Полная версия
— Ещё с обыском придут, — заверила её Ника. — Адвокат потребуется. Самый дорогой.
Тётя Таня посмотрела на неё с недоверием и быстро закруглилась:
— Так и не было ничего. Никто ж ничего не слышал. Приснилось мне. Старая я, больная, страдаю нервным расстройством личности.
Ника задержалась между этажами. Закралось подозрение, что с Ромкой могло случиться что-то плохое, и кто в этом будет виноват? В окно подъезда наблюдала, как тётя Таня остановила подругу с мусорным ведром и, широко открыв сумку, показывает ей резиновые сапоги.
«Это надолго», — решила Ника и спустилась на первый этаж. Да и не увидит тётя Таня, как она разговаривает с соседом.
Можно было войти в квартиру Грачёва без предупреждения, но Ника пару раз нажала на кнопку звонка.
Разумеется, Ромка не услышал — музыка играла хоть и тише обычного, но довольно громко.
Ника сжала в кармане куртки газовый баллончик и толкнула дверь в квартиру.
Позвала Грачёва. Прислушалась.
На его сдавленный стон свернула к кухне.
Бледный Ромка сидел на полу у стены с вытянутыми в проход ногами и смотрел на Нику. Сквозь прижатые к животу растопыренные пальцы сочилась кровь. Серые губы беззвучно шевелились. В широко раскрытых стекленеющих глазах стояла смертная тоска.
Чужое присутствие позади себя Ника почуяла мгновенно — лёгкий поток воздуха тронул на голове пух коротких волос.
Она отшатнулась, натыкаясь спиной на что-то… кого-то дюжего и рослого.
Захлебнулась воздухом. Из одной руки выпала сумка, вторая выдернула из кармана газовый баллончик.
Ника не успела ни обернуться, ни о чём-либо подумать.
Не успела дать отпор.
Жёсткая ладонь закрыла ей рот; острая боль обожгла бок — раз, ещё раз, ещё.
Перед глазами дрожащим маревом растеклась кровавая пелена, окутала удушающей волной, лишила сил.
Страшно…
Страшно ощущать, как медленно и неотвратимо подбирается боль к пока ещё живому трепетному сердцу, как стынет в нём кровь, как затихает его стук, как в мутнеющее сознание вторгаются слова песни в исполнении Лебединского:
— Вот и вся любовь! Талая вода,
Хочешь, я вернусь, но не навсегда.
Глава 3*
— Не дышит, — с испугом произнёс девичий голос.
— Дышит, — возразил ей с заметным облегчением тихий, постарше.
Ника глубоко вдохнула и застонала от боли в груди. Сбросила с себя край невероятно тяжёлого одеяла. Облизнула сухие шершавые губы.
— Дай ей воды, — сказал женский голос повелительно. — Подушку поправь, укрой.
Ника почувствовала как её губ коснулось что-то холодное и приоткрыла рот. Очень хотелось пить. Но живительного глотка не дождалась — вода пролилась, потекла по подбородку, шее, впиталась в ворот сорочки.
— Что ты делаешь, безрукая, — недовольно отчитали неумёху.
Когда шеи Ники коснулась грубая ткань и прошлась по коже наждачной бумагой, девушка зашипела и вскинула руку к лицу. Что-то было не так. Что именно, понять не могла. С трудом разлепила веки, повернула голову на голос и сфокусировала взгляд на лицах женщин, стоявших у её кровати.
Одна из них, немолодая, полноватая, хорошо одетая, с величавой осанкой, подалась к ней и коснулась её щеки прохладной рукой:
— Очнулась, милая. Вот и славно, — улыбнулась мягко.
— Я же говорила, что всё будет хорошо, — выдохнула с облегчением вторая — молодая, высокая, слегка сутулая. Её голову полностью покрывал большой и свободный белоснежный чепец с накрахмаленными тесёмками, ниспадавшими на плечи. — Надо бы ей сорочку сменить.
— Смени.
Старшая женщина потянула за длинный тонкий шнурок, крепившийся к её поясу. Сняла с крючка связку ключей и подала молодице:
— Возьмёшь из тех, что сшиты из набойки*, доставленной нам из Ост-Индии.
