Полная версия
— Не давите на плечи, — сказала я. — Дайте ему больше воздуха.
— Вы уже сделали достаточно.
— Я не…
— Вы заставили его вспоминать.
Голос Рейнара был таким низким, что серебряные жилы в стенах вспыхнули.
Хана тихо сказала:
— Милорд, ворот.
Он резко посмотрел на неё.
Она не отступила.
— Ворот, милорд. Он душит его.
Секунда.
Рейнар разорвал застёжки на форме Эриана.
Ворот распахнулся.
И теперь все увидели.
Серебряная линия шла по шее мальчика вниз, к ключице. Не просто след. Не болезнь. Не случайная реакция.
Знак.
Скрытый под формой.
Под бронёй.
Под семью годами молчания.
Эриан сделал хриплый вдох.
Потом ещё один.
Рейнар держал его за затылок, не давая упасть.
— Смотри на меня, — сказал он уже тише. — Не туда. На меня.
Глаза мальчика оставались тёмными, но дым стал слабее.
— Отец… — прошептал он.
В этом слове было столько боли, что даже я отвела взгляд.
Рейнар прижал его к себе.
Неловко.
Слишком крепко.
Как человек, который умеет удерживать меч, армию, дракона — но не знает, как держать сына, чтобы не сломать.
Эриан дрожал.
Мира спала, но её пальцы сжались на одеяле.
Я стояла рядом и смотрела на серебряную линию на шее мальчика.
Печать.
Такая же, как у Миры.
Значит, дело было не только в младшей наследнице. Не только в её “слабости”. Не только в белых флаконах и Аврелии.
Обоих детей что-то связывало.
И, возможно, заставляло молчать.
Рейнар поднял на меня глаза.
В них была ярость.
И страх.
И что-то ещё — совсем маленькое, почти незаметное.
Первое понимание, что враг мог стоять не там, куда он смотрел семь лет.
Но пока он выбрал ярость.
— Выйдите, — сказал он.
— Рейнар…
— Выйдите из лазарета. Сейчас.
Хана шагнула ко мне.
Не тронула. Просто встала рядом.
Я посмотрела на Эриана. Он уже не дымил, но глаза оставались полутёмными, а серебряная линия на шее медленно гасла под кожей.
— У него печать, — сказала я. — Вы видели.
— Я сказал: выйдите.
— Если вы снова назовёте это наследственной слабостью…
— Ещё слово, Элиса, — тихо произнёс он, — и я забуду, что договор дал вам тридцать дней.
Это была угроза.
Настоящая.
Не юридическая. Не процедурная. Драконья.
Я могла спорить.
Хотела.
Но Мира спала. Эриан едва дышал. И если я сейчас превращу лазарет в поле боя, пострадают они.
Я медленно кивнула.
— Хорошо. Я выйду.
Рейнар не ответил.
Я повернулась к двери.
На пороге остановилась.
— Эриан.
Мальчик не поднял головы, но я знала, что слышит.
— Ты не обязан вспоминать всё сразу.
Рейнар напрягся.
Я всё равно закончила:
— Но если воспоминания причиняют тебе боль, это не значит, что они ложные. Иногда боль — как раз знак, что кто-то очень не хочет, чтобы ты дошёл до правды.
Эриан едва заметно поднял глаза.
Только на миг.
В них снова было серебро.
И ужас.
Я вышла.
Дверь лазарета закрылась за мной тяжело, с глухим каменным стуком.
В коридоре было темно. Свечи горели через одну. Хана стояла рядом, Тесса — чуть дальше, прижимая руки к животу так, будто там всё ещё был спрятан пустой флакон.
— Вы видели? — спросила Тесса шёпотом.
Я посмотрела на свою руку.
Браслет под бинтами стучал медленно.
Один.
Два.
Три.
Как сердце под чужой кожей.
— Да, — сказала я. — Видела.
