Полёт совиного пёрышка

Он крепко стиснул меня в руках.

– Знаешь, – проговорила я в жилетку. – Мне кажется, исцеление ничего не изменило бы в моём образе жизни. Мужу я в Риагате не нужна, он там вполне неплохо устроился.

– Неизвестность и ожидание измучили, – признался птиц. – Если бы ты не вернулась сегодня, утром я сам полетел бы в Риагат.

– Это далеко. Ты знаешь, как туда добраться?

– Нет. Дальше Дасса и Санары забираться не приходилось. Но как-нибудь нашёл бы. Дэри, я… Рассказывай, лиро, – потребовал Рене.

Усадил меня на кровать, закутал ноги покрывалом, сам, невесело усмехнувшись, устроился рядом на толстом прикроватном коврике, краешком рукава касаясь складок моего покрывала. Было что-то очень смущающее в том, как он смотрел мне в лицо снизу, но худые жилистые руки спокойно, расслабленно лежали на согнутом колене. Подумалось невпопад: а любил ли его кто-нибудь там, в далёком крылатом Альнарде? На таких, как тот же Гайн из моего детства, всегда найдётся толпа восторженных поклонниц, а сколько внимания перепадало не вписывающемуся в принятые каноны красоты Рене?..

– Нечего особо рассказывать, лирэн, – развела руками я.

И рассказала почти всё, умолчав лишь о постыдной, лишённой малейшего проблеска радости ночи с мужем. Взгляд вельвинда по ходу негромкого повествования становился задумчивым, пальцы постукивали по острому колену. Переговаривались мы совсем тихо, почти шёпотом, хотя толщина замковых стен скрадывала и более громкие звуки, и комната Вергена была дальше по коридору, а не сразу за стенкой.

– Я ему не доверяю, – поморщился Рене, имея в виду моего мужа. – И меня безумно злит, когда ты его оправдываешь и защищаешь!

– Не защищаю, – вздохнула я, подавив желание потрепать сыча по растрёпанным волосам. Неверно поймёт. – Только пытаюсь смотреть на его поступки объективно.

– Корявая какая-то объективность, – заупрямился Рене. – Но странностей немало, лиро. Смысл тебя травить может иметь место быть: например, старикан надеется стать вдовцом, чтобы жениться снова. Нелепо звучит, конечно, но чем ррох не шутит.

– Верген не такой уж старикан, – справедливости ради напомнила я.

Едва не порезалась об острый, гневный взгляд.

– И по целителям муженёк тебя не возил бы. Вот это никак не вписывается в общую картину.

Рене поменял положение, привалившись к бортику кровати, задел плечом укутанное покрывалом бедро, но не стал отстраняться.

– Я ничего там не ела и не пила из подаваемого отдельно. Да мне и не приносили! На постоялых дворах Верген не отлучался, так чтобы иметь возможность что-то подсыпать в мою тарелку или кружку. И потом… здесь, в замке, я тоже несколько раз теряла память и чувствовала себя плохо, когда Вергена не было. Ты предлагаешь подозревать прислугу в сговоре с хозяином?

Рене дёрнул углом рта, выбил короткий рваный ритм пальцами на собственном колене.

– Слуги-то к тебе без должного уважения, лиро. Ты сама это видишь. Хотя явной слежки я не замечал, и ничего подозрительного, всё же это не твои люди, а мужа. И это мне тоже не нравится.

– Я не могу их заменить.

Рене скупо кивнул, соглашаясь. С минуту пристально смотрел мне в глаза.

– Давай попробуем, – неожиданно предложил он, садясь ровнее.

– Что? Выгнать прислугу и нанять новую? – не поняла я.

– Да нет же! Давай попробуем понять, есть ли яд в твоём организме. Раньше я… раньше это было для меня несложно. Сейчас я очень ограничен в магическом плане, но попытаться надо. Получилось же тогда спеть, хотя разное всё это…

– Ты снова хочешь петь? – нахмурилась я.

– Нет, здесь песни не потребуются. Но я постараюсь услышать, почувствовать.

Я смотрела на него несколько мгновений. В конце концов, что я теряла? Нерешительно кивнула.

– Что от меня требуется?

Опираясь о кровать, Рене поднялся на ноги.

– Просто расслабиться и не бояться.

Он присел рядом, протянул руки ладонями вверх. Как-то всё очень быстро и неожиданно, я не чувствовала себя готовой, но помнила об оставшихся коротких часах.

