно.
Платье Хенни принесла другое. Тёмно-лиловое, с белоснежным накрахмаленным кружевным воротничком и такими же манжетами, оно выглядело новым и слишком уж нарядным для обычного обеда пусть и со зваными гостями.
Ника сжала зубы, когда Хенни, мотнув её хрупкое тело из стороны в сторону, в два рывка затянула на ней жёсткий корсет.
— Эй, полегче! — выкрикнула она, хватаясь за руки прислуги. — Ослабь удавку, душегубка! Дышать больно.
Хенни послушно отпустила тесьму:
— Простите, госпожа. Голова дырявая. Забыла, что вы чуть не убились.
— Всё по твоей милости, — не преминула напомнить Ника.
Хенни горестно вздохнула:
— Я очень испугалась за вас, госпожа. Уж как Господа благодарила, что всё обошлось.
«Не обошлось, Хенни! Ты убийца!» — захотелось крикнуть Нике. Может быть, когда-нибудь она ей скажет об этом вслух, а пока…
Волосы уложили просто: сверху приподняли, открыли лоб и закрепили пышный локон черепаховой заколкой на затылке. Вьющиеся концы оставили свободно лежащими на плечах.
— Кто на обед придёт, известно? — спросила Ника, не рассчитывая на ответ.
— Слышала, что хозяин говорили о господине Ван Деккере и его госте, два дня как прибывшим из самого Амстердама. Хотела бы я хоть разок побывать в таком огромном городе*. Говорят, там есть улица Красных фонарей, ну, вы понимаете, о чём я, — Хенни мечтательно закатила глаза.
— О чём? Не понимаю, — вполне искренне удивилась Ника, подначивая прислугу. Ну кто в двадцать первом веке не знает о квартале Красных фонарей* в Амстердаме?
Она с интересом смотрела на служанку. Кто-то хочет посмотреть королевский дворец* или монастырь Бегинок*, а кто-то вот…
— Ну как же… — замерла Хенни обескуражено. — Там же девицы… это… мужчин привечают… всяким-разным… ночью.
— Всяким-разным? — Ника насмешливо выгнула бровь. — Это чем? Ты собираешься прогуляться по улице в ночное время?
Хенни пугливо оглянулась на дверь и понизила голос:
— Вы ничего плохого не подумайте, госпожа. Хочу узнать, правду ли говорят, что блудницы выставляют в окно красный фонарь, зазывая мужчин к себе. Срам-то какой, — торопливо отвернулась, пряча лицо.
Ника поправила манжеты. Тончайшее кружево выглядело богато. Не выглядело — таким и было.
— Каждый зарабатывает, как может, — сказала она, расправляя складки на юбке. Не думала, что когда-нибудь ей будут нравиться подобные вещи. — Как думаешь, легко принимать десяток мужчин за сутки? Это же какое здоровье нужно иметь?
— Господь с вами, госпожа, — Хенни украдкой перекрестилась и, забрав горшок и несвежее бельё, поспешно ретировалась.
Ника ещё раз осмотрела себя в зеркало и сняла с полки ящичек с пузырьками. Выбрав ближайший фигурный флакончик, растёрла между пальцами маслянистую розовую жидкость. Понюхала. Духи! Нежный аромат южной розы. Из флакона с белёсым содержимым повеяло ароматом с нотками жасмина. Его Ника и предпочла. А вот средств по уходу за кожей не нашлось. Зато обнаружились маленькие ножнички, апельсиновая палочка и замшевая подушечка для полирования ногтей.
Спрятать шкатулку Руз оказалось делом непростым. Выход виделся один — отнести её на чердак в один из чуланов и поместить среди ненужных вещей.
По крутой винтовой лестнице Ника поднялась на чердак.
Заглянув в комнату прислуги, ничего нового для себя не обнаружила: стол, стул, сундук, кровать-шкаф. Вместо полога дверцы. Так теплее и не беспокоят мыши. На полу потёртая циновка. Маленькое, чисто вымытое окошко выходит во двор. За забором хорошо просматривается участок соседей.
Ника открыла следующую дверь. Из полутёмного чулана в лицо пахнуло затхлым духом старых вещей, слежавшейся пылью и мышиным помётом. Со стропил свисали лохмотья паутины с запутавшимися в них сухими останками насекомых.
