Экс-патриот

Я выскользнул из марева вечерних городских огней, фары прорезали наползающую на шоссе темноту. Первая остановка на заправке с ярким неоном.

Чашка кофе прогнала зябкость ночи. Вокруг тишина и светящиеся фары редких машин.

Дорога была монотонной, как мои мысли, и текла бисером огоньков сквозь темень высоких лесов.

Ещё пара остановок – чтобы не уснуть, и сквозь пелену рассвета проступила стальная дуга моста, переброшенная через холодные воды залива.

На острове уже в разгаре было утро. Дорога сузилась, петляя между полями и фермами. Я снизил скорость созвучно местному ритму жизни. Город моего детства встретил меня уютными улочками и запахом солёного ветра.

Первым делом в полицию – сообщил о месте проживания, как полагается поднадзорному службы. После этого отправился домой.

Отец не стал приставать с расспросами о причине моего нежданного приезда. Дал постельное бельё и предложил перед сном принять душ. Спросил, когда меня разбудить и что я буду есть на завтрак.

Сон успокоил – и впервые за долгие месяцы принёс отдых.

Отец растолкал меня. Ко мне не сразу вернулось ощущение реальности происходящего. Мы пошли завтракать, хотя время было обедать. Он забронировал столик в «Кладдах» – ресторане его старинного приятеля.

На закуску мы заказали устрицы, и пока их несли, я вывалил на отца всю свою нынешнюю жизнь.

– Отец, у меня проблемы на службе. Последняя командировка оказалась провальной, думаю, что в ходе разбирательства будет установлена моя вина. А ещё я развожусь с Эммой.

Он посерьёзнел и на минуту ушёл в себя. После этого позвал официанта и заказал пару стопок водки.

Мы выпили и помолчали.

– Эмма уходит от тебя из-за проблем на работе?

– Нет, это я ухожу от неё. Она мне изменила. Про мои проблемы она не знает. И тебе я о них не должен был говорить.

Нам принесли дюжину устриц на льду с лимоном и соусами.

– Что ты собираешься делать? – продолжил расспросы отец.

– От меня сейчас мало что зависит. Будет расследование. В худшем случае я пойду под суд. Но это вряд ли. А вот со службы меня, скорее всего, попрут.

– Ты думал о том, что будешь делать после отставки? Ты же знаешь, я всегда мечтал передать свой бизнес тебе.

– Ты торопишь события, отец. Я не был бы так уверен, что меня отпустят в отставку. Даже в случае негативной оценки результатов скорее всего, меня просто задвинут в дальний угол на бумажную работу. И я ещё пару лет не смогу распоряжаться собой по собственной воле. Нужно будет отсидеться, пока эту историю не сдадут в архив.

Отец снова задумался, а затем спросил:

– Как твоё здоровье? Ты плохо выглядишь.

– Не переживай. Просто очень устал.

На горячее мы оба заказали омаров. Водка сделала беседу менее напряжённой.

Затем мы перешли на местные сплетни. Отец рассказал про моих сверстников, с которыми я много лет не поддерживал отношения, объясняя это условиями службы. Они давно уже стали мне чужими. Я не прерывал отца, но в это время думал о своих проблемах.

Закончив обед, мы буквально через дверь переместились в ирландский паб «Старый Дублин». Там за кружкой пива погрузились в личные воспоминания, окончательно согревшие мою душу. За этим теплом я и приехал.

―

17

Мы редко обсуждали с отцом прошлое. Даже прожитое вместе уходило в тень лет молча. Но в тот день я решил раздвинуть крону своего генеалогического древа.

– Отец, расскажи о наших корнях. Кто ты по происхождению?

– Не знаю, чего это ты вдруг начал задавать такие вопросы. Раньше ты семьей не интересовался.

– Видимо старость. Так кто ты? Кем себя ощущаешь?

– Я француз по рождению, эмигрант и сын репатрианта. Твой дед Жан Алдер перед Второй мировой войной приплыл с семьёй из Англии как французский репатриант и поселился в Бордо.

– Но наша фамилия явно не французская.