– Это потребует от тебя много сил? – всё же уточнила я, не забывая, что этих самых сил, физических в том числе, у сыча как раз немного.

– Я не знаю, как это будет сейчас. Говорю же: слепой, глухой и безрукий, – горько усмехнулся вельвинд.

И бережно обхватил протянутые ему ладони, погладил большими пальцами запястья.

– Это тоже нужно для дела? – уточнила я.

– Это нужно мне, – пробормотал Рене и закрыл глаза.

Я притихла, стараясь не мешать; сразу стало ясно, что не стоило отвлекать вопросами. Перевела взгляд с лица Рене выше, оглядела утонувшую в полумраке спальню. Тихо и, несмотря на нахождение в замке Вергена, спокойно. Я должна была беспокоиться о результате вельвиндовых манипуляций, но вместо этого просто наблюдала за происходящим. Дыхание Рене участилось, пальцы плотнее обвились вокруг моих запястий, сам он наклонился ко мне. В неверных отблесках освещения он показался мне утратившим обычную бледность; посидев ещё какое-то время в абсолютной тишине, я почувствовала, что его руки стали горячими.

Он что-то пробормотал на своём наречии, прикусил губу. Я продолжала сидеть тихо, хотя кожу рук начало пощипывать, словно их сунули в горячую на гране терпимости воду. Ожоги, наверное, останутся. Похожие на птичьи когти вреда мне не причиняли: Рене сомкнул свои пальцы так, чтобы острые кончики ногтей не касались кожи. Как он пользовался своей силой прежде, с таким же ощутимым трудом или непринуждённо, не прилагая видимых усилий? Я терпела, не решаясь прервать. Наконец его ресницы дрогнули, давление на мои запястья ослабло. Рене открыл глаза, слизнул выступившую на губе капельку крови, провёл ладонями по блестевшим от пота вискам и тут же опёрся руками о постель, уронил голову.

– Тебе плохо? – испугалась я. – У тебя жар!

– Пройдёт, – прохрипел сыч, опустился ниже, на локти, и выдал отрывистую резкую фразу.

Выругался от души, хотя я не разобрала ни слова. Я вскочила и принесла ему кувшин с водой, придержала его за донышко, давая Рене напиться. Он глотал воду жадно, несколько капель пролилось на распахнутый ворот дедовой рубашки. Сполз обратно на коврик и привалился к моей ноге.

– Я не ощущаю в твоём теле никаких ядов, – через силу проговорил сыч. – Кровь чистая.

– Рене, давай я помогу тебе устроиться поудобнее: попробуй встать, я доведу тебя до дивана, тебе надо прилечь. Ты белый как молоко, хотя только что об тебя обжечься можно было. А я спущусь на кухню, приготовлю укрепляющего отвара, тебе нужны силы… Что?..

– Не уходи, лиро. Обойдусь без отвара, я не настолько плох. Не надо… привлекать лишнего внимания. Посиди со мной, это скоро пройдёт. Ядовитых веществ в твоей крови нет, – повторил сыч.

Я осторожно поставила наполовину опустевший кувшин на прикроватный столик. Помедлив, всё же опустила ладонь на лоб Рене. Уже не такой горячий, он повернул голову, открывая более удобный доступ, и прикрыл глаза.

– Это хорошая новость, – неуверенно произнесла я. – Спасибо тебе, лирэн. Одним подозрением меньше.

На его губах быстро мелькнула мечтательная улыбка и быстро исчезла под усталой задумчивостью.

– Мне не нравятся эти сомнительные поездки и визиты к магам. Не надо больше к ним ездить. Я не знаю, чего добивается твой муж на самом деле, но эти визиты ни на взмах крыла не приблизили тебя к исцелению.

Возразить было нечего. Только Верген обещал, что не бросит попыток.

– Опиши мне подробно, что дают тебе те микстуры и остальные снадобья? – попросил вельвинд, притихший под моей рукой, как большущий нескладный дворовый кошак. Надо было разорвать этот неприличный контакт, убрать руку, но мне казалось, что под моей ладонью его кожа возвращалась к нормальной температуре, израсходованные силы возвращались, и я, коря себя на все лады, медлила.

– Я уже говорила, – нахмурилась я.