Девушка подняла подол платья и сделала несколько шагов. Осмотрелась. Углубляться смысла не видела. Здесь много лет никто не ходил.
У стены под низким потолком она заметила подходящую нишу. Разогнав пауков, затолкнула шкатулку в щель между балкой перекрытия и стропилом. Сохранность шкатулки хотя бы на первое время обеспечена. Позже Ника её перепрячет.
Она спустилась на первый этаж и в замешательстве остановилась на пороге гостиной. Не решалась войти. Показалось, что попала в музей. Если бы не отсутствие стоек ограждения и музейных этикеток, она бы так и решила.
Её комната и кабинет-спальня Якоба обставлены простой, добротной мебелью, не претендующей на художественную значимость, но наверняка представляющей чисто исторический и информационный интерес для потомков. А вот обстановка просторной гостиной выглядела вычурно помпезной, роскошной, изготовленной в стиле барокко. В ней каждая вещь или деталь отделки являла собой произведение искусства и, без сомнения, стоила целое состояние.
Мраморная плитка на полу не чередовалась простоватой грязно-серой шахматной клеткой. Она покрывала его безукоризненным чёрно-белым узором линейной раскладки.
Из стены выступал огромный камин с козырьком, облицованный изразцами. По обе стороны от него — парные настенные подсвечники. На каминной полке выстроились в ряд вазы, расписные тарелки, редкие морские раковины.
От очага шёл жар — в специальных горшочках тлели комья торфа. В кованой дровнице высилась аккуратная стопка берёзовых поленьев.
В опасной близости от камина стоял обеденный стол, накрытый ковровой скатертью. С длинной шёлковой бахромой и сложным рисунком жёлто-зелёно-розовых тонов, она была единственным ярким пятном среди тёмно-коричневой полированной мебели.
Обитые тиснёной кожей стулья стояли вдоль стены.
В углу громоздилась кровать-шкаф, в котором спит мать Руз. Ника в этом не сомневалась. Здесь же её туалетный столик в виде маленького шкафчика с зеркалом и подсвечниками по краям. На столешнице щётки для одежды и волос, шкатулка для шитья, пудреница, духи, ларец чёрного дерева, инкрустированный перламутром.
Оглянувшись по сторонам, Ника убедилась, что за ней никто не наблюдает, и заглянула в ларчик. Ни бриллиантов, ни бесценных ювелирных комплектов с драгоценными камнями не увидела. Всего-навсего скромные жемчужные серьги, браслет, неброская брошь с янтарём, кольцо и серьги с рубинами, пара витых браслетов. Возможно, основные ценности лежат в другом месте, но что-то подсказывало Нике, что их нет — проданы или заложены. На пальцах Руз нет ни одного самого тоненького колечка, в проколотых ушах нет серёжек. На госпоже Маргрит украшений тоже нет.
Ника подошла к платяному шкафу с сильно выпирающим изогнутым карнизом. Погладила створки с рельефной резьбой со сложными растительными мотивами.
Буфет, комод, сундук, широкая скамья не уступали в богатстве отделки шкафу и изготовлены в едином с ним стиле.
В буфете — сервиз из голубого китайского фарфора. Антикварный для Ники. Фарфор настолько тонкий и деликатный, что его страшно взять в руки.
На стенах картины в позолоченных рамах. Над камином большое полотно кисти Якоба ван Рёйсдала «Замок в Бентхайме». Не копия, оригинал! Невероятно, но факт! Сейчас она не имеет исторической ценности. Но в будущем украсит зал музея или станет бриллиантом для владельца частной коллекции.
По телу Ники пробежал озноб. В этом времени возможно всё! Картину модного нынче художника, которой спустя триста пятьдесят лет станет гордостью нации, может купить любой, кому она окажется по карману.
Ника прошла вдоль других полотен, имён художников которых не знала. Сколько их безвестных, но не менее талантливых, не сумевших пробиться в жизни? Сколько картин пропало или приписано тем мастерам, у которых учились безымянные художники, переняв стиль их письма? Их имена мы не узнаем никогда.