– Возможно её дали Жану по рождению, ведь он появился на свет в лондонском Сохо. Мне попадались какие-то бумаги, в которых его фамилия была то ли Олье, то ли Ольяр. Путаная история.

– Я так и не понял, кем ты себя ощущаешь.

– В детстве я об этом не задумывался. Для французов мы были англичанами, а в тамошней английской общине нас признавали за французов.

– Что стало с дедом, когда Францию захватили немцы?

– Он был участником сопротивления. Наград не заслужил, но и сотрудничеством с оккупантами честь фамилии не опорочил.

– Жаль я его не знал, он умер до моего рождения. А бабушку помню. Её звали Анна.

– Да. Она русская по происхождению, дочь эмигрантов первой русской волны, француженка по рождению.

– Мне один раз довелось расспросить её о деде. Я был ещё ребёнком, поэтому, возможно, путаю. Но она почему-то называла деда Джоном. В общем, истоки моей семейной саги очень запутанные.

– Это точно. Но история твоих родителей надеюсь не столь туманна, – Отец рассмеялся. – Я, твой отец – Анри Алдер родился в Бордо и был единственным ребёнком Жана и Анны. Ты, наверное, понимаешь, что у мальчика, рождённого в небогатой семье и без связей, мало шансов для успешного будущего. Поэтому я выбрал службу в Иностранном легионе.

– Это я помню. Видел твои фотографии в форме. Но подзабыл, как ты познакомился с мамой.

– Во время выполнения одного из заданий в Алжире. Мы с друзьями забрели в местную кофейню. Там уже сидела группка американских студентов. Среди них была и Дениз – твоя мама. Для неё французский был вторым родным языком. Мы разговорились.

– А как её туда занесло?

– Они на каникулах отправились в Европу, и кто-то их подбил на неделю слетать в Алжир. Тогда там было спокойно.

– Но вы же были совершенно из разных миров! Как вообще мог состоятся этот союз?

– Мы любили друг друга. По-настоящему. Поэтому все остальное не имело значения.

– Что ты знал про неё, про её семью?

– Мне это было не важно, а она сама не рассказывала. Я и потом с ними мало общался. Мы с ними чужие люди. А ты мог бы сам восстановить связи, а не меня расспрашивать.

– Я их никого не знаю. И живы ли… Потом, как-нибудь.

Отец скривил губы и развел руками. Но промолчал.

– А что было потом? – продолжил я расспросы.

– Родился твой брат. А когда родился ты, я оставил службу и эмигрировал в Америку. Мы решили обосноваться во франкофонной провинции5[5]. Когда я перебрался в Америку, дела быстро пошли в гору. Сейчас моя консалтинговая фирма оперирует на двух континентах. Согласитесь, совсем неплохо для островитянина, – он подмигнул.

Мы выпили и замолчали. Видимо думали об одном.

Накануне моего тринадцатого дня рождения во время рождественских праздников мама погибла в авиакатастрофе.

Я очень остро ощущаю, как это навсегда ранило отцовское сердце.

После смерти Дениз Анри переселился на остров, никогда больше не праздновал Рождество и избегал каких-либо компаний в эти праздничные предновогодние дни.

Следуя нашей давней традиции, в конце года я не беспокою его своим вниманием, но поздравляю с русским Рождеством.

Отец так больше и не женился, а рядом с ним никогда не было постоянной женщины. Не скажу, чтобы это меня раньше сильно расстраивало, но с приближением его старости я стал беспокоиться по поводу его одиночества.

Я плохо помнил маму, поэтому все же решился задать важный для меня вопрос:

– Чем тебя покорила мама?

– Красивая улыбчивая девушка с лёгким характером… Умная и ответственная… У нее был чудесный голос… Она нравилась многим. Но мне больше всех.

Видимо ему пришлось за неё побороться. Но она выбрала отца. Зная его, могу предположить, что её влекла его мужественность, уравновешенность и рассудительность. А ещё женщины чутко улавливают в характере мужчин нацеленность на успех, как у моего отца.

Отец погрустнел. Сделал большой глоток пива. Почти шёпотом пробормотал:

– Мне её очень не хватает.

