Полная версия
Сиделка начала плакать.
Тихо.
Аврелия уже не улыбалась.
— Вы рассуждаете о теле так, будто оно отдельно от крови.
— А вы рассуждаете о крови так, будто она отдельно от ребёнка.
Эти слова вышли резче, чем я хотела.
Рейнар шагнул к кушетке.
— Аврелия.
В одном имени было требование.
Женщина в белом повернулась к нему, и её лицо снова стало мягким.
— Рейнар, я лечила Миру с младенчества. Её кровь нестабильна. Серафина знала о рисках. Ты знаешь о рисках. Если сейчас не закрепить контур, девочка может сорваться в откат.
— Что значит “закрепить”? — спросила я.
— Удержать её печать.
— Какую печать?
Аврелия посмотрела на меня.
Пауза была короткой.
Но она была.
— Защитную.
— Покажите.
— Что?
— Печать. Покажите, где она.
— Это не зрелище для непосвящённых.
— Тогда хотя бы скажите отцу ребёнка, что именно вы сейчас собираетесь удерживать в теле его дочери.
Рейнар медленно перевёл взгляд на Аврелию.
Вот он, первый настоящий разлом.
Не доверие ко мне. Нет.
Но вопрос к ней.
Аврелия поняла это.
И поторопилась.
— Дайте флакон, — сказала она сиделке.
— Нет, — сказала я.
Все посмотрели на меня.
Даже Мира на кушетке будто вздрогнула.
— Вы не будете давать ей четвёртую дозу, пока не проверите, не ухудшается ли состояние от предыдущих.
— Вы запрещаете мне лечить наследницу? — спросила Аврелия.
— Я требую прекратить давать ребёнку вещество, после которого у неё синеют губы, дрожат руки и нарушается дыхание, пока не установлено, что это не реакция на препарат.
— Вы не имеете права.
— Возможно. Но её отец имеет.
Я посмотрела на Рейнара.
Это был риск.
Большой.
Он мог приказать вывести меня. Мог поверить Аврелии. Мог решить, что я именно сейчас использую ребёнка как оружие.
Он смотрел на Миру.
Потом на флакон.
Потом на меня.
— Что вы предлагаете?
Аврелия резко сказала:
— Рейнар.
Он не ответил ей.
Смотрел на меня.
Я заговорила быстро, пока он не передумал:
— Убрать флакон. Дать воду маленькими глотками, если она сможет глотать. Согреть руки и ноги. Ослабить всё, что давит на шею и грудь. Проверять дыхание и пульс каждые несколько минут. Не оставлять одну. Если есть магическая печать — не усиливать, пока не ясно, что она делает.
— Это не лечение, — сказала Аврелия.
— Это наблюдение и прекращение возможного вреда.
— Это примитивно.
— Зато пока не убивает.
Вот теперь её лицо изменилось.
Лишь на миг.
Но в этом миге я увидела не целительницу. Не тётю Серафины. Не белую благородную женщину.
Я увидела человека, которому посмели не подчиниться при пациенте.
И который ненавидит не ошибку.
Контроль, уходящий из рук.
— Вера… — начал было Рейнар.
Я вздрогнула.
Он не мог знать это имя.
Не мог.
Но он и не сказал “Вера”.
Он сказал:
— Верно ли я понимаю…
Сердце вернулось на место, но не сразу.
— Верно ли я понимаю, — продолжил он, не заметив моего короткого ужаса, — что вы считаете лекарство опасным?
— Я считаю, что у нас нет доказательств его безопасности для неё прямо сейчас.
— Уберите флакон, — сказал Рейнар.
Старшая сиделка застыла.
Аврелия медленно повернулась к нему.
— Ты делаешь ошибку.
— Возможно.
— Серафина доверяла мне.
Имя первой жены упало между ними, как белый нож.
Рейнар побледнел.
Эриан сжал руку Миры сильнее.
