Стертая жена дракона. Право на имя

— А вчерашний приступ не помешал вам готовить четвёртую дозу стабилизатора, — сказала я.

Аврелия повернула ко мне голову.

Медленно.

— Леди Морр, ваше присутствие здесь снова нежелательно.

— Моё присутствие здесь законно.

— Законность не равна пользе.

— Зато незаконность часто маскируется под заботу.

В комнате стало холоднее.

Эриан посмотрел на меня.

На секунду.

Рейнар сказал:

— Проверку проведёт Орвен.

Илиан, стоявший у дальнего стола, выглядел так, будто мечтал немедленно перестать быть Орвеном.

— Я архивист, милорд, не целитель.

— Вы маг договоров и печатей крови.

— Младший.

— Сегодня повыситесь в опасности.

Я бы рассмеялась, если бы на кушетке не лежала Мира.

Аврелия сделала шаг к Рейнару.

— Если ты не доверяешь мне, скажи это прямо.

Умно.

Очень умно.

Она перевела разговор с ребёнка на личную верность. На память Серафины. На годы, в течение которых Рейнар позволял ей лечить Миру.

Но сегодня Рейнар не отвёл взгляд.

— Я не доверяю тому, чего не понимаю.

— Кровь не всегда можно понять приказом.

— Тогда объясни.

Пауза.

Аврелия впервые замолчала чуть дольше нужного.

Мира тихо зашевелилась.

Я подошла не к ней — к краю стола, чтобы девочка видела меня, но не считала угрозой.

— Мира, — сказала я мягко. — Мы посмотрим твою кровь. Не будем спрашивать о том, что ты не хочешь говорить. Не будем трогать твой голос. Если станет больно — ты поднимешь руку, и мы остановимся. Хорошо?

Девочка смотрела на меня.

Её пальцы сильнее сжали ленту на шее.

Потом она едва заметно кивнула.

Эриан напрягся.

Рейнар увидел этот кивок и, кажется, на миг перестал быть главой рода. Просто отец, которому дочь дала больше доверия чужой женщине, чем ему за последние годы.

Это было больно.

Я не стала на это смотреть слишком долго.

Илиан подошёл с тонкой чашей из синеватого стекла.

— Нужна одна капля.

Аврелия резко сказала:

— Я настаиваю на защитном контуре.

— Нет, — сказал Рейнар.

— Рейнар…

— Нет.

Теперь в голосе была сталь.

Илиан осторожно взял руку Миры. Девочка дрожала, но не вырывалась. Он уколол палец серебряной иглой. Одна капля упала в чашу.

Кровь Миры была странной.

Слишком светлой.

Не красной — тёмно-алой с серебряным отливом. В стекле она не растеклась, а свернулась тонкой спиралью, будто живая нить искала выход.

Илиан прошептал формулу.

Семь маленьких зеркал вокруг чаши вспыхнули.

На первом — чёрное пламя.

— Морр, — сказал Илиан.

На втором — белый цветок.

— Вейр.

На третьем — пустота.

Илиан замолчал.

— Что это? — спросил Рейнар.

— Повреждение линии, — быстро сказала Аврелия.

Слишком быстро.

Я посмотрела на Илиана.

— Это повреждение?

Он побледнел.

— Не уверен.

Аврелия повернулась к нему.

— Младший Орвен, будьте осторожны в толкованиях.

— Я и осторожен, магистр, — сказал он дрожащим голосом. — Именно поэтому не подтверждаю ваше.

Вот теперь я почти полюбила этого труса.

Мира тихо всхлипнула.

Не звуком.

Горлом.

Серебряная линия у неё на шее вспыхнула.

Чаша на столе дрогнула. Кровяная спираль поднялась выше, и вокруг неё проступила тонкая петля — не природная, не родовая. Искусственная. Чужая.

Илиан отшатнулся.

— Что? — спросил Рейнар.

Аврелия шагнула к чаше.

— Проверку нужно немедленно прекратить.

— Почему? — спросила я.

— Потому что контур нестабилен.

— Какой контур?

Она не ответила.

Но чаше уже не требовались её слова.

Серебряная петля затянулась вокруг кровяной спирали.

И в воздухе над столом на мгновение возник знак.

Не слово.

Печать.

Я не знала её языка, но смысл ударил в сознание так же, как брачный договор в Академии.

Молчание.

Не тишина.

Не покой.

Именно молчание как запрет.

Как рука на горле.

— Это печать молчания, — сказал Илиан.

В комнате словно погас воздух.

Эриан тихо выругался.

Рейнар не двигался.

Аврелия закрыла глаза.

На один вдох.

Потом снова открыла — мягкая, строгая, почти печальная.

— Это защитный голосовой контур.

— Не называйте удавку шарфом, — сказала я.

— Вы не понимаете, что видите.

— Тогда объясните, почему лечебная печать выглядит как запрет говорить.

Аврелия посмотрела на Рейнара.

— Потому что иногда травма ребёнка настолько глубока, что голос становится для него источником разрушения. Серафина знала бы это.

Имя ударило по комнате.

Мира зажмурилась.

Эриан резко поднял голову:

— Не говорите о маме.

Аврелия повернулась к нему.

— Наследник, я понимаю вашу боль.

— Нет, — сказал он.

Тихо.

Но отчётливо.

Рейнар посмотрел на сына.

Эриан сам испугался своих слов, но не забрал их обратно.

Я увидела, как серебряная линия под его шарфом слабо вспыхнула.

Значит, он тоже связан с этим запретом.

— Илиан, — сказала я. — Печать свежая?

— Нет. Старая. Очень старая. Но её… обновляли.

— Когда?

Он всмотрелся в чашу.

— Многократно. Последнее усиление… вчера или сегодня утром.

Рейнар медленно повернулся к Аврелии.

— После приступа.

Она выдержала его взгляд.

— Я стабилизировала ребёнка.

— Вы усилили печать молчания.