– Мне тоже, – я положил ему руку на плечо. – Но мне легче. У меня всегда был ты.

После гибели Дениз, отец всё своё свободное время посвятил моему воспитанию и образованию. Наверное, это был его способ справиться с горем потери.

Смерть матери сделала меня замкнутым, и поначалу я дичился этой отцовской опеки. Но по прошествии года или двух наши отношения устоялись, прежде всего вследствие его терпения и настойчивости.

В более зрелом возрасте я уже чувствовал, что сам процесс моего воспитания, а главное – его результат, доставлял ему удовлетворение.

Благодаря отцу я свободно владею тремя языками и ещё двумя на бытовом уровне, обладаю глубокими естественнонаучными знаниями и достаточными для дальнейшего развития в гуманитарных науках.

Кроме того, он дал мне отличную физическую подготовку, обучил единоборствам и стрельбе. Но главное не это.

Главное – он научил меня думать.

– Отец, спасибо тебе за всё, – я крепко сжал его руку в своих.

―

18

Проснувшись поздно утром, я сел завтракать в одиночестве. Отец уже ушёл на работу и не смог составить мне компанию.

Звук на телефоне был выключен со вчерашнего дня, поэтому я обнаружил кучу пропущенного. Сообщения и звонки от Эммы – оставил без ответа. Референт отдела ожидаемо информировала о назначенной через неделю серии встреч. Я подтвердил свою явку. Незнакомые номера проигнорировал.

Прихватив ключи от виллы отца, как мы с ним и условились, я отправился в Акадию, собираясь там разобраться со своими вещами и провести неделю отпуска в полном уединении. Если позволит погода, я рассчитывал на катере отца сходить на рыбалку в залив, а может быть, и выйти в океан.

В районе парка я повернул налево, чтобы проехать мимо своей школы, но, увидев её за парковкой, не испытал никакой ностальгии. Добавил скорости, и уже через четверть часа, свернув за мостом вдоль береговой линии, добрался до «Дедушкиного посёлка».

Загородная резиденция встретила меня промозглой сыростью. Всё, включая воздух, было пропитано солью и меланхолией ранней весны.

Я растопил камин, хлопнул коньячку, и жизнь заиграла новыми красками. Сначала я выгрузил из машины свой нехитрый скарб, а потом долго бродил по комнатам, вспоминая детство. Когда набрёл на книжный шкаф, то залип на старой зачитанной книжке Джона Брэйна «Путь наверх». Я прочёл её в то лето, когда впервые влюбился. В памяти всплыли лица и эпизоды тех лет.

Первые два дня я провёл абсолютно без всякого смысла. Спал, читал, пил, гулял… И так по кругу. Издали видел соседей, они заметили меня тоже, но попыток общения ни они, ни тем более я не проявили.

Я наслаждался одиночеством, а когда был трезв, разбирал семейные артефакты – фотографии, документы, милые вещицы… Попадалось мамино. Я залип на её записной книжке. Ровный женский почерк, бытовые мелочи – голос из другого времени, когда все было просто и понятно.

Давно хотел расспросить знакомого психолога, о чём говорит привычка отца увозить всё памятное на виллу, а не хранить дома. А теперь и я поступаю так же со своими вещами.

Привезенное с собой я перенес в дом. Носимое – в шкаф, документы – в файлы, ненужное сжег на заднем дворе. Памятные вещицы, которые привозил из командировок и называл трофеями, я расставил на полки и стол в своей комнате. Связанное с Эммой сгреб в одну коробку и задвинул в дальний угол.

К вечеру второго дня я заскучал от безделья и начал собираться на рыбалку.

―

19

Я вышел из дома ещё затемно. До причала дошёл, подсвечивая фонарём. Запустил двигатель отцовского катера и отчалил. На море стояло безветрие и легкая зыбь.

Я направил катер на середину залива. Изорванные, как клочки серой бумаги, облака пытались придавить хмурое утреннее небо к воде. Между ними можно было разглядеть остатки звёзд, а на западе – огромную красную Луну, спускающуюся к горизонту. Она отражалась в чернильных водах залива, разбиваясь на миллиарды живых осколков.