Я увидела, как Аврелия это делает. Не случайно. Не от боли. Она поставила имя Серафины между собой и любым сомнением.
— Серафина сейчас не может дать согласие, — сказала я тихо.
Аврелия посмотрела на меня.
— А вы, я полагаю, можете говорить за неё?
— Нет. Поэтому я и говорю только за то, что вижу.
Рейнар повторил, жёстче:
— Уберите флакон.
Сиделка схватила лекарство и отнесла к дальнему столу.
Я подошла к Мире.
Эриан тут же напрягся.
— Не трогайте её.
— Я не буду делать ничего без слов.
— Она вас боится.
— Знаю.
Он моргнул.
Я опустилась рядом с кушеткой, но не прикоснулась к девочке.
— Мира, — сказала тихо. — Если ты меня слышишь, я рядом. Я не трону тебя без разрешения. Мне нужно только посмотреть, как ты дышишь.
Её ресницы дрогнули.
Я положила ладонь не на неё — на край кушетки, чтобы она видела движение.
Потом наклонилась.
Дыхание частое. Слишком частое. Губы всё ещё синеватые. На шее серебряная линия пульсирует в такт браслету на моей руке.
Это плохо.
Или важно.
Или и то и другое.
— Вода, — сказала я.
Хана, вошедшая следом и всё это время молчавшая у двери, уже подала чашу.
Умная женщина.
— Тёплая ткань для рук и ног. Одеяло. И уберите лишних людей.
Аврелия усмехнулась:
— Вы распоряжаетесь лазаретом?
— Нет. Паникой.
Рейнар коротко сказал:
— Выполнять.
Вот теперь все задвигались.
Не потому, что поверили мне. Потому что приказал он.
Тесса, непонятно как оказавшаяся у порога, принесла тёплую ткань. Хана помогла завернуть Мирины ступни. Сиделка, плача, держала чашу. Эриан не уходил, но его перестали выталкивать.
Я проверяла дыхание. Пульс — как умела, на тонком детском запястье. Неидеально. Непрофессионально. Но хоть как-то регулярно.
Мира пару раз закашлялась.
Потом сделала более глубокий вдох.
Ещё один.
Синюшность губ начала медленно уходить.
Не чудо.
Не мгновенное исцеление.
Просто тело перестало получать то, с чем, возможно, не справлялось.
Аврелия молчала.
Рейнар стоял напротив, словно боялся даже моргнуть. Его руки были сжаты в кулаки. На костяшках проступили тёмные линии.
Эриан вдруг прошептал:
— Мира?
Девочка не открыла глаз.
Но пальцы в его руке чуть шевельнулись.
Мальчик выдохнул так, будто всё это время держал в груди не воздух, а крик.
Я не смотрела на Рейнара, но почувствовала его взгляд.
Тяжёлый.
Сомневающийся.
Опасный.
— Это ничего не доказывает, — сказала Аврелия.
— Согласна, — ответила я.
Она явно ожидала другого.
Я поднялась.
— Это не доказывает, что лекарство вредило ей всегда. Не доказывает, что вы ошибались намеренно. Не доказывает, что приступ был вызван именно препаратом. Но это доказывает, что после прекращения введения и простых мер состояние улучшилось. Значит, требуется проверка.
Аврелия медленно улыбнулась.
— Вы говорите как человек маленького мира, леди Морр. У нас кровь наследника — не просто тело. Иногда ребёнку становится хуже, потому что его спасают.
— Удобная фраза.
— Правдивая.
— Для тех, кто не хочет объяснять дозировку.
В её глазах мелькнул холод.
— Вы опасны.
— Потому что задаю вопросы?
— Потому что задаёте их там, где не понимаете цены.
Я посмотрела на Миру.
На её белые волосы, влажные ресницы, маленькую руку в пальцах Эриана.
— Цену я как раз вижу.
Рейнар тихо сказал:
— Аврелия, вы останетесь в Моррхолле до утра.