Прямые солнечные лучи не касались картин и поверхности мебели — нижнюю часть высоких узких окон закрывали ставни. В погружённой в тень гостиной сквозь частый оконный переплёт падал дневной свет. В нём тускло блестел шар на конце начищенной медной двухуровневой люстры. Она, с множеством рожков со стаканчиками для свечей, тяжёлая и изящная, свисала с высокого потолка на металлическом тросе.
Ника не могла позволить себе обойти каждый предмет и потрогать его. Восхищалась молча, на расстоянии.
Присмотрелась к атласным обоям шоколадного цвета с мелким растительным узором. Они сливались с цветом мебели, интерьер выглядел перегруженным, тяжёлым для восприятия. Его бы выстроить вокруг камина, привлечь к нему дополнительный интерес, ослабить внимание к кровати и платяному шкафу. Картину над камином заменить зеркалом. На одной из стен сделать панно из зелёных растений. Было бы необычно для этого времени и вызывающе красиво.
Пожалуй, Ника вовсе убрала бы пару вещей, переставила мебель, выполнила бы зонирование, добавила ярких красок. Их не хватает.
Всё в гостиной свидетельствовало о состоятельности хозяев: дорого и напоказ.
В гостиной устраивались приёмы и чаепития, поддерживался идеальный порядок — уловка для видимости благополучия и сохранения высокого социального статуса членов семьи Ван Вербум.
Гостиная — единственное место в доме, которого не коснулись глобальные перемены в семье после смерти хозяина. Она подчёркивала прежний достаток древнего обедневшего рода.
За её стенами пряталась нужда. Якобу не хватало средств на ведение хозяйства, уплату налогов и содержание матери и сестры.
Ника обошла свёрнутый в трубку ковёр, о котором говорила Хенни. Даже его берегли и раскатывали в исключительных случаях.
Под многослойной юбкой шуршали спрятанные бумаги. Чтобы не привлекать к ним внимание, Ника плотно свернула листы и закрепила их на бедре подвязкой. Надев на лицо маску равнодушия и усталости, она направилась на кухню, из которой слышались женские голоса. Званый обед с незнакомыми людьми представлялся тягостной обязанностью. Быть может, под каким-нибудь предлогом получится уклониться от него?
——————————
* Представительницы древней профессии в Голландии — индивидуальные предприниматели, которые работают в рамках закона: официально арендуют рабочее место, платят налоги и даже имеют свой профсоюз. Аренда кабинки в квартале De Wallen обходится в 150 евро в день.
Сегодня квартал включает порядка 290 кабинок. Каждый день на работу выходят в среднем 900 жриц любви. Предположительно стартовая стоимость услуги — 50 евро за 15 минут. В процессе смета пополняется дополнительными расходами. Фотографировать гетер в кабинках запрещено.
* В «огромном» Амстердаме в то время численность населения была примерно 150 тысяч человек, сейчас — 873 тысячи.
* Монастырь Бегинок — бывший закрытый монастырь, построенный в начале четырнадцатого века.
Бегинки – это католический орден незамужних или овдовевших женщин, которые заботились о пожилых людях, не принимали монашеских обетов и жили религиозной жизнью
***
* Королевский дворец построен в 1655 году для мэрии города. Дворцом здание стало в девятнадцатом веке. По задумке архитектора Якоба ван Кампена роскошное оформление и убранство дворца должно было продемонстрировать богатство и мощь Амстердама, а само здание должно было соперничать с величайшими европейскими зданиями того времени
***
* Ауде керк (Старая церковь) построена в 1306 году. Старейшее сохранившееся здание Амстердама являет собой интересное этическое противоречие. Начиная с восемнадцатого века, это священное место стало «обрастать» яркими «вывесками» квартала Красных фонарей
***
* Кломпы — традиционная деревянная обувь голландцев. По стилю и рисункам росписи на них узнавался регион, город и даже конкретный мастер. Самые старые из кломпов, найденных при раскопках в Амстердаме, датируются 1230 годом. В настоящее время местное население охотно носит их в сельской местности и при выездах на природу
Питер Артсен (1508 — 1575) — нидерландский художник
Картина «Яичный танец», 1552 год
Суть танца: перед танцором ставили миску с яйцом, которое он должен выкатить на пол во время танца. При этом яйцо не должно разбиться или укатиться за очерченный круг. Продолжая танцевать, танцор должен изловчиться и при помощи ноги накрыть яйцо миской.