– Видел и помню, что с тобой творилось, если вовремя не принять лекарства. Но мне они очень не нравятся. Не понимаю, что не так: по виду и на запах вполне обычные снадобья, горчат тоже как обычные снадобья, но всё же… Дэри, может, тебе попробовать не принимать их?

Я моргнула. Это надо было как следует обдумать. Я молча поглаживала лоб Рене, он тоже взял паузу, набирался сил; не давил и не убеждал, а я вспоминала о предпринимаемых попытках отказаться от зелий и следовавшей за этим злющей лихорадке.

– Я не готова к такому решению прямо сейчас, – нарушила молчание я. – Просто боюсь. Но подумаю, обещаю. Ты-то как сам себя чувствуешь, лирэн?

– Жив и пока что в правильном теле, – усмехнулся сыч. – С удовольствием бы завалился спать как нормальный человек: перинка, подушка, одеяло, но… Так что жалко тратить оставшийся час на сон.

– Я же тебе подарок привезла! – спохватилась я.

Рене с сожалением сел прямее, когда я вскочила и бросилась к обёрнутой блестящей бумагой коробке, отложенной в сторонку, подальше от любопытных глаз.

– Не знаю, правда, любишь ли ты такое, но, как увидела в витрине, сразу вспомнила о тебе.

Брови вельвинда приподнялись в осторожном удивлении. Жестом я предложила ему покинуть не самое удобное место на коврике и переместиться в его кресло. Попыталась помочь дойти, но Рене лишь поморщился и гордо доковылял сам. Я положила гостинец ему на колени, опустилась в соседнее кресло, почувствовала, как краска заливает лицо. Вдруг набор шоколадок показался таким детским, несерьёзным подарком: этому долговязому недоразумению вообще-то лет уже прилично, не ребёнок совсем, а я ему – сладости… Рене между тем нетерпеливо развернул обёртку и снял крышку. Замер, уставившись на аккуратно разложенные в гнёздышки из шёлковой бумаги конфеты, круглые и вылепленные ромбиками, украшенные россыпью орехов и цукатами. Двумя пальцами вытянул одну из конфет и целиком затолкал в рот. Ещё и пальцы облизал, и веки опустил, демонстрируя абсолютное наслаждение моментом. Я тихонько выдохнула: кажется, угодила, порадовала хотя бы немножечко.

– Вкусно, – сообщил он, закончив жевать. – Безумно вкусно. Очень люблю шоколад. Спасибо, Дэри.

Следующую конфету, к сожалению, Рене попробовать не успел, вмешалось заклятье. Я со вздохом закрыла коробку, заверила сменившую человека птицу, что не трону его угощение, и подхватила упавшее на пол пёрышко.

Ранним утром, кутаясь в просторную тёплую шаль, я спустилась вниз и проводила Вергена и сопровождающего его лакея. Прощание было холодным, как неприветливая зимняя темень, и, к счастью, быстрым. А через день, взвесив все за и против, я поделилась с тоскующим в совином тельце вельвиндом решением ещё раз рискнуть и отказаться от приёма зелий. Осталось решить, когда лучше это сделать: дождаться совпадения дней или рискнуть, не дожидаясь обращения Рене.

Глава 10

Осуществила я своё намерение не сразу. Думала, просчитывала риски, искала запасные варианты. То есть прикидывали и искали мы вместе с сычом, и как же мучительно было ждать его следующего явления! Мы высчитывали и общий день, но вычислить его наверняка не представлялось возможным: пауза между обращениями Рене как-то раз затянулась на целых девять дней, потом сократилась до четырёх.

Мы решили всё-таки приготовить необходимые порции для приёма и держать их под рукой, на самый крайний случай. Надеясь, что если и станет совсем плохо, то я успею их выпить. Рене потирал хмурую складку меж бровей, обещал самолично влить в меня зелья, если приступ не удастся перетерпеть, и неважно в каком облике он это сделает, а я некстати представляла, как дрожит от нечеловеческого напряжения в маленьких совиных крылышках стеклянный пузырёк и прятала нервный смех.

– Плохо, что ты настраиваешься на отрицательный результат, – корил меня Рене. – Постарайся не думать о приступе. Верь, изо всех сил верь, что лихорадки не будет, вообще ничего не будет в этот раз, только улучшение самочувствия и прилив сил. Никаких неприятных сюрпризов с памятью, никакого огня в крови. Не притягивай плохое, Дэри, зови только хорошее.