Она повернулась к нему.
— Конечно.
— И подготовите полный перечень назначений Миры за последний год.
Пауза.
Очень маленькая.
Но в ней было всё.
— Разумеется, — сказала она. — Если это успокоит дом Морр.
— Не дом. Меня.
Теперь улыбка у Аврелии стала тонкой, почти невидимой.
— Как пожелаешь.
Она собрала свои инструменты. Белые рукава всё ещё были идеально чистыми.
Проходя мимо меня, Аврелия остановилась.
— Дети великих родов часто выглядят хрупкими, — сказала она тихо. — Но ломаются обычно те, кто берётся спасать их без права.
— Значит, мне придётся работать аккуратно.
— Или недолго.
Она ушла.
Не хлопнув дверью. Не повысив голоса.
И от этого угроза осталась в комнате дольше её.
Я снова опустилась к Мире.
Девочка спала. Или провалилась в усталое забытьё. Дыхание стало ровнее. Серебряная линия на шее побледнела, но не исчезла.
Рейнар подошёл ближе.
На этот раз не как судья. Не как дракон.
Как отец, который не знает, можно ли коснуться дочери, не причиняя ей вреда.
Он сел у другой стороны кушетки и очень осторожно положил ладонь на край одеяла.
Не на Миру.
Рядом.
Я заметила.
Эриан тоже.
И, кажется, впервые за всё время не отодвинулся от отца.
— Что вы с ней сделали? — спросил Рейнар.
Голос был усталый.
— Ничего особенного.
— Именно поэтому я спрашиваю.
Я посмотрела на него.
— Иногда “ничего особенного” — первое, что надо сделать, когда все вокруг слишком уверены в сложном решении.
Он не ответил.
Мира вдруг шевельнулась.
Очень слабо.
Её губы приоткрылись.
Эриан наклонился первым.
— Мира?
Девочка не открыла глаз.
Я услышала только воздух. Шёпот, тонкий, рваный, почти невозможный.
— Н…
Рейнар застыл.
Эриан побледнел.
Я наклонилась ближе, но не касалась её.
— Что, Мира?
Её пальцы на миг сжались на руке брата.
Губы дрогнули ещё раз.
— Низ…
И снова тишина.
Только браслет на моей руке тихо стукнул.
А где-то глубоко под Моррхоллом, словно в ответ, глухо отозвался камень.
Глава 9. Мальчик с серебряными глазами
Мира спала.
Это было первое настоящее тихое событие в Моррхолле за весь день.
Лазарет крови постепенно пустел: стражники вышли за дверь, старшая сиделка унесла грязные салфетки, Тесса исчезла так же незаметно, как появилась, — вместе с пустым флаконом, спрятанным где-то под фартуком или, зная её, под чьей-нибудь более важной подушкой. Хана осталась у стены, не вмешиваясь, но я уже понимала: если она стоит в комнате, значит, комната не совсем принадлежит Рейнару, Аврелии или страху.
Рейнар сидел у кушетки.
Не как лорд.
Как человек, который не знает, куда деть руки рядом с больным ребёнком.
Он держал ладонь на краю одеяла, рядом с плечом Миры, но не касался её. Будто боялся, что его прикосновение окажется слишком тяжёлым, слишком горячим, слишком драконьим.
Эриан стоял у изголовья.
Он всё ещё держал сестру за руку.
За последние полчаса мальчик не произнёс ни слова. Лицо у него было белым, заострившимся. Серебряные глаза казались почти прозрачными, как лёд над глубокой водой. Он смотрел на Миру так, будто одной волей удерживал её в этом мире, а если моргнёт — она исчезнет.
Я сидела с другой стороны кушетки и считала дыхание.
Не потому, что умела лечить. Я не умела. Я не была врачом, хотя сегодня меня уже почти поставили на это место. Но в мире, где все слишком уверенно говорили “кровь”, “печать”, “резонанс” и “наследственная слабость”, мне нужно было держаться за что-то простое.