***
Якоб Исакс ван Рёйсдал (1629 — 1682) — пейзажист золотого века нидерландской живописи
Картина «Замок в Бентхайме», 1651 год
***
Эглон Хендрик ван дер Нер (1634 — 1703) — нидерландский живописец-пейзажист
Картина «Мужчина и женщина в интерьере», 1666 год
***
Интерьер гостиной в доме-музее фламандского живописца и рисовальщика Питера Пауля Рубенса (1577 —1640) в г. Антверпене, Фламандском регионе Бельгии
Глава 7*
Несмотря на то, что кухня размещалась в полуподвальном помещении, выглядела она светлой, немаленькой и неожиданно чистой: высокий белёный потолок, множество окон, пол в серо-чёрную клетку, стены отделаны керамической плиткой малого формата с изображением овощей и фруктов, выполненных в сине-белой гамме.
Ника принюхалась и сглотнула набежавшую слюну. Зажмурилась, жадно вдыхая умопомрачительный мясной аромат со специями. В животе заурчало.
Она прошла мимо камина, у которого сидела Хенни и при помощи меха* раздувала затухающий огонь под котлом.
Над дровами на цепях висели котелок и чайник, в сторонке на подставке примостилась охваченная жаром утятница. На металлическом коробе с тлеющим торфом — большой глиняный горшок для тушения мяса.
Ника не помнила, когда стали делать первые чугунные дровяные плиты с духовками. Видно, их время ещё не пришло.
Госпожа Маргрит хозяйничала у разделочного стола, занимавшего добрую четверть кухни и заставленного приготовленными блюдами. В простом сером платье, в переднике, в нарукавниках и в объёмном чепце она отличалась от Хенни разве что горделивой осанкой и утончёнными манерами. Да и выглядела сегодня гораздо моложе: глаза возбуждённо блестели, на щеках разлился густой румянец, движения скорые, голос громкий, повелительный:
— Пошевеливайся, Хенни. Как бы не припоздниться с приготовлениями. Перед гостями будет неловко.
Ника поравнялась с новообретённой мамой и, сказав:
— Добрый день, — прошла к боковому столу, на котором увидела кувшин, стакан, тарелку с ломтиком хлеба с маслом и сыром, явно предназначенные ей.
Госпожа Маргрит улыбнулась и придирчиво осмотрела дочь:
— Хорошо выглядишь, милая. Возьмёшь жемчуг из ларца, наденешь.
Ника кивнула. Что-то с мамой было не то: либо любила готовить, во что верилось слабо, либо любила принимать гостей, либо любила кого-то из гостей.
«Третье», — решила Ника, устраиваясь у стола, поправляя складки на платье. Подвязка объехала, и свёрнутые в трубку бумаги сползли к колену. Если они выпадут, то рассыплются и незамеченным это не останется. Следовало задержаться в гостиной и попробовать сжечь их в горшках с тлеющим торфом.
Ника неторопливо налила молоко в стакан и приступила к еде. Исподтишка осматривала кухню.
В глаза бросился подвешенный высоко над полом вытянутый медный таз с подголовником, напомнивший гигантский соусник.
«Вот вам и сидячая ванна», — иронично подумала девушка, представив в нём Руз, купающуюся у пылающего в очаге огня. Всё же лучше, чем просто обтираться влажным полотенцем и раз в месяц мыть голову в тазу в этой самой кухне.
И вода имеется. Ника приметила вмонтированный в стену бак с краном и рычагом — насосом для подачи воды.
Маленькая дверца вела в чулан, где хранились продукты. В приоткрытую дверь просматривались бочки и почти пустые полки. Ещё одна дверь вела на улицу. У порожка стояла корзина и в ней перевёрнутый бидон с привязанной к нему крышкой.
На широкой крепкой навесной полке выстроилась медная и оловянная кухонная утварь. Рядом пристроился посудный шкаф с глиняной и фарфоровой посудой.
Хенни преувеличила, когда сказала, что ничего не успевает сделать. К тому же ей помогала хозяйка дома.
На столе выделялся длинный хлеб с аппетитной треснувшей корочкой, маленькие румяные булочки и кренделя.
На овальном блюде сельдь — красиво уложенная и посыпанная тонкими кольцами лука.