И впервые за день мне стало по-настоящему страшно не за себя.
Потому что теперь у меня было два ребёнка.
Две печати.
Два голоса, которые кто-то пытался закрыть.
И один дом, где взрослые слишком долго называли молчание защитой.
Глава 10. Первая улика прежней Элисы
В свою комнату я вернулась без победы.
Только с новой проблемой.
И с пониманием, что в Моррхолле проблемы не ходят по одной: они собираются стаями, как северные волки, и ждут, пока ты оступишься.
Рейнар запретил мне приближаться к лазарету. Формально — до утра. Фактически — пока он снова не решит, что я полезна или хотя бы недостаточно опасна. Хана проводила меня до северного крыла молча. Тесса исчезла где-то по дороге. Я почти не сомневалась, что она пошла прятать флакон так, будто от этого зависела её жизнь.
Возможно, так оно и было.
Дверь моей комнаты открылась с задержкой.
Я вошла, остановилась на пороге и посмотрела на каменный косяк.
— Не надо делать вид, что это ты меня терпишь, — сказала я замку. — Нас обеих здесь оставили против воли.
Серебряная жилка на стене мигнула.
Не ответила.
Но и дверь не захлопнула.
Прогресс.
Я стянула перчатки, села за стол и развернула лист с первыми пометками. За день список вопросов разросся так, что выглядел уже не как план защиты, а как карта минного поля.
Лекарства Миры.
Печать на шее Миры.
Печать на шее Эриана.
“Низ”.
Пустые флаконы.
Аврелия.
Беллард.
Академия.
Оранжерея.
Серафина.
Элиса.
На последнем имени рука остановилась.
Я всё ещё думала о ней как о чужой женщине. О прежней хозяйке тела. Об обвиняемой. О неприятной тени, которую мне навязали вместе с браслетом, долгами, ненавистью детей и мужем-драконом.
Но чем больше я видела этот дом, тем труднее становилось верить в простую версию.
Простые версии вообще редко бывают правдой. Обычно их придумывают те, кому надо быстро закрыть дело.
В дверь постучали.
Три раза.
Быстро, неровно.
— Если это очередной приказ не приближаться к собственным вопросам, я уже занята, — сказала я.
Дверь приоткрылась.
В щель просунулась рыжая голова.
— А если это мусор?
— Тесса, за последние двое суток мусор дал мне больше полезного, чем большинство высокородных.
Она вошла, толкая перед собой ногой большой плетёный короб.
Короб был накрыт старым покрывалом и перевязан верёвкой. Из-под ткани торчал край тёмного платья, несколько лент, обломанная гребёнка и рукав с засохшим пятном.
— Что это?
— Ваши вещи, — сказала Тесса. — То есть… её. Прежние. Из малой гардеробной.
Я медленно поднялась.
— Почему они у тебя?
— Потому что их велено было сжечь после вчерашнего слушания. Потом процедуру приостановили. Потом все стали ругаться. Потом Хана сказала “отложить”. Потом Беллард сказал “лучше уничтожить испорченное”. Потом я решила, что если мастер Беллард очень хочет что-то сжечь, значит, это надо показать вам.
— Умное решение.
— Я жалею уже с порога.
Тесса закрыла дверь и прислушалась. Потом подтащила короб к столу.
— Только быстро. Если спросят, я ничего не приносила.
— Ты уже третью главу ничего не приносишь.
— Что?
— Ничего. Земная привычка.
Она нахмурилась, но переспрашивать не стала.
Мы сняли покрывало.
Из короба пахнуло пылью, духами, сыростью и чем-то горьким — старой женской обидой, если бы обида имела запах. Сверху лежали платья. Дорогие, красивые, бесполезные сейчас. Одно тёмно-зелёное с порванным рукавом. Второе серебристое, всё в пятнах по подолу. Третье — белое, с вышивкой мелкими чёрными цветами.
Тесса заметила мой взгляд.
