Стертая жена дракона. Право на имя

— Я говорю не о дне.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд.

Беллард дышал между нами, как перегретый самовар.

— Госпожа Лиор, — сказала я наконец, — мне нужны документы по детскому крылу. Не для сцены. Не для мести. Не для того, чтобы бросить их в лицо лорду Морру. Мне нужно понять, почему состояние детей стало предметом договора.

— Вы никогда не интересовались состоянием кладовых.

— Я многое делала плохо.

Фраза вышла неожиданно.

Слишком честно.

Хана чуть изменилась в лице.

Не смягчилась. Нет.

Но услышала.

— Что именно вы хотите увидеть?

Беллард вскинулся:

— Экономка!

Она даже не посмотрела на него.

Я перечислила:

— Книги поставок за последние семь лет. Отдельно — лекарства, травы, порошки, всё, что проходило через Академию или род Вейр. Списки слуг детского крыла. Кто менялся после смерти Серафины. Кто имел доступ к лекарскому шкафу. Кто готовил еду Мире и Эриану. Отдельно — списания, порча, потери.

— Потери? — спросила Хана.

— Там чаще всего прячут правду.

Она помолчала.

Потом сказала:

— Южная кладовая свободна. Там длинный стол.

Беллард издал звук:

— Экономка, это нарушение…

— Это распоряжение временно восстановленной хозяйки дома, подтверждённое решением Академии, — спокойно сказала Хана. — Если вы считаете его нарушением, мастер Беллард, подайте жалобу лорду Морру. Письменно. Через меня.

Казначей закрыл рот.

Я мысленно поставила Хане плюс.

Маленький.

Карандашом.

Южная кладовая находилась на первом этаже, за длинным коридором, который пытался не пустить меня трижды.

Первый раз — когда нужная дверь оказалась не там, где должна была быть. Хана шла впереди, и я видела: она заметила. Просто не сказала.

Второй раз — когда все свечи в коридоре погасли сразу, стоило мне приблизиться.

Беллард прошептал что-то вроде молитвы.

Я остановилась, посмотрела на тёмные стены и сказала:

— Я тоже не в восторге, но нам придётся потерпеть друг друга тридцать дней.

Одна свеча вспыхнула.

Потом ещё две.

Хана медленно обернулась.

— Интересно, — произнесла она.

— Что?

— Дом вас услышал.

— И решил пока не ронять потолок?

— Возможно.

Третий раз — когда дверь в южную кладовую открылась только перед Ханой, а передо мной закрылась почти сразу.

Я успела выставить руку.

Браслет обожгло холодом.

— Элиса Морр, временно восстановленная супруга главы дома, — сказала я сквозь зубы, чувствуя себя идиоткой, которая спорит с дверью, — требует доступ к хозяйственным документам в интересах проверки крови наследников.

Тишина.

Потом дверь медленно, с оскорбительной неохотой, открылась.

Беллард перекрестился по-местному — коснулся лба, губ и запястья.

— Дом не любит, когда с ним говорят юридическими формулами, — заметила Хана.

— Никто не любит, — ответила я. — Но часто помогает.

Южная кладовая оказалась просторным помещением с низкими сводами, пахнущим воском, сухими травами, тканью и старыми яблоками. Вдоль стен стояли стеллажи. На них — ящики, мешки, бочонки, связки свечей, коробки с печатями. Посреди комнаты — длинный стол, как обещала Хана.

Через пятнадцать минут на нём лежали книги.

Толстые, кожаные, с закладками и металлическими уголками. Беллард складывал их так, будто приносил собственных детей на вскрытие.

— Книга общих поставок, — бормотал он. — Книга лекарских расходов. Книга детского крыла. Книга внешних платежей. Списания. Чрезвычайные закупки. Но предупреждаю: без подготовки вы ничего не поймёте.

— Я тоже часто так говорила клиентам, когда они приносили брачный договор, подписанный не глядя.

— Клиентам?

— Людям, которые поздно начинали читать.

Хана стояла у стены, не вмешиваясь.

Две служанки-свидетельницы, которых она привела, старались стать невидимыми. Одна была совсем юной, с испуганными глазами. Другая — старше, с каменным лицом и руками прачки.

Я открыла книгу лекарских расходов.

Письменность всё ещё была чужой, но после Академии читать стало легче. Слова не переводились напрямую, а будто отдавали смысл через прикосновение взгляда. Даты, суммы, поставщики, подписи.

Первые страницы — скучные.

Потом пошли знакомые названия.

Белая верена.

Капли стабилизации крови.

Ночной отвар.

Порошок для сдерживания приступов.