Ника присмотрелась к одежде молодицы. Яркий оранжевый корсаж — точно, корсаж*! — по цвету и фактуре контрастировал с зелёным платьем и серым передником. Жуткая безвкусица!
Воздух пришёл в движение; вспыхнул и затрепетал яркий язычок пламени керамической масляной лампы.
Ника глянула на неё, стоявшую на круглом прикроватном столике. Где-то она видела такую. Где, вспомнить сию минуту не смогла и вновь переключила внимание на старшую женщину.
На тёмно-синей ткани её глухого с пышной юбкой платья выделялся белый, стоячий, туго накрахмаленный воротник с кружевными вставками. Такие же широкие манжеты украшали узкие рукава. Пышные седые волосы заплетены в сложную причёску из множества завитых локонов и косичек, украшенную кружевной наколкой. Чистое, гладкое, хоть и немолодое лицо, сохранило остатки былой красоты. Сколько ей лет? Пятьдесят? Шестьдесят?
Ника ничего не понимала. Отчётливо помнила, как после разговора с соседкой зашла в квартиру Грачёва и там... Она вздрогнула и расширила глаза. Ромка… Помнила его полный предсмертной тоски взгляд, вытекающую из раны кровь.
Она никогда не видела, как умирают люди. Что Ромка умирает — поняла мгновенно, без слов.
Понимал и он.
Понимают все, рядом с кем ты находишься в их последние минуты земной жизни.
Тебе страшно, ты растерян.
Ты бессилен что-либо изменить, не можешь ничем помочь. Не можешь облегчить боль, обнадёжить, подбодрить. Слова кажутся бесполезными, ненужными.
Ромка умер, а она, вот, выжила и, наверное, лежит в больнице. Только находившиеся рядом женщины не похожи ни на медсестёр, ни на врачей.
Ника недоумевала.
— Что за гадство? — вырвался из её горла свистящий хрип; глаза блуждали по спущенному пологу кровати — бархатному, тяжёлому.
— Что ты сказала, милая? — наклонилась к ней седовласая.
Ника уставилась в её покрасневшие глаза с «гусиными лапками» морщин. Спросила:
— Где я? — язык слушался плохо; губы одеревенели; кашляющий голос казался чужим.
Женщина её не поняла, и понять не старалась. Больная очнулась — это для неё главное.
Ника чувствовала себя не просто больной, а обессиленной и смертельно уставшей. При попытке приподняться дыхание перехватило от резкой боли в груди, в голове словно петарда взорвалась, из глаз брызнули слёзы.
Её настойчиво вернули в постель, напоили тёплой медовой водой.
Женщина погладила её ладонь, лежавшую вдоль тела, сжала пальцы:
— Сколько раз говорила тебе, Руз, слушайся брата, не перечь ему, почитай его. Он старший в семье, заботится о нас.
Она склонилась к ней, приблизила к своему лицу её ладонь, поцеловала тыльную сторону:
— Даст Господь, в скором времени найдётся для тебя хороший человек, выйдешь замуж, родишь деток, заживёшь счастливо.
Она повернулась к вернувшейся со стопкой белья молодой особе и раздражённо сказала:
— А ты чтобы впредь внимательнее была и не оставляла под ногами утварь. Из-за твоего ротозейства моя дочь едва не лишилась жизни!
— Не оставляла я ничего, — с громким возмущением возразила ротозейка, возвращая ключи.
— Не перечь мне! — повысила голос седовласая. — Отправлю назад в деревню к матери!
— Хоть убейте меня, не оставляла!
Ника не слушала бурный спор женщин. Она не спускала глаз с руки, которую седовласая держала в своих ладонях, целовала и гладила.
Гладила и целовала узкую кисть с тонкими длинными пальцами и розовыми ногтями, отполированными до блеска. Изящную и хрупкую.
Ника обмерла — рука была не её!
Тогда почему так явно ощущается ласковое тепло чужих рук?
«Предсмертный бред», — тяжело вздохнула она, закрывая глаза.
— Руз, ты слышишь меня? — наклонилась женщина к её лицу.
Ника снова открыла глаза и встревожилась не на шутку. Почему от неё не отстают? Она никогда ранее не видела этих женщин, не знает их, но они знают её, мучают расспросами, надоедают, трогают.