А я много о чём думала. И о том, чтобы подстраховаться и позвать Мейду подежурить возле хозяйки, наказав ей влить в меня подготовленные снадобья, если то самое плохое всё же произойдёт. И об Ализарде. Очень хотелось поделиться с ней нашей задумкой, пригласить в замок .Но я продолжала хранить общие с Рене секреты. Тётушкино беспокойство могло помешать моей авантюре, с неё станется начать отговаривать, взывать к здравому смыслу. А Рене открыто выражал своё недоверие.

– Не надо сюда никакую чуткую и прекрасную дэ-эйну Данвел, лиро, – морщился птиц, по-своему произнося обращение к знатной даме. – Я не отойду от тебя ни на шаг.

И таким взглядом обжигал, что я поспешно отводила глаза, чувствуя, как пылают щёки. Перед тем, как боль заклятья скрутила человеческое тело, Рене успел ухватить мою ладонь, осторожно сжал в своих.

– Всё будет хорошо, лиэре.

Спросить о значении нового слова я не успела. Потом, если не забуду, поинтересуюсь.

Он оставался птицей, когда я пропустила приём лекарств. Как бы не храбрилась, а неизвестность и страх кололи шершавыми иголочками; весь вечер я провела у себя, не способная надолго отвлечься ни чтением, ни работой над новым заказом. Рене, верный своему слову, остался в спальне, вяло поклевал нехитрый ужин и перебрался мне на плечо. Приходила Мейда, в кои-то веки предлагала помочь переодеться ко сну, вызвав мой нервный смешок и недоумение: чувствовала она, что ли, что хозяйка замыслила рискованное? Я отослала её, а сама оставалась в чудовищном напряжении, каждую минуту ожидая расплаты. Но пришла ночь, тихая и звёздная, а кроме незначительной слабости, никаких неприятных сюрпризов не последовало, я быстро уснула, выспалась, отлично запомнила приснившийся сон, в котором неторопливо шла вдоль морского берега, наклонялась за маленькими перламутровыми ракушками, чувствуя босыми стопами влажный белый песок. Хороший сон. Улыбнулась прикорнувшему на краешке одеяла сычику, в виде исключения оставшемуся на время сна в моей постели. Круглые глаза светились надеждой и радостью.

И день прошёл отлично. Рене не отлучался далеко, так и крутился рядом, по коридорам замка ехал на моём плече, провожаемый плотоядным взглядом Шершня. Свежую порцию снадобий я смешивала и ставила на прикроватный столик незадолго до сна, но, к недоверчивой моей радости, они не пригождались. Не верилось, что всё вот так просто, что я отделалась только небольшой общей слабостью, а рука сама тянулась к пёстрым пёрышкам, погладить, успокоить. Новых монет в тайнике за следующие три дня не прибавилось: Рене не покидал Бейгор-Хейл.

Хорошо кончилось в конце четвёртого дня, морозного и солнечного. Ещё днём я гуляла по припорошённому снежком парку, дышала полной грудью, чувствовала себя сильной и здоровой. Листала прихваченную из мужниной библиотеки книгу по основам магии, тренировалась выполнить самое простенькое: вызвать огонь на кончике пальца. Снова, как несколько лет назад, не обращаясь к непробуждённому источнику. Для тех незначительных простеньких фокусов, что я демонстрировала домочадцам в детстве и позже, подругам по пансиону, брать силу из магического источника не требовалось, для заклинаний вполне хватало заученных фраз и точных жестов. Я не помнила, получала ли отклик от магического центра, располагавшегося немного ниже солнечного сплетения. Отец сам проверял меня и утверждал, что я унаследовала дар, но не учил меня им пользоваться, говорил, рановато, всему своё время. Мама показывала, как завивать волосы и придавать коже лица свежий, сияющий вид, но для этих нехитрых действий никакого особенного обращения к силе тоже не требовалось, в нашем доме добрая часть слуг это умела, а никто из них не обладал даром.

Я снова и снова повторяла про себя заклинание, складывала пальцы, вытягивала руку, а фитилёк свечи оставался нетронутым. Сычик наблюдал за моими потугами с нескрываемой грустью.

Сначала пришло головокружение, так резко, что я выронила пособие и вцепилась в подлокотники кресла. Зазвенело в ушах, отрезая от меня все остальные звуки; я заморгала, пытаясь прогнать темноту. Несколько шагов до кровати. Сквозь упавшую на глаза пелену я разглядела подобравшегося сыча и тревогу в его глазищах.