Я вытянула из кармана расписку Тессы и положила рядом.

— Мастер Беллард, почему оплата по этой расписке не отражена в книге лекарских расходов?

Он наклонился.

Побледнел.

— Это… это могла быть предварительная поставка.

— Где запись о поступлении?

— Возможно, в книге внешних платежей.

— Открывайте.

Он открыл.

Листал слишком быстро.

— Медленнее.

— Леди, я знаю свои книги.

— А я хочу познакомиться.

Он остановился.

Нашли.

Платёж действительно был. Но записан не как лекарства.

“Учебные материалы для Академии Семи Печатей. Закрытая поставка”.

— Любопытно, — сказала я.

Беллард вспотел сильнее.

— Обычная практика. Академия часто проводит закупки через дом Морр, учитывая близость…

— Почему учебные материалы совпадают по сумме с лекарственными составами для наследников?

— Возможно, два платежа…

— В один день. На одну сумму. С одной печатью срочности.

Хана подошла ближе.

— Покажите.

Беллард хотел закрыть книгу, но я положила ладонь на страницу.

Он не решился спорить.

Хана прочитала.

Лицо у неё осталось спокойным.

Слишком спокойным.

— Это не моя запись, — сказала она.

Беллард резко повернулся:

— Разумеется, не ваша! Внешние платежи веду я.

— А лекарственные поступления фиксирую я. В моих книгах этой поставки нет.

— Возможно, магистр Аврелия распорядилась напрямую…

Вот.

Имя прозвучало само.

Я подняла глаза.

— Магистр Аврелия распоряжается кладовыми Моррхолла?

Беллард понял ошибку.

— Нет. Я имел в виду…

— Что лекарства для наследников могли поступить не через дом, а через Академию. И миновать хозяйственный учёт.

— Я не утверждал…

— Но предположили. Спасибо.

Хана молча повернулась к одной из служанок.

— Лина, принеси ключ от малого лекарского шкафа.

Та замерла.

— Госпожа Лиор, он у старшей сиделки детского крыла.

— Тогда позови старшую сиделку.

— Ей велено не покидать крыло.

Хана посмотрела на неё.

— Кем велено?

Служанка побледнела.

— Я… не знаю, госпожа.

Беллард начал нервно перебирать ключи.

— Возможно, не стоит тревожить детское крыло без разрешения лорда…

— Я не прошу тревожить детей, — сказала я. — Я прошу открыть кладовую с учётом лекарских поступлений.

— Леди Морр, вы не понимаете внутреннего порядка дома.

— Зато начинаю понимать, почему здесь удобно терять документы.

Он замолчал.

Хана сделала знак второй служанке.

— Южный ряд. Ящики с печатью Академии проверяются по списку.

— Сейчас? — выдохнул Беллард.

— Сейчас.

И вот тогда началось то, что Тесса позже, наверное, назвала бы “леди перед изгнанием решила проверить кладовую”.

Я не кричала. Не ломала печати. Не обвиняла вслух. Я просто просила открывать ящик за ящиком и сверяла номера с книгами.

Свечи.

Пергамент.

Сухие яблоки.

Запасные простыни.

Мешки соли.

Травы для кухонных отваров.

Чернила.

Две коробки с пустыми флаконами для лазарета.

Беллард начал расслабляться.

Рано.

На нижней полке южного ряда стоял узкий ящик из светлого дерева.

На крышке — синяя печать Академии Семи Печатей.

А поверх неё — маленькая белая метка рода Вейр.

— Откройте, — сказала я.

Беллард посмотрел на Хану.

Хана — на ящик.

— Этот ящик не числится в южной кладовой.

— Значит, тем более откройте.

— У меня нет ключа, — быстро сказал Беллард.

Я посмотрела на связку у его живота.

— У вас ключей больше, чем у тюремщика.

— Не от академических печатей.

Хана подошла ближе и коснулась печати пальцами.

Белая метка вспыхнула. Синяя — нет.

— Печать старая, — сказала она. — Неактивная.

— Тогда можно вскрыть?

— Формально — после описи.

— Опись составим прямо сейчас.

Беллард почти взмолился:

— Леди Морр, если ящик под академической печатью, вскрытие без представителя Академии…

— У меня есть временный представитель. Илиан Орвен. Пока он не прибыл, мы фиксируем обнаружение. Хана, свидетели присутствуют?

— Присутствуют.

— Беллард возражает?

Казначей открыл рот.

Потом посмотрел на дверь, словно надеялся, что Рейнар сейчас войдёт и спасёт его от меня.

Рейнар не вошёл.