— Это после траурного ужина.
— Какого?
— По леди Серафине. На годовщину. Вы тогда… — Она осеклась. — Прежняя леди тогда устроила сцену.
Я коснулась белой ткани.
Память ударила сразу.
Зал. Длинный стол. Пустой стул во главе, накрытый белым покрывалом. На нём чёрная ветвь сакуры. Рейнар стоит у камина, не глядя ни на кого. Кассиан Вейр говорит тост за “женщину, которую не смогла запятнать даже смерть”. Элиса сжимает бокал так сильно, что стекло режет ладонь.
А потом её собственный голос:
“Мёртвые в этом доме едят лучше живых”.
Чужой смех. Удар. Чья-то рука на запястье. Рейнар: “Достаточно”.
Вспышка исчезла.
Я убрала руку от платья.
— Да, — сказала я. — Похоже на сцену.
Тесса смотрела на меня осторожно.
— Вы опять вспомнили?
— Обрывок.
— И что там?
— Все были несчастны и очень старались выглядеть благородно.
— Значит, точно тот ужин.
Я почти улыбнулась.
Мы начали разбирать короб.
Украшения — дешёвые и дорогие вперемешку. Сломанные шпильки. Засохшие флаконы духов. Обрывки писем без начала и конца. Квитанции. Счета. Несколько рецептов, написанных чужим аккуратным почерком. Платок с вышитой буквой “С” — Серафина? Или совпадение?
— Она хранила всё подряд, — пробормотала Тесса. — Как крыса.
— Или как человек, которому нельзя было вести дневник.
Тесса замолчала.
Я отложила в сторону всё бумажное.
Счёт за починку окна в восточной галерее. Дата — через день после приступа Миры три года назад.
Расписка за доставку белой верены. Без получателя.
Кусок записки: “не через северный ход — там видели”.
Я нахмурилась.
— Тесса, у прежней Элисы были свои люди среди слуг?
— У неё? — Девушка коротко фыркнула. — Она всех оскорбляла.
— Это не ответ.
— Были те, кого она покупала. Иногда деньгами. Иногда угрозами. Иногда… — Тесса поморщилась. — Иногда она знала, у кого брат в долгах, у кого мать больна, у кого любовник из Академии. Вытаскивала грязь и заставляла помогать.
Звучало отвратительно.
И эффективно.
— А ты?
— Что я?
— Она тебя покупала?
Тесса вскинула голову.
— Нет.
Слишком быстро.
Я не стала давить.
— Шантажировала?
— Нет.
Пауза.
— Один раз.
— Чем?
Она сжала губы.
— Братом. Натаном. Он уже учился в Академии. Она сказала, что если я не принесу ей записи из прачечной, она расскажет, что он возвращался ночью через служебный вход.
Натан.
Имя вспыхнуло в памяти будущей линии, но пока было только фактом: брат Тессы, Академия, ночные возвращения.
— И ты принесла?
— Да. И ненавидела её за это.
— А потом?
— Потом она заплатила лекарю для моей матери.
Тесса сказала это зло. Будто до сих пор не могла простить прежней Элисе, что та оказалась не только чудовищем.
Я медленно кивнула.
— Сложная женщина.
— Плохая.
— Одно другому не мешает.
На дне короба лежала связка узких полос ткани, перевязанных серой лентой.
Я сначала приняла их за обрезки.
Потом поняла: это не ткань. Бумага, сложенная так тонко и аккуратно, что её спрятали в подгибке старого платья.
Тесса подалась вперёд.
— Что это?
— Сейчас узнаем.
Я развязала ленту.
Внутри был список.
Не письмо. Не дневник. Не признание. Просто сухая хозяйственная таблица.
Даты.
Инициалы.
Номера комнат.
Цвета пятен.
Пометки: “простыни — южная стирка”, “воротник — чёрный пепел”, “рукав — белая пыль”, “детское крыло — смена после полуночи”, “О.Ч.С. — две салфетки, кровь не человеческая?”