– Одно из двух, Рене: или я перезанималась, или это оно, – пробормотала я, с трудом выдернув себя из кресла.

Превозмогая усиливающуюся слабость, добралась до постели, проверила, на месте ли пузырьки и стакан с разведённым порошком. Сыч перелетел следом, опустился рядом, возле лица. Сил на то, чтобы зажечь магический светильник в изголовье, у меня хватило, даря надежду, что, если это всё-таки приступ, я сумею его преодолеть.

Но на смену головокружению, тошноте и слабости пришёл забытый, но очень знакомый жар, выворачивающий суставы. Я успела дотянуться до простой воды, половину выпила, половину пролила, и упала на подушки. Надо постараться перетерпеть…

Так плохо было только в самый первый раз, когда после прогулки под дождём я подхватила казавшуюся обычной простуду. Болезнь явила себя во всём своём безобразном облике, била жаром и ознобом, головокружение заставляло падать с немыслимой высоты, хотя на самом деле голова не отрывалась от подушки. Поочерёдно терзали тошнота и жажда, но не было сил дотянуться до кувшина с водой. В одурманенном болью и жаром мозгу билась единственная мысль: держаться, переждать приступ, сколько хватит сил терпеть. Мучительно обжигало и сдавливало горло, я царапала кожу в кровь, жалела, что не догадалась подготовить плошку с водой и кусок ткани – невыносимо хотелось приложить к телу холодную влажную тряпицу. Не видела Рене, но чувствовала его присутствие, шелест крыльев. А потом провалилась в тяжёлый сон, где из мрака или потемневших от времени стен проступали жуткие скалящиеся морды. Снова и снова я отворачивалась, но натыкалась на очередной оскал и провал глаз в прорезях маски. Та маска закрывала лицо человека полностью, но кошмары искажали её форму как вздумается. Я пыталась дышать и найти дверь, выбраться из страшной комнаты, непослушные пальцы скребли по плотно подогнанным доскам в поисках ручки, соскальзывали снова и снова, и так мало оставалось в теле сил. Мне бы немного огня в ладонь да сил на бросок, такой, чтобы ни у одной маски не осталось шанса уцелеть, но огонь поглощал меня саму, вместо силы приносил чудовищные мучения.

«Соберись, – приказала я себе, балансируя на острие беспамятства. – Нет никакого подвала с масками на чудовищах. Микстура на расстоянии вытянутой руки, надо дотянуться, и всё прекратится». Надо повернуться на бок и протянуть руку. Всего-то. Тело стало неповоротливым, не слушалось, я не чувствовала рук, но, кажется, много времени спустя преодолела огромное расстояние до стакана. Чувствовала резные грани стекла под пальцами, но не запомнила ни одного глотка, не помнила, как вернула стакан на столик. Голову придавило к подушке, лицом вниз, но лежать так было невозможно, слишком кружилась голова. Не задохнуться бы. Сычик не сможет меня переложить. Не хватало воздуха; надо перевернуться. Надо. Веки перестали подниматься.

Очнулась в темноте, светильники не горели. Кое-как разлепила ресницы, пыталась смотреть перед собой, а вокруг звенела абсолютная тишина. Хотела позвать Рене, но не сумела извлечь ни звука, а потом чуть в стороне возникло тусклое серебристое сияние. Я с трудом повернула голову, осознав себя лежащей на спине, и разглядела сидящую на постели фигуру. Мужскую или женскую? Очень хотелось пить, знобило так, что зубы стучали друг о друга, а обжигающее давление в горле никуда не делось. Сияние приблизилось: надо мной склонилось очень знакомое лицо, и тоска сжала сердце, когда я разглядела абсолютно белые волосы, уложенные короной на голове, ласковую улыбку и очень печальный взгляд.

– Посиди со мной, – беззвучно попросила я. – Мама. Мне очень плохо.

Тонкие полупрозрачные руки погладили пылающее лицо, легли на шею, спустились немного ниже, к источнику изматывающего жара.

– Потерпи немного, ласточка моя. Совсем чуть-чуть, немного осталось.

Её губы не шевелились, во мраке, слегка подсвеченным бледным серебром, мамин взгляд изменился, стал пронизывающим, очень внимательным, ощутимо потянуло холодом. Я вдруг испугалась.