— Возражает, — прошептал он.

— Замечательно. Возражение внесём.

Я взяла со стола тонкий нож для разрезания бечёвки.

Хана не остановила.

Значит, можно.

Печать треснула не сразу. Сначала сопротивлялась, будто живая. Потом по синему воску пошла тонкая чёрная линия, и крышка ящика приподнялась.

Запах ударил в лицо.

Горький.

Травяной.

И ещё — металлический, знакомый уже по Академии.

Кровь.

Внутри лежали флаконы.

Пустые.

Десятки маленьких флаконов из тёмного стекла, аккуратно уложенных в гнёзда из серой ткани. На каждом — остатки белой этикетки и едва заметная серебристая полоска у горлышка.

Я взяла один.

Беллард зашипел:

— Не касайтесь!

— Почему?

Он замолчал.

Я поднесла флакон к свету.

На этикетке почти стёрлась надпись, но одно слово проступило, когда стекло поймало пламя свечи.

“Мира”.

В кладовой стало очень тихо.

Даже дом, кажется, перестал дышать.

Хана взяла другой флакон. Потом третий. На одном была буква “М”. На втором — дата. На третьем — знак Академии и маленькая белая метка Вейров.

— Сколько их? — спросила я.

Служанки молчали.

Беллард молчал.

Хана считала быстро, без выражения.

— Тридцать семь.

— Все пустые?

Она проверила несколько.

— Все.

Я поставила флакон обратно.

Рука дрожала, и это бесило.

Не от страха за себя.

От того, что где-то в этом доме маленькая девочка рисовала семь дверей, просыпалась без голоса, боялась звука моего браслета — а взрослые называли это наследственной слабостью.

Я повернулась к Белларду.

— Кто принял этот ящик?

— Я не…

— Кто?

— Не знаю.

— Он стоит в вашей кладовой.

— Я не веду южную кладовую лично!

— Но ведёте внешние платежи.

— Там сотни поставок!

— А лекарств для наследницы — тридцать семь пустых флаконов.

Он попятился.

— Я ничего не давал детям. Клянусь кровью дома.

Браслет на моей руке тихо нагрелся.

Не больно.

Словно прислушался.

Хана тоже заметила.

— Он говорит правду, — сказала она.

Я посмотрела на неё.

— Полностью?

— Нет. Только эту фразу.

Беллард побелел.

Я медленно кивнула.

— Тогда начнём с того, что вы не давали. Кто давал?

Он открыл рот.

И в этот момент за стеной раздался крик.

Детский.

Короткий, сорванный, такой полный боли, что у меня внутри всё оборвалось.

Мира.

Я бросилась к двери.

Хана перехватила меня за руку.

— Леди Морр.

— Отпустите.

— Детское крыло закрыто.

— У ребёнка приступ.

— Вас туда не пустят.

Я смотрела на неё, чувствуя, как браслет на запястье снова начинает стучать.

Быстро.

Быстрее.

Как отсчёт.

— Тогда, госпожа Лиор, — сказала я, — сейчас мы проверим, что в этом доме открывается быстрее: двери или ложь.

И вырвала руку.

Глава 8. Лазарет крови

Крик оборвался так резко, будто ребёнку закрыли рот ладонью.

Я успела сделать два шага к двери южной кладовой, прежде чем Хана снова преградила мне путь.

Не грубо. Не силой. Просто встала передо мной — спокойная, прямая, страшно собранная.

— Леди Морр.

— Отойдите.

— Детское крыло закрыто.

— Я слышала крик.

— Его слышал весь дом.

— Тем более.

Я попыталась обойти её, но Хана шагнула следом. Удивительно: в ней не было ни паники, ни желания помешать ради приказа. Она выглядела как человек, который знает, что сейчас любая ошибка станет кровью на полу.

— Если вы ворвётесь туда без разрешения, лорд Морр сочтёт это нарушением решения Академии.

— Пусть считает.

— Вас снова отстранят.

— Если ребёнок умирает, мне будет всё равно.

Эта фраза наконец что-то изменила.

Хана посмотрела на меня не как экономка на временно восстановленную хозяйку. Как женщина на женщину, которая сказала слишком опасную правду.

В коридоре послышались шаги.

Быстрые. Много.

Одна из служанок в кладовой всхлипнула. Беллард прижал к груди книгу внешних платежей, будто та могла защитить его от любых последствий.

— Госпожа Лиор! — из-за поворота вылетела Тесса.

Рыжая, растрёпанная, без чепца, с лицом белее муки.

— Маленькая леди… ей плохо. Лорд Морр зовёт лекарей. Из Академии уже послали.