Вдох.
Выдох.
Пауза.
Вдох.
Мирины губы снова стали розовее. Дрожь почти прошла. Серебряная линия на шее побледнела, но не исчезла — тонкая, мерзкая, слишком ровная для случайного следа.
Я запомнила её.
Потом перевела взгляд на Эриана.
У него ворот формы был застёгнут до самого горла.
И вдруг мне очень захотелось попросить его расстегнуть верхнюю пуговицу.
Не потому, что душно.
Потому что я знала: дети не носят броню без причины.
— Ей лучше, — сказала я тихо.
Эриан не посмотрел на меня.
— Не говорите так, будто это ваша заслуга.
Рейнар поднял глаза.
— Эриан.
— Нет.
Одно короткое слово.
Не дерзость даже. Отчаяние, которому дали форму приказа.
Мальчик наконец повернулся ко мне.
— Вы чуть не убили её.
Я устала.
Очень.
Тело Элисы болело, браслет под бинтами то нагревался, то холодел, в голове пульсировали чужие воспоминания, и я не знала, сколько ещё смогу держаться на сухой логике, пока страх не прорвёт её изнутри.
Но передо мной стоял не враг.
Четырнадцатилетний мальчик, который хотел быть врагом, потому что так было легче не расплакаться.
— Нет, — сказала я. — Я не давала ей лекарство.
— Вы запретили его дать.
— Потому что после нескольких доз ей стало хуже.
— Вам так показалось.
— Возможно. Поэтому я попросила наблюдать.
— Вы ничего не знаете о её крови.
— Верно.
Он дёрнулся, будто ждал, что я начну спорить.
— Зато я знаю, что когда ребёнку становится трудно дышать, сначала проверяют, что ему дали, как он дышит, какой у него пульс и не ухудшается ли состояние от следующей дозы.
— Это не ваш мир, — сказал Эриан.
Фраза была слишком точной.
Я едва не вздрогнула.
Рейнар заметил. Его взгляд скользнул по моему лицу, но я уже взяла себя в руки.
— Возможно, — ответила я. — Но дети задыхаются одинаково в любом мире.
Эриан побледнел ещё сильнее.
— Не смейте говорить о ней так.
— Как?
— Как будто вам не всё равно.
Я медленно откинулась на спинку стула.
— А тебе важно, чтобы мне было всё равно?
Он молчал.
— Если мне всё равно, тебе проще меня ненавидеть, — сказала я. — Если нет — придётся думать. Это неудобно.
Эриан сжал челюсть.
В нём было столько Рейнара, что это почти пугало: та же привычка превращать боль в тишину, тот же взгляд, который должен был приказывать, но пока только учился. Однако у Рейнара за плечами были войны, власть, годы вины и дракон. У Эриана — худые руки, сжатые вокруг пальцев сестры.
— Вы хотите, чтобы я вам поверил? — спросил он.
— Нет.
Он моргнул.
— Что?
— Я не хочу, чтобы ты мне верил. Вера — слишком дорогая вещь, чтобы отдавать её женщине, которая проснулась в твоём доме два дня назад и носит лицо человека, которого ты боишься ненавидеть меньше.
Хана чуть повернула голову.
Рейнар смотрел на меня неподвижно.
Эриан нахмурился.
— Вы странно говорите.
— Это лучше, чем говорить удобно.
— Удобно для кого?
— Для взрослых, которые хотят, чтобы дети молчали, пока они решают их судьбу.
Его пальцы на руке Миры дрогнули.
Попала.
Я не стала давить сразу. В этом деле слишком много людей давили на детей, называя это заботой.
— Эриан, — сказала я тише. — Когда Мира сказала “низ”, ты понял, о чём она?
Он отвёл взгляд.
Слишком быстро.
Рейнар это увидел.
— Эриан?
— Нет.
Ложь.
Зал Слушаний, наверное, покрылся бы инеем.