«Руз?! Её назвали Руз!» — дошло до неё с опозданием. Седовласая назвала её дочерью и помянула о брате.
— Чего-нибудь хочешь, милая? — заглянула женщина в её глаза.
«Хочу, чтобы вы отстали от меня», — Ника закрыла глаза и отвернулась.
— Сорочку бы ей поменять, — напомнила ротозейка громко.
Согласие у Ники не спросили. Ослабевшая, она упиралась, но её усадили и сняли с неё сорочку.
Ника смотрела на чужие оголившиеся груди с розовыми сосками, плоский живот, тонкие руки. Густые длинные волосы путались под руками ротозейки, она то и дело дёргала их, причиняя боль, которую почему-то чувствовала Ника.
Она молчала и терпела. Ждала, когда зрительная и слуховая галлюцинации исчезнут, и она вернётся в явь.
Но явь возвращаться не спешила.
Нику вернули на постель, укрыли одеялом.
— Хенни, идём, — сквозь шум в ушах услышала она. — Пусть Руз поспит. Господь милостив, не оставил нас в час печали, не оставит и впредь. Якоб будет рад.
Женщины дружно, расслабленно вздохнули.
— Хозяйка, надо бы доктора позвать, господина Ломана, — сказала Хенни.
— Зачем? Всё обошлось, — спокойно отозвалась седовласая.
— Синяк у госпожи уж больно нехороший. Видать, ушиблась сильно. Вон, сколько времени недвижимо пролежала.
— Не преувеличивай, Хенни. Руз быстро поправится. Идём, куриного бульона ей сварим. Ты же утром не всю курицу приготовила?
— Кусочек грудки остался. Я его посолила и в погреб снесла.
— На синяк Руз наложишь повязку из свёклы с мёдом. Поняла? Сорочку старую дам. Слышишь меня?
Ника поморщилась, найдя голоса женщин неприятными. Впрочем, дело было не в голосах. Язык, на котором они говорили, можно было назвать хрипящим, шипящим, кашляющим, но никак не певучим и приятным для слуха. Ощущение, что говорившие простужены, не покидало ни на минуту.
Нике казалось странным, что ранее она не слышала этого языка, но женщин по непонятной причине понимала превосходно.
Как только за ними закрылась дверь, она села в постели и еле слышно прошептала:
— Бредятина. Не может такого быть.
— Может, — с готовностью откликнулось подсознание. — Ещё как может. О попаданцах в чужое тело читала?
«В тело?» — насторожилась Ника. Она читала. И фильмы смотрела. Сказка!
— Страшно? — хихикнуло подсознание. — Не верится?
Девушка быстро сообразила, что, умерев в своём времени, запросто могла воскреснуть в другом. Её душа заняла чужое, освободившееся тело.
Согласно легенде кошки имеют девять жизней. Сколько жизней у человека? Говорят, что человеческая душа перевоплощается столько раз, сколько нужно, чтобы стать совершенной, подобной Творцу.
— Твой случай, — ликовало подсознание. — Первый шаг к совершенству. Радуйся свободе и живи новой жизнью.
Ника задумалась: душа Руз умерла или поменяла обличье, освободив телесную оболочку для новой души. Причиной её ухода стала нерадивость Хенни.
Седовласая, то есть мать Руз, сказала, что Хенни что-то не убрала из-под ног, её дочь зацепилась и упала. Ударилась до того сильно, что из тела вышибло дух.
Верно, болят грудь и голова.
Ника ощупала голову. Гематома размером с куриное яйцо — никак не меньше! — нашлась на затылке.
Подняв сорочку, Ника с пристрастием рассматривала между упругими девичьими грудями огромный, сизый, болезненный синяк. Ещё нужно умудриться упасть так, чтобы заполучить одновременно две нешуточные гематомы в противоположных местах тела. Либо синяк спереди появился раньше, а причиной смерти Руз стали падение и удар головой.
А что стало причиной твоей смерти, Ника?
За что зарезали Ромку — понятно. Он сдал подельников, предал тех, с кем не один год ходил в одной связке, кто ему верил. Подобное в криминальных кругах не прощают. Отомстили.
А тебя за что убили? Оказалась не в то время не в том месте?