Тесса заглянула мне через плечо.
— Бельё.
— Да.
— Вы серьёзно? Среди всех тайн дома Морр мы нашли прачечную?
— Прачечная знает больше исповедальни.
— Почему?
— Потому что люди могут врать ртом, но ткань редко врёт пятнами.
Тесса открыла рот.
Закрыла.
— Вы иногда говорите так, что хочется записывать и бояться.
Я уже не слушала.
Список казался обычным только первые пять строк. Потом начались совпадения.
Дата приступа Миры — и запись о простынях из детского крыла с “серебряным потемнением”.
Дата траурного ужина — салфетки из зала с “белой пылью”.
Дата ночи, когда, по словам Эриана, он видел Серафину, — отметка: “О.Ч.С., полночь, чёрные лепестки на подоле, мужская перчатка”.
Я провела пальцем по сокращению.
— О.Ч.С.
Тесса пожала плечами.
— Может, отдел чистого сукна?
— Нет.
Я уже знала.
В груди потянуло холодом чужой памяти: чёрные цветы, стеклянная крыша, белая женщина на полу.
— Оранжерея Чёрной Сакуры.
Тесса перестала дышать.
— Туда нельзя.
— Почему?
— Это место леди Серафины.
— Мёртвые не пользуются помещениями.
— Скажите это лорду Морру, и он, может, вас всё-таки сожжёт без Академии.
Я перечитала строки.
И чем дольше смотрела, тем яснее становилось: это не список белья.
Это карта передвижений.
Пятна вместо улик. Простыни вместо свидетелей. Инициалы вместо имён. Цвета вместо рода или магии. Прежняя Элиса записывала не грязь — следы.
— Она следила за кем-то, — сказала я.
— За кем?
— Пока не знаю. Но смотри: “Б.П.” появляется рядом с Мирой трижды. “А.В.” — после каждого лекарства. “С.О.” — в день слушания по траурной опеке. “О.Ч.С.” — перед смертью Серафины и ещё несколько раз после.
Тесса сглотнула.
— А.В. — это…
— Аврелия Вейр.
— А С.О.?
— Сайрус Орвен. Или кто-то с такими инициалами.
— Вы понимаете, что если это правда…
— Понимаю.
— Нет, не понимаете. Если прежняя леди следила за магистром Вейр и деканом Орвеном, она была не просто злой. Она была…
— Опасной.
— Мёртвой, — тихо сказала Тесса.
Мы обе замолчали.
Ветер ударил в окно. Свеча на столе качнулась, тени от списка дрогнули, и на полях одной из последних страниц проступило что-то ещё.
До этого я думала, что это случайная грязь или размазанные чернила.
Но при косом свете стало видно: мелкий текст.
Очень мелкий.
Почти процарапанный.
Я поднесла лист ближе к свече.
Тесса тоже наклонилась.
— Что там?
Я читала медленно. Слова были сжаты, будто прежняя Элиса писала их в спешке и знала, что времени не будет.
“С. боялась не меня.”
Рука у меня похолодела.
Следующая строка была размазана.
Я подвинула свечу.
Браслет на запястье вдруг нагрелся — не болью, а странным откликом.
Чернила проступили темнее.
“С. боялась белых.”
Тесса тихо выругалась.
Я смотрела на строчку и чувствовала, как первая простая версия дела умирает окончательно.
Серафина боялась не Элису.
Серафина боялась белых.
Вейров.
Собственный род.
Я перевернула лист.
На обороте была ещё одна отметка: дата. Последняя в списке.
За два дня до смерти Серафины.
“О.Ч.С. Полночь. Белая перчатка. Детская кровь. Камень под третьей плитой.”
Я медленно опустила лист на стол.
— Тесса.
— Нет.
— Я ещё ничего не сказала.