Сыры — светло-жёлтый с мелкими дырочками и кремовый с крупными — нарезаны на доске тонкими ломтиками, как и копчёное мясо с колбасами.
Глаза Ники перепрыгивали со слоёного пирога со щукой на закрытый фруктовый пирог, с печенья, покрытого ореховой и маковой обсыпками на засахаренные орехи и сухофрукты, с серебряного кувшина для пива на хрустальный графин для вина.
Готовить Ника не любила и, можно сказать, не умела. Могла приготовить простые в исполнении и не трудозатратные блюда — овощной суп, лёгкие салаты, омлет с зеленью, парочку бутербродов с разными начинками, рыбу в духовке. С детства любила торт «Медовик» и умела его готовить. Однако с тех пор, как села на диету, его не делала.
Впервые за последние годы Ника не могла отвести глаз от съестного изобилия на столе. Руки сами тянулись к тарелкам с изысками; от ароматов и запахов кружилась голова; сосало под ложечкой; есть хотелось зверски.
Ника испугалась. В ней однозначно что-то «сломалось». Тренированной годами выдержки как и не было. С сумасшедшей скоростью она мысленно считала калории того или иного блюда.
Усилием воли унимала разгулявшийся аппетит. Маленькими глотками запивала бутерброд с маслом и сыром, сдерживая себя, чтобы не затолкать его в рот и не проглотить одним махом.
С последним глотком молока пришло осознание, что беспокоиться о подсчёте калорий в съеденных продуктах больше не нужно. Руз может позволить себе есть, что хочет, и до обеда она подождёт. Мысль, чтобы под любым предлогом уклониться от застолья с гостями позорно капитулировала.
Ника с облегчением выдохнула. Пожалуй, ей лучше убраться из кухни от греха подальше и сжечь «улики» в гостиной, пока там никого нет.
Она встала, прижимая к бедру юбку, удерживая норовившие выпасть бумаги.
Госпожа Маргрит остановила проходившую мимо неё дочь и осмотрела её причёску:
— Нужно было сделать начёс, уложить волосы выше и завить локоны.
Ника машинально тронула ладонью затылок. Нащупав шишку, поморщилась и состроила жалостливую гримасу:
— Причёсываться больно, голова болит, — глянула на ссутулившуюся Хенни. Испуганно моргая, та подавала ей умоляющие жесты молчать.
«Шкатулочка-то тю-тю, больше нечем шантажировать Руз?» — победно посмотрела на неё Ника и продолжила:
— Так тоже хорошо, — перебросила часть волос со спины на плечо, закрутила их тугим жгутом и отпустила. Они тут же разошлись пышной кокетливой спиралью — не волосы, а чудо!
Мама одобрительно кивнула и остановила взор на домашней обуви дочери.
— Хенни не принесла тебе туфли? Хенни?.. — повернулась она к служанке и та ворчливо ответила:
— Приготовила их, хозяйка, как вы и велели — с большими синими бантами. В шкапе стоят. Подам госпоже Руз перед приходом гостей.
— Сама возьму… в шкапе, — хмыкнула Ника, мелкими шажками пробираясь к выходу. Узнать бы только, где тот шкап.
— Да подам я, подам, — не смолчала раскрасневшаяся Хенни, поправляя съехавший на лоб чепец. — Я ж семижильная. Вы, хозяйка, мне ещё два месяца назад обещали нанять в услужение расторопного мальчишку. Всё обещаете, обещаете и не делаете. Я говорила вам о младшем сыне бочкаря, помните? Ладный такой мальчишка, шустрый. Сейчас бы за огнём приглядел, торфа бы поднёс, воды набрал, ковёр раскатал.
Госпожа Маргрит, не оборачиваясь и продолжая перебирать рисовую крупу, спокойно ответила:
— Ты, верно, позабыла, Хенни, что я тогда тебе ответила и что ты сказала.
— Что… сказала? — через плечо бросила служанка.
— Забыла, — вздохнула госпожа. — Я сказала, что нанять мальчишку можно хоть сейчас, но, поскольку он станет делать часть твоей работы, о которой мы договаривались и за которую Якоб платит тебе жалованье, ты будешь получать меньше ровно настолько, насколько станешь меньше работать. Разве не так было сказано?