Если бы в тот день в универе не отменили последнюю пару…
Если бы Ника не зашла в магазин, чтобы купить бутылку пива…
Если бы пошла домой быстрым шагом…
Если бы…
Её похоронят в один день с Ромкой. И не на третий день, как положено. Их тела будут лежать в морге в холодильнике, пока не закончится следствие. Нет, мать потребует выдать её тело раньше. Она сможет.
От мыслей о матери у Ники сжалось сердце. Она скривилась; по щекам потекли слёзы — горячие, живые. Девушка вытерла их и горько расплакалась.
Какой бы нелюбимой дочерью она ни была, но мама одинокой себя никогда не чувствовала. Как и Ника. Они были друг у друга. Теперь мама осталась одна. Без поддержки, без родной души рядом.
Ника? Её тело предадут или уже предали земле. Душа улетела чёрт знает куда и оккупировала чужую телесную оболочку. Седовласая не заметила подмены, для неё всё осталось по-прежнему, её дочь рядом.
Похоже, придётся смириться с этим и принять всё как есть.
Ника судорожно вздохнула. Предстояло узнать, в какое время попала её душа, чем занималась её предшественница, о чём думала, о чём мечтала.
Предстояло понять, получила ли Ника вместе с новым обликом знания, которые были у прежней хозяйки тела. Возможно, жизнь в новом для неё времени придётся начинать с нуля.
Девушка отбросила одеяло. Чужими, непривычно маленькими руками, ощупала бёдра, ровные ноги, небольшие ступни с аккуратными пальцами. С нервным смешком пощипала их — щекотно. Поправила упавшие на лицо волнистые волосы — русые, с медовым оттенком, мягкие и пышные. Понюхала их.
Растёрла ладонями лицо.
Зеркало! Ей срочно нужно посмотреть на себя в зеркало!
Ника спустила ноги и едва не упала, когда не ощутила под стопами пола. С глухим вскриком съехала с кровати на широкую скамью, приставленную к невероятно высокой кровати. Настолько высокой, что казалось, будто она стоит на возвышении.
Качнулась на скамье и спрыгнула на пол. В голове ухнуло; дыхание спёрло от боли в груди.
Ника согнулась, упёршись глазами в пол, оформленный серо-коричневой квадратной плиткой классическим шахматным рисунком. Отдышалась. От вида белого горшка приоткрылся рот; брови поползли на лоб.
Ступни машинально просунулись в туфли без задников, стоявшие рядом, руки осторожно сняли со спинки стула и набросили на плечи тяжёлый синий бархатный халат с меховой опушкой по горловине и рукавам.
Отработанным движением чужих рук Ника затянула на талии пояс, освободила из-под ворота халата волосы, свернула их жгутом. Размашистый жест отозвался болью в затылке — гематома на месте.
Потерянным взглядом девушка блуждала по обстановке небольшой сумрачной комнаты, тёмному потолку с незакрытыми балками с поперечными перекрытиями.
Света масляной лампы оказалось недостаточно, чтобы всё рассмотреть в деталях. Но по тому, что бросалось в глаза, Ника поняла, что находится не в двадцать первом веке. А если вспомнить одежду женщин…
Зеркало нашлось тут же, у стены: в полный рост, на ножках, в простой деревянной раме.
Вскрик удивления вырвался из горла Ники глухим сдавленным сипением. Из глубины зеркала на неё смотрела девчонка, даже отдалённо на неё непохожая.
Ника придирчиво изучала незнакомку: лет восемнадцати-двадцати, выше среднего роста, с тонкой талией, стройную, белокожую.
Повертела перед собой чужими руками, слушавшимися её безоговорочно. Усмехнулась: «Бездельница и белоручка».
Если с грудью и фигурой у незнакомки было всё лучше некуда, то лицо, на взыскательный взгляд Ники, она бы красивым не назвала.
Красивым с точки зрения девушки двадцать первого века. Ни пухлых губ, сложенных «уточкой», ни широких идеально откорректированных бровей, ни длинных густых наращённых ресниц.
У Руз и нос длинноват, и губы узковаты, и лоб высоковат.
Обладая художественным вкусом, Ника назвала бы новое лицо аккуратным, но скучным. Тем не менее его нежный овал, серо-голубые глаза — у Ники были зелёные с жёлтой радужкой, — тонкая кость, создававшая ощущение хрупкости, красивые волосы с лихвой компенсировали «недостатки».