Тёмная береговая линия растворилась во влажном предрассветном воздухе, пахнущем океаном. И я пропал между мирами. Только шум двигателя связывал меня с реальностью. Катер словно парил в пространстве безграничной воды.

Я заглушил двигатель. В полной тишине был слышен плеск волн о борт катера и отрывистые крики чаек.

Облака расступились, открывая огромный диск Луны с наползающей на неё тенью. Ровный край тьмы неумолимо гасил красное сияние. На востоке заискрились первые отблески Солнца, окрашивая горизонт в оранжевые тона.

Заворожённый этим космическим зрелищем, я потерял ощущение времени, которое полностью подчинилось ритму движения небесных тел.

Серп Луны сжимался и тускнел, пока не исчез, полностью растворившись в рассветном небе. Солнце робко появилось над горизонтом.

В тот же миг тень Земли начала сползать с лунного диска, но прежней яркости уже не было. Луна растворялась в первых солнечных лучах, пока не исчезла полностью. Я не успел понять, что произошло раньше, провалилась ли она за горизонт, или Солнце затмило её своим светом.

Не заметно прошли почти четыре часа. Небесный танец лунного затмения наполнил меня оптимизмом предрешённости.

Все события, включая страдания, являются частью предопределённого вселенной разумного плана. Принимая неизбежное и понимая его необходимость в общей гармонии мира, мы обретаем свободу от страданий.

И чтобы ни происходило в этом мире, Солнце и Луна будут сменять друг друга на небосводе.

С нами или без нас – этот мир вечен.

Пришла пора вспомнить о цели моей морской прогулки. Я несколько раз закинул спиннинг, но, кроме мелкой скумбрии и одного окуня, ничего не добыл. Хорошего улова в заливе ожидать не стоило. А погода была подходящей для выхода в океан.

Я завёл мотор и направил судно в устье пролива между двумя песчаными отмелями.

Океан встретил меня высокой волной и встречным северным ветром. Лицо сразу же задубело, а сырость проникла под куртку. Преодолев прибой и сориентировавшись по курсу, я решил порыбачить.

Поменяв снасти на троллинг6[6], я подцепил в качестве наживки одну из пойманных скумбрий и малой скоростью двинулся вдоль берега в надежде поймать палтуса. Прошёл час, у меня не было ни одной поклёвки, и я повернул на обратный курс. Уже виднелся вход в залив, когда удилище натянулось.

Меня мгновенно захватил азарт!

Осторожно подтягивая добычу, я подготовил перчатки и крюк с тельфером7[7]. Несколько минут борьбы с рыбой, и вот в воде уже показался её силуэт.

Я не поверил своим глазам: в это время голубой тунец крайне редко встречается в Северной Атлантике, он уходит в тёплые воды. Но всё же это был тунец и впечатляющих размеров – около трёх центнеров. Я пожалел, что не спросил у отца, есть ли у него лицензия.

Я подтянул морду рыбины поближе и, заглянув в её глаза, несколько секунд наслаждался триумфом победы. Потом обрезал леску ножом и дал ей свободу. Я не мог подставить отца.

―

20

Перед отъездом я весь день провёл с отцом. С утра было солнечно и тепло. Мы расположились на заднем дворе и развели огонь в барбекю. Компанию нам составил отцовский пёс Черри. С собой взяли овощи, немецкие сосиски и курицу. В качестве выпивки – пиво «Александр Китс».

Я не запомнил всё переговоренное – темы возникали сами и перетекали одна в другую.

Это был самый длинный разговор с отцом за всю мою жизнь. Начал отец с обсуждения моего предстоящего развода. Чувствовалось, что это беспокоит его больше всего.

– Я не спрашиваю тебя о том, что у вас произошло с Эммой, но мне важно понимать, насколько ты уверен в своей оценке того, что ты называешь изменой.

– На все сто… К сожалению.

– Не принимай сказанное мной в качестве совета, сын, но жизнь – сложная штука, и то, что нам кажется важным сегодня, завтра может оказаться абсолютно никчёмным, – отец запнулся, пытаясь переступить через внутренний запрет.