Мама ушла вслед за отцом, в день его казни, не дождавшись своей. Я не видела её тела, лишь раз тайно побывала на её могиле; в моей памяти она оставалась живой, а сейчас её окружал неправильный свет, искажая родные черты. Я хотела сбросить её руки со своего горла, но не могла шевельнуть и пальцем.

– Я… хочу… жить, – просипела я, не в силах отвести взгляда от её лица.

Уголки её губ, когда-то ярких и полных, слабо дёрнулись, или мне привиделось? Тусклый серебряный контур начал таять, а я смотрела и смотрела, как растворялась во мраке последняя слабая искорка, потом, снова оставшись одна, с трудом повернула голову в сторону столика с лекарствами: я приняла их все или пила только из одного стакана? Сердце всё ещё стучало неровно, испуганно. Над изголовьем, излучая мягкий розоватый свет, парил светильник, но я хорошо помнила, что очнулась в полной темноте, не считая призрачного сияния мамы. Зажечь его, будучи в беспамятстве, я никак не могла. Рене..? Где он, кстати? Собравшись с силами, я позвала птицу и краем глаза уловила ответное движение сбоку. Двигаться никак не выходило, жар и полное бессилие; я поняла, что если немедленно не пошевелю хоть пальцем, просто умру. Собрала в кучку остатки отчаяния и упрямства и приподнялась на постели, скосила глаза на прикроватный столик. Все подготовленные ёмкости стояли нетронутыми. Я так и не приняла ни одного, мне это только приснилось?.. Я упала обратно и, кажется, падала очень долго, успев напоследок ощутить на лице смазанное прикосновение птичьих перьев.

Наверное, мама всё-таки забрала меня с собой и там, по первым ощущениям, было неплохо. Лихорадка отступила, те6ло перестал сотрясать озноб, прекратилась жажда. И никаких жутких масок и скалящихся морд. Со всех сторон окутывало тепло, ничуть не похожее на объятия одеяла, в которое я завернулась в начале приступа. Еле слышный, повторяющийся звук заставил меня напрячь слух, и спустя некоторое время он оформился в тихие, полные безысходной тоски слова на незнакомом языке. Почему-то именно чужая речь убедила в том, что на тот свет я ещё не отправилась. Я пошевелилась и поняла, что положение тела не самое удобное, но было так тепло, что готова была потерпеть ещё. Не с первого раза получилось открыть глаза.

Сквозь мутную пелену я разглядела осунувшееся, несчастное лицо Рене, сильно отросшие тёмные пряди волос, почти касающиеся моего лба. Я лежала на его руках, он то гладил меня по лицу, то склонялся совсем низко, касался губами горячих висков. И тихо говорил что-то на своём наречии, из всего потока я разобрала только «лиро» и своё имя. У него были восхитительно прохладные ладони, а я после пережитого была слабее новорожденного котёнка и позволила себе ещё одну недозволительную слабость: не прогонять, не просить, едва очнувшись, соблюдать положенную дистанцию.

– Дэри, – позвал Рене, переходя на логнос. – Прости меня, ласточка. Я не должен был подвергать тебя такому риску. Дай мне в морду, посади в корзинку… Вытащи все перья из этого чучела, заслужил. Только вернись, пожалуйста.

Не осталось сил цепляться к «ласточке», я вдохнула пахнущий горькими лекарствами воздух. Зрение понемногу прояснялось, позволяя разглядеть и проступившую на лице Рене щетину, и поблёскивающий на шее кулон. Щетина смутила меня сильнее всего: сколько же времени прошло?

– Долго всё это длилось? – с трудом ворочая языком, спросила я.

– Рассвет скоро.

Всего одну ночь. Я думала, больше. Но… рассвет? В это время суток вельвинд обычно становился птицей.

– Мне показалось, ты почти умерла, – прошептал Рене, пряча глаза. – Столь сильного проявления недуга я не видел; ты бредила и не могла взять в руки стакан с зельем.

– А как тогда..?

Я приподнялась, заглянула через плечо Рене, увидела пустые склянки и пузырьки.

– Я тебя напоил, сразу же, как сумел обернуться. Прости, лиро. Это дурацкое тело совы не способно удержать даже самый маленький пузырёк. Так боялся опоздать… Тебе лучше?

Я завозилась, садясь поудобнее, а вельвинд не спешил отстраняться, продолжал гладить по волосам. Получается, мне привиделась не только мама, но и некоторые собственные действия, которых в реальности так и не случилось.