«М-да, быстро же ты приняла чужое обличье», — грустно улыбнулась она, получив ответную белозубую улыбку Руз. Лицо заметно изменилось, стало милее. Улыбка ей шла.
Ника гримасничала, всё больше убеждаясь, что новый образ ей нравится. Пусть девчонка не красавица, но есть в ней что-то необъяснимое, что заставляет задержать на ней взгляд и вызывает невольное желание заслонить собой, затолкать за спину, спрятать, защитить.
——————————
* В отличие от корсета, корсаж не исправляет видимые недостатки фигуры, а выполняет исключительно декоративные функции.
***
* Набойка — штамп, нижнюю часть которого погружали в краску и набивали рисунок на белой ткани.
Набойка была известна у многих народов, начиная с X-XII веков, но наибольшую популярность получила в XVI – XVII веках, когда набивные ткани были завезены в Европу из Индии. Именно Индию считают родиной набивных тканей
Глава 4*
Ника подошла к узкому окну, верхнюю часть которого украшала цветная мозаика. Обвела пальцем крошечный квадратик стекла, оправленного в свинцовый оконный переплёт*. Отдёрнула воздушные кружевные шторы.
В предвечерних сумерках с высоты второго этажа хорошо просматривался задний дворик. К нему вела выложенная плиткой дорожка. На пятачке земли с остатками прошлогодней травы под напором ветра качалось чёрное дерево, стелился голый кустарник.
«Ранняя весна», — решила Ника, рассматривая за глухим зелёным забором видневшийся шпиль какого-то здания. Поёжилась и отвернулась. Глаза упёрлись во встроенную в нишу кровать*, похожую на шкаф, с которой она чуть не свалилась.
Кровать оказалась ещё и короткой. Будь Руз выше, спать бы ей пришлось сидя.
«Не делают же они их на заказ с учётом роста, как гробы?» — изумилась Ника.
От невольного сравнения пробрала дрожь. Глаза переместились на прикроватный столик на фигурных ножках.
Огонёк масляного светильника отразился на боку серебряного кувшина с узким горлышком, мигнул в глубине бокала из зелёного стекла, подсветил рельефный ободок плоской тарелки, запутался в складках смятой белой салфетки. Потух.
На краю стола лежала толстая книга с закладкой.
«Библия», — не удивилась девушка, пройдясь ладонью по коричневой кожаной обложке старого, потрёпанного издания.
А вот и умывальник — таз и кувшин с водой теснятся на узком столе в углу. Здесь же на стене висит маленькое зеркало, на низкой полке выступает щётка для волос, в аккуратном ящичке сгрудились разновеликие флакончики с разноцветным содержимым.
Ника осмотрелась в поисках бельевого шкафа. Его не оказалось. Вспомнила, что сорочку для неё принесли из другой комнаты. Глаза зацепились за сундук — большой и роскошный. Резьба по дереву немного грубоватая, но это же дерево!
Тяжёлая крышка поддалась с трудом. Ника посетовала на слабые руки Руз.
— Нежное создание, — проворчала она, заглядывая в сундук, доверху набитый вещами.
Перебирала бесконечные рулончики узкого и широкого кружева, стопки воротников и манжет, головные и носовые платки, чепцы, атласные ленты всевозможных цветов, новенькие ночные сорочки — всего много, слишком много. Приданое Руз? Скорее всего.
У стены примостился стул с перекладинами на ножках, с высокой прямой спинкой и удобными подлокотниками. Низкое сиденье и спинка обиты гобеленовой тканью. Ровные ряды медных гвоздиков блестят отполированными круглыми шляпками. Похожий стул, без подлокотников, стоит у кровати.
Ника точно видела где-то подобное.
«Где?» — мучилась вопросом.
Она осмотрела комнату ещё раз. В глаза бросилась широкая резная рама небольшой картины, висевшей между окном и кроватью.
Ника узнала пейзаж с ветряной мельницей у ручья* Якоба ван Рёйсдала, нидерландского живописца и гравёра семнадцатого века, творчество которого ей хорошо известно.
Она подошла к стене вплотную, дотянулась до холста, сохранившего свежесть и яркость красок. Кончиками пальцев прошлась по его шероховатой поверхности.