– Мы никогда с тобой не обсуждали смерть твоей мамы. И видит Бог, я хотел бы унести это с собой в могилу.

Увидев, как округлились мои глаза, он добавил с ехидцей:

– Я рассчитываю этак лет через сто… Но, видимо, всё же стоит поговорить об этом сейчас.

Мы сидели в шезлонгах, укрывшись пледами, потягивая пиво из бутылок.

Он сделал большой глоток и продолжил:

– Перед той трагедией мы собирались расстаться с твоей мамой. У меня тоже были для этого веские причины… Как минимум её работа.

– И чем тебе не угодила её работа? Она, как я помню, летала стюардессой на внутренних линиях?

– Подробностей не будет.

Повисла пауза, а потом отец снова заговорил:

– Я просто хотел сказать, что сейчас я всё бы отдал, чтобы вернуть твою маму, или хотя бы чтобы она была жива. И мне было бы плевать на любые её безрассудства. В нынешнем своём понимании жизненных ценностей я иначе трактую такие понятия, как преданность и измена. Преданность – это не отказ от личной свободы, а готовность поступиться своими интересами ради интересов партнёра, отстаивание его интересов, как своих. А в молодости мы на всё смотрим исключительно через постель.

Отец поставил бутылку, поднялся и пошевелил угли. Вернувшись, он закончил свою мысль:

– Отношения полов – непростая работа. Не знаю, как это устроено у педиков и лесбиянок, но думаю, ещё сложнее. Но вот какую систему в этих отношениях выявил я. В молодости они строятся в основном на сексуальном влечении. В более зрелом возрасте важнее становится единство ценностей. А на излёте жизни – надёжность и взаимное доверие. Может быть, поэтому есть два срока, на которые приходятся пики разводов. Просто люди просыпаются в какое-то утро, а на соседней подушке чужой тебе человек, с кем тебя объединяет только секс.

Я задумался над сказанным, примеряя на себя.

Что нас объединяло с Эммой, кроме секса?

Да, наверное, ничего. Может быть, поэтому так больно было видеть, как рушится то единственное, что служило фундаментом наших отношений.

Уже за столом, под мясо, мы добрались до работы.

Отец начал разговор издалека:

– Как-то у меня был в жизни период, когда я пытался разобраться в религии, философии, психологии и всём том, вокруг чего крутится рефлексия человека, вся гамма наших переживаний и чувств. Есть механистический подход, утверждающий, что мы такие же животные, как и они.

Отец погладил Черри, сидевшего рядом.

– И что в основе наших реакций лежит банальная органическая химия. Но всё же мне кажется, что человек, оставаясь животным, много сложнее. Мы можем преодолевать свои инстинкты и рефлексы. Именно это отличает нас от них. Мы можем управлять своей жизнью, а они нет. Я не религиозен, но главное, что вынес из изучения жизнеописаний пророков Иисуса, Мухаммеда, Будды… – человек свободен в своём выборе. Мы никому ничего не должны, кроме самих себя. А себе мы должны только одно – быть счастливыми. Так выпьем за счастье!

Мы чокнулись бутылками, и отец перешёл к моей проблеме:

– Я так думаю, что твоя тёмная полоса на службе скоро закончится. Переживать о произошедшем – самое глупое, что ты сейчас можешь делать. Бессмысленно тратить свои нервы на то, что нельзя изменить. Лучше задумайся о будущем. Что тебе нужно для счастья? Только об этом имеет смысл думать. А делать – только то, что ведёт тебя к счастью.

Наверное, отец был прав, но пока я вряд ли смогу воспользоваться его советом. Приняв присягу, я впереди личного счастья поставил патриотизм – службу своей стране. Однако переживать действительно не имеет смысла.

Делай, что должен, и пусть будет, что будет.

День уже клонился к закату, когда мы перебрались в дом. С нами ушёл со двора и Черри.

Когда отец уходил на работу, пёс всегда предпочитал дому улицу, у него там было много важных дел – облаять проходящих мимо чужаков, поохотиться на мышек, пометить территорию…

Но сейчас он был полноправным участником беседы. Завалившись набок между камином и столом, он пристально наблюдал за нами, пока его не сморило.