— Вы скажете “нам надо в оранжерею”, а я скажу “нет”, потому что я хочу дожить до старости, иметь мужа, козу и лавку с пирогами, а не быть найденной под чёрной сакурой с лицом удивлённого покойника.
— Нам надо в оранжерею.
— Вот видите!
Я сложила список и спрятала его между страницами книги расходов.
— Не сейчас. Ночью туда мы не пойдём.
Тесса с облегчением выдохнула.
— Слава всем печатям.
— Мы пойдём подготовленными.
Она уставилась на меня.
— Это хуже.
В дверь постучали.
Мы обе замерли.
Стук был спокойный. Один раз.
Потом дверь открылась.
Без разрешения.
На пороге стояла Хана.
Она посмотрела на короб, на разложенные вещи, на лицо Тессы, потом на меня. Ничего не сказала сразу.
Тесса тихо пробормотала:
— Это не то, чем кажется.
— Жаль, — ответила Хана. — Потому что кажется, что вы наконец нашли то, что леди Элиса пыталась спрятать от огня.
Я медленно поднялась.
— Вы знали?
Хана вошла и закрыла дверь.
— Я знала, что она что-то прятала. Не знала где.
— Почему не искали?
— Потому что раньше искала не та женщина.
Это можно было принять за оскорбление.
Но прозвучало иначе.
Я достала список.
Хана не протянула руку. Только посмотрела на край листа.
— Оранжерея? — спросила она.
Я кивнула.
На лице экономки впервые появилось настоящее выражение.
Не страх.
Старая боль.
— Тогда вам нужно понять одно, леди Морр, — сказала она. — В этом доме за оранжерею убивают не потому, что там умерла Серафина.
Она подняла глаза.
— А потому, что там она перед смертью начала говорить правду.
Глава 11. Оранжерея Чёрной Сакуры
В оранжерею мы пошли на рассвете.
Точнее, на то, что в Моррхолле называлось рассветом: небо за окнами стало не чёрным, а свинцовым, снег — не синим, а серым, и замок перестал выглядеть так, будто его только что выкопали из могилы. Это, видимо, считалось началом дня.
Тесса шла впереди с корзиной белья.
Я — следом, в простом тёмном платье и с рукавом, полностью закрывающим браслет.
Хана не пошла с нами.
Она только сказала:
— У вас будет четверть часа. Не больше.
— Почему?
— Потому что через четверть часа садовник принесёт воду к южному ряду, а за ним обычно приходит старший стражник. Он докладывает лорду Морру всё, что считает неуместным.
— А меня он считает неуместной?
Хана посмотрела на меня так, будто вопрос был трогательно наивен.
— Леди Морр, в этом доме вас считают погодным бедствием, временно признанным законным.
После этого она дала Тессе ключ.
Не от оранжереи — нет. От прачечной двери, которая, как выяснилось, вела в узкий служебный коридор, а тот — к старому зимнему саду. В Моррхолле всё, что должно было быть прямым, имело обходной путь. И, кажется, прежняя Элиса знала их лучше, чем хотели признать.
— Я всё ещё против, — шептала Тесса, пока мы шли по коридору с низким потолком. — Просто чтобы потом, когда нас найдут под чёрной сакурой с открытыми глазами и очень мёртвыми лицами, вы знали: я была против.
— Зафиксировано.
— Не надо мне ваших юридических слов. Я не бумага.
— Пока нет.
— Вот именно из-за таких ответов люди и не хотят вам помогать.
Она остановилась перед узкой дверью, обитой потемневшей медью. На ней не было герба Морров. Только выцветший знак ветви с тремя цветами — почти чёрными.
Тесса достала ключ.
Руки у неё дрожали.
— Ты можешь уйти, — сказала я.
— А потом вы наступите не на ту плиту, и мне придётся объяснять Хане, почему я оставила временно восстановленную хозяйку дома умирать среди памятных деревьев первой жены? Нет уж.