— Где она? — спросила я.

Тесса замерла.

Взгляд метнулся к Хане.

— В лазарете крови.

Хана тихо выдохнула.

— Кто отнёс?

— Старшая сиделка и лорд Эриан. Потом милорд… — Тесса запнулась. — Милорд сам пришёл.

Я повернулась к Хане.

— Ведите.

— Леди…

— Там пустые флаконы с именем Миры. Там крик ребёнка. Там лекарство, которое кто-то давал до официальной болезни. И там сейчас будут люди из Академии, через которую шли эти поставки. Если вы считаете, что я должна спокойно ждать в кладовой, скажите это вслух.

Хана молчала.

Беллард вдруг подал голос:

— Это неразумно. Лорд Морр запретил доступ к детскому крылу и…

— Лазарет крови — не детское крыло, — сказала Хана.

Он осёкся.

Я посмотрела на неё.

— Значит?

Хана взяла со стола один пустой флакон, завернула его в платок и протянула Тессе.

— Спрячь.

— Госпожа…

— Если спросят, ты ничего не видела. Если найдут — скажешь, что взяла по моему приказу.

Тесса побледнела ещё сильнее, но флакон взяла.

Хана повернулась ко мне.

— Идёмте быстро. Пока нас не остановили раньше нужного места.

Моррхолл снова попытался запутать дорогу.

Коридор, по которому мы шли, становился длиннее, чем должен был. Двери уходили вправо, хотя лестница, по моему ощущению, была слева. Свечи вспыхивали перед Ханой и гасли за моей спиной. Дом явно не хотел, чтобы я шла к Мире.

Или не хотел, чтобы я успела.

— Лазарет крови расположен в старом северном крыле, — говорила Хана на ходу. Голос у неё оставался ровным, но шаг стал быстрее. — Его открывают только для повреждений печатей, приступов крови и последствий оборота.

— У Миры бывают такие приступы?

— Бывали.

— Как часто?

— Раньше — редко. После смерти леди Серафины чаще. Последний год — почти каждый месяц.

— И каждый раз приезжает Аврелия?

Хана не ответила.

Ответ и не требовался.

Мы свернули в узкий проход. Здесь стены были не гладкими, как в парадной части замка, а грубыми, с прожилками чёрного камня. Воздух пах лекарственными травами, воском и железом.

У высоких дверей уже стояли стражники.

Они скрестили копья.

Хана остановилась первой.

— Леди Морр имеет право присутствовать при проверке состояния наследников по решению Академии.

Один из стражников даже не посмотрел на меня.

— Приказ лорда Морра: никого.

Из-за дверей донёсся короткий женский голос:

— Держите её руку. Не так. Эриан, выйди.

Потом — тихий, злой голос мальчика:

— Нет.

Моё сердце ударило в рёбра.

Я шагнула к двери.

Копья скрестились ниже.

— Назад, леди.

Браслет на моей руке нагрелся.

Не болью — странным предупреждением, будто сам договор тоже слышал, что происходит за дверью.

Я подняла левую руку.

— Элиса Морр, временно восстановленная супруга главы дома, требует допуска в лазарет крови в связи с проверкой возможного воздействия на кровь наследников.

Стражник поморщился.

— Мне велено…

Дверь распахнулась изнутри.

Рейнар стоял на пороге.

Без плаща, в расстёгнутом мундире, с закатанными рукавами. На одной руке — кровь. Не его, кажется. Лицо у него было каменным, но глаза…

Глаза были страшными.

Не яростными. Нет.

Испуганными настолько, что он, вероятно, сам бы убил того, кто осмелился бы назвать это страхом.

— Зачем вы здесь? — спросил он.

— Я слышала крик.

— Уходите.

— Нет.

Тень дракона мелькнула за его плечами — коротко, как вспышка чёрного огня.

— Это моя дочь.

— Именно поэтому я здесь.

— Вы не лекарь.

— А ваши лекари, похоже, не задают вопросов.

Он сделал шаг ко мне.

Хана тихо сказала:

— Милорд, в южной кладовой найден ящик Академии с пустыми флаконами, помеченными именем Миры.

Рейнар замер.

Вот теперь его страх получил направление.

— Что?

— Тридцать семь флаконов, — сказала я. — Под печатью Академии и меткой Вейров.

На секунду в коридоре стало так тихо, что я услышала, как за дверью кто-то плачет без голоса.

Мира.

Рейнар резко повернулся к стражникам:

— Впустить.

И отступил.

Лазарет крови оказался круглой комнатой без окон.