Глядя на седую морду Черри, я вспоминал, как щенком-подкидышем он попал к моему отцу. Быстротечность времени не радовала. Возраст отца давно уже перевалил за экватор, и в каждый свой приезд я замечал новые признаки его старения. Сочувствие к этому сильному и самодостаточному человеку впервые сжало моё сердце.

Пытаясь понять истоки этого чувства, я осознал, что переживаю не за него, а за себя. Я как бы смотрел в зеркало и видел своё будущее. Одиночество и старость – невесёлая компания.

– Отец, ты о чём-либо жалеешь в своей жизни?

– Странный вопрос… Сожаление – это самое бессмысленное занятие, которому может предаваться человек. Если меня что-то не устраивало в моей жизни, я это менял. А о своих решениях я никогда не жалел, даже если ошибался. Ведь это были мои решения. Об ошибках нужно не переживать, а исправлять их.

– Но ведь было что-то не зависящее от тебя, из того, что называют обстоятельствами непреодолимой силы.

– Об этом жалеть вообще бессмысленно. О данностях судьбы волноваться могут только люди с нестабильной психикой. Такие плачут даже по героям мыльных опер. А я принимаю жизнь такой, как она есть. Если в этой не повезёт, в следующей будет лучше, – отец широко улыбнулся, обнажив белые ровные зубы.

Уже перед сном я спросил отца:

– Ты не хочешь перебраться ко мне?

– К тебе – это куда?

Мы одновременно рассмеялись.

Рано утром я уехал. Отца будить не стал, оставил ему записку с благодарностью за совместно проведённое время.

―

21

Я поселился в отеле «Брукстрит». Как-то довелось играть на их поле в гольф. Запомнились их бесплатная парковка и хороший ресторан.

Неделя в офисе началась с допросов. Назывались они совещаниями, но выглядело это в лучшем случае как «зашкуривание». Так мой сокурсник по учебному центру службы, называл беседы с инструкторами.

Нынешние совещания проходили в разных составах и в разных комнатах, но всегда была стеклянная стена с односторонней прозрачностью и предупреждение о видеозаписи. Я ощущал себя каким-то подопытным кроликом.

Задавались в основном вопросы про последнюю операцию. Обставлялось это как рутинное заполнение опросника. Но больше походило на психологическую диагностику с целью влезть мне в мозги. Моё мнение по поводу причин провала тоже спрашивали, но складывалось впечатление, что оно никого не интересовало.

Спустя три дня меня отправили на полиграф. Возникает странное чувство – ты знаешь, что это часть протокола, но всё равно ощущаешь недоверие к себе.

Тебя учили обманывать эту машину, но результаты проверки могут послужить основанием для обвинения.

Ты можешь отказаться от его прохождения, но этот факт будет восприниматься как признание вины.

Полиграфолог – ухоженная женщина средних лет с доброжелательным выражением лица – пригласила меня раздеться до пояса, снять обувь и носки. Потом обмотала меня своими холодными резиночками и проводками и начала объяснения.

Я знал весь этот процесс – мы проходили его во время спецкурса. Поэтому я слушал без особого внимания.

Сейчас она должна убрать влияние факторов, не относящихся к провальной операции, чтобы мои личные переживания не исказили результаты исследования. Если в детстве я воровал, писался в постель или, скажем, убил кого-то во время спецоперации – это не должно отразиться на моих реакциях.

Она прошлась по очень разным темам – от личных отношений с коллегами до политики. Объяснила, что они не важны, и если я захочу, то могу не отвечать на вопросы, которые их затрагивают.

Пока дама морочила мне мозги, её ассистент – высокий и худосочный молодой человек – возился с приборами, что-то настраивая.

Полиграфическое исследование – своего рода анкетирование: мне задают вопрос, я без задержки должен ответить на него односложно: «да» или «нет».

Вопросы в основном глупые и повторяющиеся, поэтому спустя час мозги плывут, и начинаешь отвечать, не думая. А вот тут и происходит самое интересное.