— Заботишься?
— Страх перед экономкой сильнее милосердия.
Ключ провернулся.
Дверь открылась без скрипа.
И я вошла в место, где умерла Серафина Вейр.
Первое, что ударило, — тепло.
После северных коридоров оранжерея казалась невозможной. Влажный воздух коснулся лица, волосы сразу стали тяжелее у висков. Под стеклянной крышей, покрытой тонкой сеткой инея снаружи, росли деревья.
Чёрная сакура.
Я знала это название, но всё равно остановилась.
Цветы были почти чёрными, с глубоким фиолетовым отливом по краям лепестков. Они не выглядели мёртвыми. Наоборот — живыми настолько, что обычные белые цветы после них показались бы бумажными. Лепестки опадали медленно, бесшумно, ложились на светлый каменный пол, как пепел после чужого праздника.
В центре оранжереи стояла белая скамья.
У дальней стены — портрет.
Серафина.
Я видела её уже в обрывках чужой памяти, но портрет оказался опаснее.
Не потому, что был красив. Красив он был, конечно: светлые волосы, мягкий овал лица, тёмно-золотое платье, тонкие пальцы на ветке сакуры. Но художник, сам того не желая, поймал в её глазах усталость. Не святую грусть, которую удобно вешать в родовых залах. А человеческую усталость женщины, которая слишком долго улыбалась так, как от неё требовали.
— Она не такая, как на других портретах, — сказала я.
Тесса оглянулась на дверь.
— Не говорите так здесь.
— Почему?
— Потому что здесь все начинают говорить правду. А потом умирают.
Я посмотрела на неё.
— Это слух?
— В Моррхолле слухи — это правда, которой не дали подпись.
Неплохая фраза. Я даже решила её запомнить.
Оранжерея была сохранена так бережно, что это уже казалось жестокостью. На белой скамье лежал тонкий плед. На маленьком столике — пустая чашка. У корней ближайшего дерева — серебряная лейка. Под стеклом у стены — засушенные чёрные лепестки, разложенные кругом, будто для ритуала.
Здесь не убирали место смерти.
Здесь его законсервировали.
Рейнар, подумала я, не отпустил Серафину.
Он запер её смерть в тёплой комнате и приказал всем ходить мимо на цыпочках.
— Где третья плита? — спросила я.
Тесса вздрогнула.
— Что?
Я достала список прежней Элисы.
“О.Ч.С. Полночь. Белая перчатка. Детская кровь. Камень под третьей плитой.”
— В записи сказано: камень под третьей плитой.
— Здесь плит сотни.
— Но Элиса знала, откуда считать.
Я медленно осмотрела оранжерею.
Прежняя Элиса была не сентиментальной. Она не стала бы писать подсказку так, чтобы её нельзя было восстановить. “Третья плита” должна была иметь очевидную точку отсчёта. Дверь? Скамья? Портрет? Дерево?
Я снова посмотрела на список.
О.Ч.С.
Полночь.
Белая перчатка.
Детская кровь.
Серафина умерла здесь.
Где стояло тело?
Память Элисы отозвалась неохотно.
Чёрные лепестки.
Белая рука на камне.
Бокал, покатившийся под скамью.
Кто-то кричит: “Не трогайте её!”
И я — Элиса — стою у порога, не в силах войти.
Нет.
Не у порога.
У портрета.
Я резко повернулась к изображению Серафины.
Под ним на полу было семь белых плит, отличавшихся от остальных лишь тонкой серебряной каймой. Декоративно. Почти незаметно.
— От портрета, — сказала я.
Тесса прошептала что-то неприличное.
Я опустилась на колени у третьей плиты.
Камень был тёплым.
Слишком тёплым.
Я коснулась края — и браслет на запястье под рукавом сразу потяжелел.
— Леди, быстрее, — прошептала Тесса. — Мне не нравится, как цветы смотрят.