Здесь просто стало холоднее.
— Ты слышал это слово раньше, — сказала я.
— Нет.
— Не спеши.
— Я сказал нет.
— Я услышала. Но ты ответил быстрее, чем подумал.
Он вспыхнул.
— Вы не имеете права допрашивать меня.
— Это не допрос.
— А что?
— Попытка понять, почему твоя сестра шепчет “низ” после приступа.
— Потому что вы довели её!
— Эриан, — голос Рейнара стал жёстче.
Мальчик резко повернулся к отцу.
— А вы? Вы ей верите?
Рейнар не ответил.
И именно это стало ответом.
Эриан тихо рассмеялся.
— Конечно. Она нашла бумагу, сказала несколько умных слов в Академии, и теперь все забыли, кто она.
— Никто не забыл, — сказал Рейнар.
— Тогда почему она здесь?
Мира шевельнулась во сне.
Эриан тут же замолчал.
Слишком поздно.
Ребёнок на кушетке нахмурился, губы дрогнули, дыхание сбилось. Я подняла руку, но не коснулась её.
— Тише, — сказала я. — Не для меня. Для неё.
Эриан посмотрел на Миру.
И в эту секунду его лицо сломалось.
Не полностью. На миг. Но я увидела под бронёй мальчика, который не ненавидит меня, не спорит с отцом, не хочет быть наследником. Он просто боится, что сестра умрёт, как умерла мать, а он снова ничего не сможет сделать.
— Она была там, — сказал он вдруг.
Рейнар замер.
Я не пошевелилась.
— Кто? — спросила тихо.
Эриан смотрел не на меня. На Миру. Будто говорил ей, а не нам.
— Элиса. В ту ночь.
Рейнар поднялся.
— Эриан.
— Вы же хотели правды, отец.
В голосе мальчика было что-то острое, почти взрослое. Но пальцы у него дрожали.
— Расскажи, что помнишь, — сказала я.
Рейнар резко повернулся ко мне.
— Нет.
— Ему есть что сказать.
— Он ребёнок.
— Именно поэтому его надо слушать осторожно, а не затыкать.
— Вы не понимаете, что делаете.
— Возможно. Но он уже начал.
Эриан смотрел на нас обоих. В его глазах появилась странная решимость — такая бывает у детей, когда они впервые понимают, что взрослые боятся их слов.
— Я помню оранжерею, — сказал он.
Моррхолл вокруг нас будто вздрогнул.
Хана у стены очень медленно опустила глаза.
Рейнар не двигался.
— Чёрные цветы, — продолжил Эриан. — Мама любила их. Говорила, что они похожи на снег, который слишком долго лежал рядом с пеплом.
Серафина.
Я увидела её не глазами — чужой памятью: белое платье, светлые волосы, тонкая рука над веткой с тёмными цветами. Нежность и страх в одном движении.
— Что ещё? — спросила я.
Эриан сглотнул.
— Я проснулся ночью. Мира плакала. Я пошёл за ней. Она была маленькая. Совсем. Она всё время хотела к маме.
— Сколько тебе было?
— Семь.
Рейнар тихо выдохнул.
Семь.
Мальчик, которому теперь четырнадцать, половину жизни носил в себе ночь, которую взрослые разложили по удобным версиям.
— Я видел свет внизу, — сказал Эриан. — Не внизу… не знаю. Под зимним садом? Или у старой лестницы. Там была мама. И… она.
Он посмотрел на меня.
Не на Веру.
На лицо Элисы.
— Элиса.
Комната стала слишком тесной.
— Что она делала? — спросила я.
Он нахмурился.
— Стояла у двери.
— У какой двери?
— Я не знаю.
— Дверь была в оранжерее?
— Нет. Да. Там… — он закрыл глаза. — Цветы. Камень. Стекло наверху. Потом коридор. Белая дверь.
Белая дверь.
Мира нарисовала семь дверей.