«Отличная копия, причём не так давно исполненная», — восхитилась талантом неизвестного художника.
Соблюдены и манера письма маленькими мазками, кстати, кисточкой из двух волосков, и цветовая гамма, и низкий горизонт, и небо, и облака, занявшие половину полотна. Сейчас картина находится в коллекции королевы Елизаветы Второй, выставлена в Королевской галерее Букингемского дворца. Её приобрёл король Георг Четвёртый в 1810 году.
В задумчивости Ника вновь осмотрела комнату. Что-то назойливо вертелось в памяти — то выступало на передний план, то удалялось, словно дразнясь.
Перед глазами проплыла непрерывная череда расплывчатых образов. Казалось, девушка смотрела в мутное зеркало, не имея возможности усилить резкость изображения. У неё было такое, когда она лечила глаза.
Взгляд остановился на бокале из зелёного стекла и Ника вспомнила. Всё это она видела на картинах малых голландцев*! И рёмер* оттуда же, и посуда, и мебель в стиле барокко, и пол, выложенный двухцветными квадратами, и одежда на женщинах, и вид за окном...
Неужели её забросило в Нидерланды?
«В семнадцатый век?!» — содрогнулась Ника от коварной догадки.
Дышалось с трудом, в висках запульсировала кровь. Вдобавок ногу свела судорога.
— Ещё и это, — застонала девушка, растирая мышцу в месте внезапной боли.
Сгибала и разгибала сведённую судорогой ногу. Охала, стонала.
Шаги за дверью услышала не сразу.
Размеренные и тяжёлые, они звучали неприятным эхом, отдаваясь в груди громкими, болезненными ударами сердца.
«Якоб!» — в приступе паники заметались мысли.
Дыхание вдруг стало тихим, неслышным. Так дышат спрятавшиеся дети, когда боятся выдать своё присутствие.
Ника понимала, что не может бояться того, кого не знает и уж точно никогда не видела. Боялась не она, боялась Руз.
Не чувствуя боли в ноге, она не сводила с двери тревожных, насторожённых глаз. Не в силах стянуть у горла отороченный мехом воротник халата, мелко задрожали ослабевшие пальцы.
Якоб вошёл не спеша. Закрыв за собой дверь, остановился и посмотрел на сестру:
— Рад, что ты во здравии, Руз.
Окинув её стать, прошёл к стулу, сел. Стул скрипнул под тяжестью его тела.
Ника украдкой рассматривала молодого мужчину.
Лет тридцати, чисто выбритый, статный. Русые волосы забраны в короткий небрежный хвост. На лбу завиток выбившейся пряди. Голубые глаза смотрят пристально, выжидательно.
Надменное и властное выражение не портило его красивое лицо с правильными чертами. В нём чувствовались внутренняя сила и неуступчивость. Он походил на мать, что объединяло их и безошибочно указывало на кровное родство.
Одежда неброская, однако сшита из качественной ткани: выбеленная льняная рубашка, полукафтан из толстого чёрного сукна, штаны в обтяжку, высокие мягкие сапоги с разводами от плохо смытой грязи.
— Ты же помнишь, что утром я должен забрать у тебя готовый документ, — не спрашивал, утверждал. — Крайний срок вышел.
Ника молчала, не зная, что имеет в виду Якоб. Подсказок от Руз не ждала. То, что понимает язык обитателей дома, считала большой удачей. Могло быть гораздо хуже. А вот уверенности, что сможет произнести хотя бы слово на чужом, незнакомом языке, не было.
Она перестала дрожать, успокоилась — мужчина не вызвал в ней безотчётного страха, который поначалу передался ей от Руз. Но возникшая между ними напряжённость не покидала.
— Как твои глаза? — спросил Якоб.
Ника неопределённо пожала плечами, и он удовлетворённо кивнул:
— Ты не должна испортить документ, как в прошлый раз. Второго такого нет.
Он встал, подошёл к девушке, привлёк к себе. Широкая ладонь надавила на её голову, уложила себе на грудь. Горячее дыхание опалило ухо:
— Я выхожу в ночной дозор, тебе никто не помешает, — коснулся сухими губами её волос на виске. — Обещаю, больше докучать тебе не буду. Этот раз последний.