Стены — чёрный камень с серебряными жилами. В центре — низкая белая кушетка, вокруг неё семь металлических стоек с подвешенными чашами, нитями, маленькими зеркалами и тонкими пластинами, похожими на лезвия. В воздухе висел густой запах трав, воска, крови и чего-то сладковатого, вызывающего тошноту.

На кушетке лежала Мира.

Маленькая, почти прозрачная, с раскинутыми белыми волосами. Её губы посинели. Руки подрагивали. На шее, чуть ниже уха, проступила тонкая серебряная линия — такая же, как на её запястье, только ярче.

Возле кушетки стояла женщина в белом.

Аврелия Вейр.

Я уже видела её в Академии, но здесь она казалась ещё опаснее. Там она была частью рода, частью зала, частью процедуры. Здесь — хозяйкой жизни и смерти. Белые рукава были идеально чистыми, хотя рядом лежал ребёнок с кровью у виска. Лицо спокойное, мягкое, почти материнское.

Всё в ней говорило: я знаю, что делаю.

И именно поэтому мне стало страшно.

Эриан стоял у изголовья. Белый как мел, злой, стиснувший зубы. Он держал руку сестры так, будто мог удержать её в мире силой пальцев.

— Выйди, наследник, — сказала Аврелия.

— Нет.

— Твоё состояние тоже нестабильно.

— Мне всё равно.

Рейнар шагнул к сыну.

— Эриан.

Мальчик вздрогнул, но не отпустил Миру.

Я подошла ближе.

Аврелия повернула голову.

— Леди Морр. Как неожиданно.

Голос у неё был мягкий.

Слишком.

— Мне тоже не нравится, — сказала я. — Но день вообще богат на неприятные открытия.

Её взгляд опустился на мой браслет.

— Ваше присутствие может ухудшить состояние ребёнка.

— Чем именно?

— Эмоциональным воздействием. Мира чувствительна к вашей печати.

— К моему браслету она реагирует сильнее, чем ко мне.

Аврелия улыбнулась.

— Вы не различаете печати, дитя моё.

— Зато различаю приступы.

Рейнар резко посмотрел на меня.

— Что вы видите?

Вопрос был почти приказом.

Но всё же вопросом.

Я подошла на шаг ближе, осторожно, чтобы не напугать Миру. Девочка была без сознания или почти без. Ресницы дрожали. Дыхание частое, поверхностное. Кожа влажная, холодная. Вены на запястье слишком тёмные. Рядом на маленьком столике стоял флакон с мутной серебристой жидкостью.

Такой же формы, как те пустые.

— Когда началось? — спросила я.

Аврелия ответила первой:

— Несколько минут назад. У наследницы периодический резонанс крови по линии Вейр. Это наследственная слабость, к сожалению, осложнённая северной магией Морров.

Слишком гладко.

— Я спрашивала не диагноз. Симптомы.

Аврелия посмотрела на меня ласково.

— Вы не обучались целительству.

— Поэтому задаю простые вопросы. Когда началось? Что было перед приступом? Что ей давали? Ела ли она? Пила? Было ли носовое кровотечение? Потеря сознания? Судороги? Температура?

В комнате стало очень тихо.

Эриан первым ответил:

— Она была в детском крыле. Рисовала. Потом сказала… — он запнулся. — Не сказала. Показала, что болит горло. Потом упала.

— Ей что-то давали?

— Ночной отвар, — сказала старшая сиделка у стены. Полная женщина с красными руками. — Как велено.

— Кем велено?

Сиделка посмотрела на Аврелию.

— Лекарская схема утверждена Академией, — мягко сказала та.

— Сколько?

— Дозировка рассчитана по крови наследницы.

— Сколько?

Аврелия чуть наклонила голову.

— Леди Морр, вы вмешиваетесь в процедуру, которой не понимаете.

— Да. Потому что ребёнок лежит синяя, а вы собираетесь дать ей ещё вот это.

Я указала на флакон.

Рейнар повернулся к Аврелии.

— Что это?

— Стабилизатор крови. Он снимет откат.

— Она его уже получала сегодня? — спросила я.

Сиделка молчала.

Эриан сказал:

— Утром. И после завтрака. Когда её привели от… — он осёкся и посмотрел на меня с ненавистью. — После того как она вернулась.

То есть после встречи со мной.

Удобно.

Очень удобно.

— Три дозы за день? — спросила я.

Аврелия спокойно ответила:

— В периоды обострения допустимо.

— Кто проверял реакцию после второй?

— Леди Морр…

— Зрачки смотрели? Дыхание? Пульс? Температуру? Цвет губ? Дрожь усилилась до или после лекарства?