— Кто был с Элисой? — спросила я.
— Никто.
Слишком быстро.
— Эриан.
Он сжал зубы.
— Я не знаю.
— Ты видел кого-то ещё?
— Нет.
Ложь снова была неуклюжей, детской, испуганной.
Рейнар сделал шаг к сыну.
— Хватит.
— Нет, — сказал Эриан.
Голос сорвался.
— Вы всегда говорите “хватит”, когда я пытаюсь вспомнить.
Рейнар остановился.
Так резко, будто его ударили.
Эти слова были не для меня. И, возможно, не сегодняшние. Возможно, Эриан говорил их годами внутри себя, а теперь они наконец нашли выход.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Рейнар.
— Ничего.
— Эриан.
— Ничего!
Мира снова зашевелилась. Я посмотрела на её дыхание — пока ровное. Но серебряная линия на шее на миг вспыхнула.
Так же, как браслет на моей руке.
И тут я заметила: у Эриана на шее, под высоким воротом формы, тоже что-то светится.
Слабее.
Едва видно.
— Расстегни ворот, — сказала я.
Он уставился на меня.
— Что?
— Расстегни ворот.
— Вы с ума сошли?
— У тебя что-то на шее.
Он резко отступил.
Рейнар нахмурился.
— Эриан.
— Нет.
Теперь в голосе мальчика был настоящий страх.
Не злость. Не гордость. Страх.
Он схватился за ворот, будто я собиралась сорвать с него не ткань, а кожу.
— Никто не будет трогать тебя, — сказала я.
— Вы не тронете меня.
— Я и не собиралась.
— Вы уже трогали.
Комната застыла.
Рейнар медленно повернулся ко мне.
— Что?
— Я не знаю, о чём он говорит, — сказала я честно.
— Конечно, — прошептал Эриан. — Вы никогда не знаете.
Его глаза начали темнеть.
Сначала я подумала, что это тень от верхних чаш. Потом поняла: серебро в радужке становится чёрным, как металл в огне. Зрачки вытягиваются. Воздух вокруг него нагревается.
Хана шагнула от стены.
— Милорд.
Рейнар уже двигался к сыну.
— Эриан, смотри на меня.
Но мальчик не смотрел.
Он смотрел куда-то сквозь нас.
В ночь.
В оранжерею.
В белую дверь.
— Мама сказала не открывать, — прошептал он.
Из его рта вышел дым.
Тонкая чёрная струйка, как от погасшей свечи.
Мира на кушетке судорожно вдохнула.
— Эриан! — резко сказал Рейнар.
Мальчик вздрогнул, но не вернулся.
— Там было холодно, — говорил он. — Не как зимой. Как… как в Зале. Когда врут. Мама плакала. Она сказала: “Не ему. Только не ему”. А потом Элиса…
Он закашлялся.
Дым стал гуще.
Я встала.
— Не кричите на него.
Рейнар бросил на меня взгляд, полный ярости.
— Отойдите.
— Ему страшно, а не непослушно.
— Отойдите от моего сына.
Эриан вдруг согнулся, схватившись за горло.
На его шее, у самой линии воротника, вспыхнула серебряная полоска.
Такая же.
Точно такая же, как у Миры.
Я увидела её ясно — тонкую, ровную, будто кто-то провёл под кожей раскалённой серебряной иглой. Она пульсировала в такт словам, которые он пытался выговорить.
— Печать, — сказала я.
Рейнар уже держал сына за плечи.
— Эриан, дыши.
— Это печать.
— Молчите!
— У него то же самое, что у Миры!
Мальчик захрипел. Изо рта снова пошёл дым, на этот раз с искрами. Рейнар резко опустился перед ним на одно колено и заставил посмотреть себе в глаза.
— Сын. Смотри на меня. Считай удары.
Эриан пытался вдохнуть.
Не мог.
Я вспомнила Миру. Синие губы. Слишком много лекарства. “Закрепить контур”.
